Похождения полковника Скрыбочкина
- -
- 100%
- +
Постепенно напитываясь решимостью, Адольф Штраух упрямо переставлял затёкшие от тугих полотенец ноги навстречу полузабытому вольному воздуху. Расплывчато-медлительные силуэты не то людей, не то ещё каких-то параллельных воплощений разума неравномерным фронтом наползали на беглеца, просачивались сквозь его страхи, как вода сквозь песок, и оставались за спиной, постепенно сливаясь со слабопроницаемой атмосферой. Штраух шагал с улыбкой сомнамбулы, а тротуар под ним то предательски вздрагивал, то принимался неравномерно раскачиваться; но обратной дороги не было, и он с мученическим лицом продолжал движение.
Агент БНД слабо знал город; к тому же алкогольные пары не могли так скоро выветриться из его головы; потому битые сутки он блуждал по екатеринодарским окраинам ломкой походкой, пугая свиней и натыкаясь на заборы, из-под которых заливались возмущённым лаем сторожевые дворняги. И когда наконец ему встретился на трамвайной остановке смутно знакомый генерал, Штраух без раздумий поднял руки вверх и бросился к нему, затравленно озираясь и на ходу разъясняя свой статус. Агент хотел считаться официальным пленным, чтобы на него распространялись все международные конвенции и права человека.
***
Тормоз (это был он в генеральской форме) вспомнил о желательном ордене. Правда, рядом с ним уже находился залитый слезами Корецкий, доедавший из мелкоячеистой авоськи пятый рогалик с яблочным повидлом (когда Скрыбочкина увезли в больницу, о начальнике типографии забыли, и он был смертельно голоден к тому времени, когда за ним вновь явился Тормоз).
Агент БНД спутал ему все мысли. Тормоз смотрел то на Корецкого, то на Штрауха, и его глаза никак не могли насытиться непредвиденно богатым уловом пленников, которые – как он справедливо полагал – находились теперь в его полной власти… Но куда было девать этих двоих, если оставить их живыми?
И Тормоз решил отвести обоих в единственное место, откуда его самого никогда не прогоняли…
В приёмном покое городской психиатрической больницы дежурил врач Биