- -
- 100%
- +
– Что предлагаете? – спросил он.
– Ехать, – коротко ответила Волошина. – Неофициально, под видом плановой проверки. Взять с собой минимум людей. Никого не предупреждать. Появиться внезапно. И начать копать.
– А если там действительно всё так, как описано? Если круговая порука – не фигура речи, а реальность?
– Тогда нам придется туго. Но выбора нет. Если это письмо правдиво, там каждый день гибнут люди. А мы здесь сидим и думаем.
Ветров встал, подошел к окну. Москва просыпалась под серым ноябрьским небом. Где-то там, за горизонтом, лежал Приозерск. Маленький город, о котором он никогда не слышал. Город, где врач-убийца носит маску спасителя, а те, кто должен защищать закон, прикрывают преступления.
Он обернулся к Волошиной.
– Готовьте документы. Через три дня вылетаем. И, Елена Дмитриевна…
– Да?
– Если этот Корзухин действительно то, что о нем пишут, я его лично за решетку упеку. Чего бы мне это ни стоило.
Волошина кивнула и вышла. А Ветров еще долго смотрел в окно, думая о том, что ждет их в этом забытом Богом городе. Он не знал, что очень скоро его слова станут пророческими. Что борьба с системой окажется тяжелее, чем он предполагал. Что на кону будут не только карьера и свобода, но и жизнь.
Но он был готов. Потому что иначе нельзя.
Самолет Москва – Приозерск совершал рейс раз в три дня. Маленький «Сухой Суперджет» с обшарпанными креслами и вечно неработающим кондиционером трясло на воздушных ямах так, что пассажиры, привыкшие к местным авиалиниям, бледнели и хватались за подлокотники.
Арсений Григорьевич Ветров летел спокойно. За годы работы в Следственном комитете он привык к командировкам в такие дыры, куда и аисты не залетают. Приозерск на их фоне выглядел даже прилично: областной центр, полмиллиона населения, несколько заводов, университет, театр. По документам, которые он изучил перед вылетом, город считался вполне благополучным. По документам.
Рядом с ним, у иллюминатора, сидела Елена Дмитриевна Волошина. Ветров украдкой наблюдал за ней. Она смотрела вниз, на проплывающие под крылом бескрайние снежные поля, и о чем-то напряженно думала. Тонкие пальцы машинально перебирали край планшета, в котором лежали распечатки анонимного письма и результаты первичного анализа.
Ветров знал Волошину по совместной работе всего два года, но уже успел оценить ее уникальные способности. В Главном управлении криминалистики СК ее считали лучшим специалистом по медицинским делам. Она не просто знала, как должны выглядеть правильно оформленные истории болезни – она чувствовала фальшь на интуитивном уровне. Ее заключения по лингвистическим экспертизам не раз становились основой для приговоров в самых сложных делах о врачебных ошибках, которые на самом деле ошибками не были.
– Волнуетесь? – спросил он, чтобы нарушить молчание.
Волошина обернулась, чуть улыбнулась.
– Не волнуюсь. Просчитываю.
– И что насчитали?
– То, что нам здесь не обрадуются. Смотрите, Арсений Григорьевич. Письмо пришло анонимно, но с точными данными. Значит, источник внутри. Если источник внутри, значит, есть, кому сливать информацию. Местные, скорее всего, уже знают, что мы вылетели. У них есть свои люди в Москве?
– Вряд ли. Но у них есть служба безопасности аэропорта, дежурные в администрации, знакомые в транспортной полиции. Отследить прибытие двух московских чиновников – не проблема.
– Вот именно. Поэтому нас встретят. Вопрос – как?
Ветров усмехнулся.
– С цветами и хлебом-солью, Елена Дмитриевна. С хлебом-солью и фальшивыми улыбками.
Аэропорт Приозерска встретил их пронизывающим ветром и мелкой снежной крупой, колючей, как песок. Пока спускались по трапу, Волошина зябко повела плечами – московское пальто оказалось слабовато для местных морозов.
В здании аэровокзала, маленьком и обшарпанном, их действительно ждали. Встречающая делегация выглядела внушительно: трое мужчин в дорогих пальто с каракулевыми воротниками и одна женщина в норковой шубе, с застывшей профессиональной улыбкой на лице.
Впереди стоял грузный мужчина с тяжелой челюстью и глазами, спрятанными за дорогими очками в черепаховой оправе. Владислав Андреевич Соболев, прокурор Приозерской области. Рядом с ним, чуть поодаль, маячил сухощавый брюнет с цепким взглядом – Марат Хасанович Алиев, руководитель Следственного управления СК по области. Женщина в норках оказалась пресс-секретарем губернатора – для протокола, как пояснили потом.
– Арсений Григорьевич! Елена Дмитриевна! – Соболев шагнул навстречу, широко раскинув руки для объятий. – Добро пожаловать на Приозерскую землю! С приездом!
Ветров вежливо, но сдержанно пожал протянутую руку. Рука у Соболева была мягкой, влажной и какой-то слишком уж дружелюбной.
– Здравствуйте, Владислав Андреевич. Не ожидал таких почестей. Мы с плановой проверкой, без помпы.
– Что вы, что вы! – Соболев картинно всплеснул руками. – Москва к нам с проверкой – это событие! Мы обязаны встретить, показать, рассказать. Марат Хасанович, подтвердишь?
Алиев кивнул, коротко улыбнувшись одними губами. Глаза его оставались холодными, изучающими.
– Арсений Григорьевич, рады видеть коллег из центра. Давно к нам москвичи не заглядывали. Надеюсь, останетесь довольны нашей работой.
– В этом и цель проверки, – сухо ответил Ветров. – Оценить качество работы.
Повисла неловкая пауза. Соболев переглянулся с Алиевым, но оба тут же отвели глаза.
– Ну что ж, тогда в город? – бодро предложил прокурор. – Машины поданы. Разместим вас в лучшей гостинице, «Центральная». Вечером, может, поужинаем вместе, обсудим планы?
– Благодарю, – Ветров взял свой чемодан. – Но у нас график плотный. Сразу по приезде приступим к изучению документов. Елена Дмитриевна?
Волошина молча кивнула, наблюдая за лицами местных чиновников. Реакция на слова Ветрова была мгновенной. У Соболева чуть дернулся уголок рта. Алиев нахмурился, но быстро взял себя в руки.
– Как скажете, – развел руками Соболев. – Работа прежде всего. Мы лишь хотели проявить гостеприимство.
– Гостеприимство оценим позже, – отрезал Ветров и направился к выходу.
Гостиница «Центральная» оказалась именно такой, как и предполагала Волошина: типовой советский долгострой, облагороженный евроремонтом, но сохранивший неубиваемый дух казенного учреждения. Толстые стены, высокие потолки, скрипучие полы и запах – смесь старой мебели, табака и дешевого освежителя воздуха.
Их поселили на четвертом этаже, в номерах люкс, явно предназначенных для высоких гостей. Волошина, оставшись одна, первым делом проверила номер на предмет прослушки. Старая привычка, выработанная годами работы по особо важным делам. Ничего явного не обнаружилось, но это ровным счетом ничего не значило – современные средства съема информации с руки не обнаружишь.
Она подошла к окну. Внизу простиралась главная площадь города с обязательным Лениным, заснеженным и укутанным в деревянный короб до весны. За площадью виднелись крыши административных зданий, а дальше, в серой дымке, угадывались корпуса областной больницы. Той самой.
Мысль о больнице заставила сердце биться быстрее. Где-то там, в этих стенах, каждый день вершится неправедный суд над живыми людьми. Где-то там ходит по коридорам человек, для которого смерть пациента – лишь строчка в финансовом отчете. И где-то там, возможно прямо сейчас, рискуя всем, находится автор анонимного письма – женщина, которая решилась на отчаянный шаг.
Волошина достала из чемодана ноутбук, подключилась к защищенному каналу связи. Через несколько минут на экране высветилось сообщение: «База данных областной больницы Приозерска. Доступ временный, 48 часов. Держите меня в курсе».
Она начала работать. Пальцы бегали по клавиатуре, выуживая из электронных архивов то, что должно было помочь понять масштаб трагедии.
Стук в дверь отвлек от работы.
– Да?
Вошла горничная – пожилая женщина с усталыми глазами и руками, красными от постоянного контакта с водой и моющими средствами.
– Извините, барышня, – сказала она, ставя на столик поднос с чайником и печеньем. – Чайку принесла. У нас в гостинице положено.
Волошина поблагодарила, но женщина не уходила. Стояла, переминаясь с ноги на ногу, словно хотела что-то сказать, но не решалась.
– У вас всё хорошо? – спросила Волошина, внимательно глядя на нее.
Горничная оглянулась на дверь, шагнула ближе и зашептала:
– Вы из Москвы, да? Из прокуратуры?
– Допустим.
– Я это… я ничего не знаю, – зачастила женщина. – Но вы аккуратнее тут. Город маленький, все друг друга знают. А гостиница… тут каждый шорох слышно. И номера убирают, когда гостей нет. Поняли?
Волошина смотрела на нее в упор.
– Кто вас прислал?
– Никто! – испуганно отшатнулась горничная. – Сама. Просто… у меня брат в этой больнице лежал, в кардиологии. Год назад. Тоже умер. Хороший врач был, говорили… а мы так и не поняли, отчего. Молодой еще, сорока не было. Сердце, сказали. А я думаю… может, и неправда. Может, и его… как ту женщину, про которую вы приехали…
Она замолчала, поняв, что сказала лишнее.
– Откуда вы знаете, про какую женщину я приехала? – тихо спросила Волошина.
Горничная побелела.
– Ниоткуда. Я ничего не знаю. Простите, мне работать надо.
И выскочила за дверь, прежде чем Волошина успела задать следующий вопрос.
Вечером они встретились в номере у Ветрова. Волошина пересказала разговор с горничной.
– Значит, слухи уже пошли, – констатировал Ветров. – Город маленький, да. Но информация слишком конкретная. «Про ту женщину». Кто-то слил, что мы именно по делу Гореловой.
– Соболев? Алиев?
– Или кто-то из их людей. Неважно. Важно, что местные уже готовятся. Завтра пойдем в прокуратуру, будем запрашивать материалы отказных дел. Наверняка всё будет красиво оформлено.
– Арсений Григорьевич, – Волошина помедлила. – У меня есть идея. Можно завтра, пока вы будете в прокуратуре, я съезжу в больницу? Официально, с запросом. Но не по Гореловой – по общим вопросам. Посмотрю на место, на людей. Может, удастся понять, кто наш информатор.
Ветров задумался.
– Рискованно. Если система действительно настолько закрыта, ваше появление всполошит всех. Корзухин может занервничать.
– Тем лучше. Нервный преступник ошибается быстрее.
– Хорошо. Но без самодеятельности. Только ознакомление с документацией, никаких допросов и давлений. Мы здесь, чтобы собрать доказательства, а не спугнуть дичь.
Волошина кивнула. Они еще час обсуждали план действий на завтра, а когда она вышла в коридор, часы показывали половину двенадцатого ночи.
Гостиница затихла. Только где-то внизу, в вестибюле, работал телевизор, да за стеной у соседей глухо гудел кондиционер. Волошина шла по длинному коридору к своему номеру и вдруг почувствовала спиной чей-то взгляд. Обернулась.
В конце коридора, в полумраке, стоял мужчина. Невысокий, плотный, в темной куртке и шапке, надвинутой на глаза. Стоял неподвижно и смотрел прямо на нее.
Волошина замерла на мгновение, оценивая расстояние до своего номера и варианты. Потом решительно шагнула вперед.
– Вам кого?
Мужчина не ответил. Развернулся и быстро исчез за углом лестничного пролета.
Волошина подошла к тому месту, где он стоял. На полу валялся скомканный листок бумаги. Она подняла его, развернула.
Там было написано от руки печатными буквами:
«НЕ ХОДИТЕ В БОЛЬНИЦУ ОДНИ. ТАМ ВСЕ СВОИ. ЕСЛИ ЧТО УЗНАЕТЕ – ПРИХОДИТЕ НА РЫНОК В СУББОТУ УТРОМ. СКАЖИТЕ ТЕТЕ ЗИНЕ, ЧТО ЗА САЛОМ. ВАС ПРОВЕДУТ».
Ни подписи, ни обратного адреса.
Волошина спрятала записку в карман и быстро зашла в номер, закрыв дверь на все замки.
Утро в Приозерске началось с мороза и солнца, непривычно яркого для ноября. Ветров и Волошина вышли из гостиницы в половине девятого. У подъезда их ждала служебная машина прокуратуры – черная «Волга» с водителем в штатском.
– Сами доедем, – отрезал Ветров. – Спасибо.
Они сели в такси и через пятнадцать минут были у здания прокуратуры – серой многоэтажки с колоннами, типичного образца сталинского ампира, но с современными стеклопакетами и системой охраны на входе.
Соболев встретил их лично, провел в кабинет, предложил чай, кофе. Ветров от предложений отказался и сразу перешел к делу.
– Владислав Андреевич, нам нужны материалы доследственных проверок по фактам смерти пациентов в областной больнице за последние три года. Все отказные дела.
Соболев округлил глаза.
– Все? Арсений Григорьевич, это ж сотни томов!
– Нам нужны только те, где фигурирует отделение кардиохирургии и фамилия Корзухина, – уточнила Волошина. – И, если можно, в электронном виде, для ускорения.
Соболев помедлил, на лице его мелькнуло что-то похожее на досаду, но он тут же взял себя в руки.
– Конечно-конечно. Марат Хасанович! – крикнул он в открытую дверь. – Распорядитесь, чтобы подготовили всё по запросу московских коллег.
Алиев, сидевший в приемной, поднялся, коротко кивнул и исчез.
– Пока готовят, может, осмотрите наш город? – предложил Соболев. – Краеведческий музей у нас замечательный, собор…
– Мы подождем здесь, – твердо сказал Ветров. – Работа прежде всего.
Наступила неловкая тишина. Соболев прошелся по кабинету, сел в кресло, постучал пальцами по столу.
– Арсений Григорьевич, Елена Дмитриевна, – начал он другим тоном, без прежнего подобострастия. – Давайте сразу расставим точки над i. Я понимаю, Москва есть Москва. Но у нас тут своя специфика. Мы работаем, преступность раскрываем, с областью взаимодействуем. Если у вас есть какие-то сигналы – давайте обсудим их по-человечески. Может, не надо ворошить то, что спокойно лежит?
Ветров посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом.
– Владислав Андреевич, вы хотите мне предложить закрыть проверку, не начав?
– Я хочу предложить сотрудничество! – Соболев повысил голос, но тут же сбавил тон. – Чтобы не тратить ваше и наше время. Поймите, у нас тут каждый год куча жалоб от родственников. Все хотят найти виноватого. А врачи, знаете ли, не боги. Ошибаются. Лечат как могут. И если за каждую ошибку сажать – кто работать будет?
– Если ошибка, то и вопросов нет, – спокойно ответила Волошина. – Мы именно это и проверяем: ошибки это или преступления.
– Ах, преступления! – Соболев усмехнулся. – Девушка, вы в своем уме? Врач, который полжизни людям отдал, – преступник? У нас Корзухин – гордость области. Он такие операции делает, что в Москве не всякий возьмется. И вы хотите его за решетку?
– Мы хотим установить истину, – поправил Ветров. – И прошу вас, Владислав Андреевич, не мешать нам это делать. Иначе разговор продолжим в другом месте.
Соболев осекся. Понял, что перегнул палку.
– Извините, – буркнул он. – Переживаю просто за наших врачей. Работа у них адская. Но раз надо – значит, надо. Получите свои документы. Копайте.
Документы принесли через час. Три картонные коробки, набитые папками. Ветров и Волошина устроились в пустом кабинете, предоставленном им на третьем этаже, и начали разбирать содержимое.
Работа закипела. Волошина листала дела с профессиональной скоростью, фиксируя в блокноте фамилии, даты, обстоятельства смертей. Ветров занимался юридической стороной – изучал постановления об отказе, искал процессуальные нарушения.
К обеду у Волошиной сложилась первая картина.
– Арсений Григорьевич, посмотрите, – она положила перед ним несколько дел. – Горелова Тамара Ивановна, смерть через четверо суток после операции. Диагноз: острая сердечная недостаточность. Но в истории болезни – несоответствия. Записи сделаны разными почерками, даты перепутаны. Описание операции – трафаретное, как под копирку. И главное: стент, который якобы поставили, американский, но в документах нет его номера партии.
– Могли не записать?
– Обязаны записать. Это расходный материал высшей категории, каждый стент на учете. А тут – пусто. Как будто его и не было.
Она взяла другое дело.
– Морозов Сергей Леонидович. Операция полгода назад. Стент поставили, через месяц – повторный инфаркт, экстренная операция, удаление тромба. Пациент выжил, но стал инвалидом, левая рука не работает. В истории болезни – та же картина. Нет номера партии стента. И приписка: «Интраоперационное кровотечение, несовместимое с продолжением манипуляций». Красивая формулировка, правда?
– Что она означает?
– Что врач не признает своей ошибки. Кровотечение – оно само, понимаете? Анатомическая особенность. Не я сосуд повредил – это у него сосуд такой хрупкий оказался.
Ветров нахмурился.
– Сколько таких?
– Пока пять. И это только за последний год. Если копнуть глубже – думаю, наберется десятка два-три.
Ветров откинулся на спинку стула, потер переносицу.
– Елена Дмитриевна, а есть способ доказать, что стенты были другие? Не те, что записаны?
– Теоретически – да. Если найти склад, где они хранятся. Если найти свидетелей, кто видел, что ставили на самом деле. Если… – она помедлила. – Если наш информатор согласится говорить.
Ветров кивнул. Он думал о том же.
– Ладно. Работаем дальше. А вечером… вечером подумаем, как выйти на контакт с тетей Зиной.
Пока Ветров и Волошина разбирали документы в прокуратуре, в областной больнице шла своя жизнь.
Родион Борисович Корзухин проводил плановый обход отделения. Шесть палат, двадцать пациентов. Каждому – улыбка, каждому – пара ободряющих слов, каждому – осторожное, но уверенное прикосновение руки. Он был само обаяние. Медсестры заглядывали ему в рот, пациенты млели, молодые интерны ловили каждое слово.
– Родион Борисович, а у меня после операции шов побаливает, – пожаловалась пожилая женщина из третьей палаты.
– Голубушка, – Корзухин присел на край кровати, взял ее руку в свою. – Это нормально. Мы же с вами живого человека резали, не манекен. Заживет – и боли пройдут. Вы главное – таблетки принимайте, которые я прописал. И гулять побольше, по коридору. Движение – жизнь.
Женщина закивала, счастливая, что сам Корзухин уделил ей внимание.
Он вышел в коридор, лицо его тут же изменилось. Улыбка исчезла, глаза стали холодными, колючими. К нему подошел главврач Лукин, отвел в сторону.
– Родион, у нас проблема.
– Какая?
– Москва приехала. Следователь из СК и прокурор-криминалист. Проверку начали. Уже документы из прокуратуры забрали, наши отказные дела.
Корзухин нахмурился.
– И что с того? У нас всё чисто.
– Чисто-то чисто, но мало ли. – Лукин оглянулся. – Соболев звонил, предупредил. Сказал, копают упорно. Особенно одну фамилию спрашивают – Горелова.
У Корзухина дрогнул уголок рта. Всего на секунду. Потом лицо снова стало непроницаемым.
– Горелова? Это которая умерла? Ну, умерла и умерла. Сердце, знаешь ли, не железное.
– Ты мне это не рассказывай. Я знаю, что у тебя там со стентами. Если копнут глубже…
– Никто не копнет, – отрезал Корзухин. – Все документы в порядке. Свидетелей нет. А те, кто могли бы что-то сказать, – молчат. И будут молчать. Ты проследи, чтобы наши люди лишнего не болтали.
Лукин кивнул, но на лице его осталась тревога.
– И еще, Родион. Эта, из Москвы, Волошина, завтра к нам собирается. С проверкой документации.
– Пусть приходит, – усмехнулся Корзухин. – Встретим как дорогую гостью. Экскурсию проведем, всё покажем. В архив сводим. А в архиве у нас, сам знаешь, всё подчищено. Эмма Борисовна постаралась.
Он развернулся и пошел в ординаторскую, оставив Лукина в коридоре.
В ординаторской было пусто. Корзухин сел за свой стол, открыл ящик, достал маленький блокнот в кожаном переплете. Там были записи. Даты, фамилии, суммы. Его личная бухгалтерия.
Он пробежал глазами по строчкам. Горелова Тамара – бракованный стент, оплата 150 тысяч (доля Лукина). Морозов Сергей – китайский стент, осложнение, инвалидность, оплата 80 тысяч. Петренко Иван – смерть через неделю, оплата 200 тысяч (срочный заказ, особые условия).
Двадцать три фамилии за два года. Двадцать три человека, которых больше нет или которые никогда не будут здоровы.
Он закрыл блокнот, спрятал его в сейф за спиной, набрал код.
Потом достал телефон, нашел нужный номер, написал сообщение:
«У нас гости. Проверь свои каналы. Узнай, кто мог настучать».
Ответ пришел через минуту:
«Уже работаю. Думаю, это Нестеренко. Старая грымза из операционной. Слишком много видит».
Корзухин усмехнулся. Нестеренко. Ну конечно. Кто же еще.
Он набрал другой номер.
– Валентина Сергеевна? Зайдите ко мне, пожалуйста. Есть разговор.Нестеренко вошла в кабинет Корзухина с тяжелым сердцем. Она знала, что рано или поздно это случится. Знала, что он догадается. Знала, но надеялась, что успеет раньше.
– Садитесь, Валентина Сергеевна, – Корзухин указал на стул напротив. Сам остался стоять, возвышаясь над ней, как скала над мелкой речушкой.
Она села. Руки сложила на коленях, стараясь не выдать дрожи.
– Как ваше здоровье? – спросил Корзухин участливо. – Давление не мучает? Вы вроде на сердце жаловались в прошлом году.
– Спасибо, Родион Борисович, нормально. – Голос Нестеренко звучал ровно, хотя внутри всё кипело.
– Ну и славно. – Корзухин прошелся по кабинету, остановился у окна. – А то знаете, возраст, здоровье… Иногда лучше уйти вовремя. На пенсию, например. Отдохнуть, внуков понянчить. Чем работать до последнего и… ну, вы понимаете.
Нестеренко молчала.
– Я к чему это, – Корзухин обернулся, и в глазах его блеснул стальной холод. – Говорят, вы в последнее время чем-то озабочены. Спрашиваете много, записываете что-то. Коллеги видели, как вы в журналы учета заглядываете. Нехорошо, Валентина Сергеевна. Не по-нашему. Мы же одна команда. Зачем друг друга подводить?
– Я ничего такого не делаю, – твердо ответила Нестеренко. – Работаю как все.
– Работаете? – Корзухин подошел близко, наклонился к самому ее лицу. – А кому вы письмо в Москву написали? Думаете, я не узнаю? В этом городе, Валентина Сергеевна, всё узнается. Всё.
У Нестеренко перехватило дыхание. Он знает. Он точно знает.
– Я не понимаю, о чем вы, – прошептала она.
– Понимаете, – отрезал Корзухин. – И я вам предлагаю выбор. Либо вы завтра же пишете заявление на увольнение по собственному желанию, уезжаете из города к детям, куда угодно, и забываете всё, что видели. Либо… – он сделал паузу. – Либо с вами может случиться несчастье. Вы же пожилая женщина, сердце слабое. Упасть можете, удариться. Всякое бывает.
Нестеренко смотрела на него и видела перед собой не человека, а зверя. Хищника, который почуял опасность и готов рвать глотку любому, кто встанет на пути.
Она поднялась, с трудом удерживая равновесие.
– Я подумаю, Родион Борисович.
– Думайте, – кивнул Корзухин. – Только быстро. Время не ждет.
Она вышла из кабинета, прикрыла дверь и прислонилась к стене в коридоре. Ноги подкашивались. Сердце колотилось где-то в горле.
«Что делать? – пронеслось в голове. – Что теперь делать?»
Ответ пришел сам собой. Бежать. Бежать к тем, кто может защитить. К москвичам.
Она посмотрела на часы. Половина пятого вечера. Завтра утром Волошина будет в больнице. Надо как-то дать ей знак. Передать информацию, пока не поздно.
Нестеренко медленно пошла по коридору, стараясь не выдать своего состояния. Она не знала, что за ней уже следят. Что в ординаторской сидит человек Лукина и наблюдает в окно, как она выходит из больницы и садится в автобус. Что вечером этот же человек будет стоять у ее подъезда.
Игра началась. И ставки в этой игре – жизнь.
Ветров и Волошина вернулись в гостиницу поздно вечером, усталые, но довольные. Первый день принес результаты. Двадцать три подозрительных дела, семь из которых – с явными признаками фальсификации. Это уже было основание для возбуждения уголовного дела.
Волошина рассказала Ветрову о ночной записке.
– Рынок в субботу утром, – задумчиво повторил он. – Сегодня четверг. Значит, послезавтра. Думаете, рискнуть?
– Думаю, это единственный шанс выйти на информатора. Если, конечно, это не ловушка.
– Может быть ловушкой. Нас здесь не любят. Местные могут попытаться дискредитировать, подставить.
– Могут. – Волошина помолчала. – Но я все-таки пойду. Одна, без охраны. Если это наш человек – он должен увидеть, что мы доверяем. Если ловушка – постараюсь выкрутиться.
Ветров хотел возразить, но понимал: других вариантов нет. Информатор сам на контакт не пойдет, слишком боится. Значит, надо идти на его условиях.
– Хорошо, – сказал он. – Но я буду рядом. Незаметно. Если что – вмешаюсь.
– Договорились.
Они еще немного обсудили планы на завтрашний день, и Волошина ушла к себе. В номере она первым делом проверила, не заходил ли кто. Вроде всё было на местах, но легкий запах табака, которого раньше не было, заставил насторожиться. Она не курила, Ветров тоже. Откуда?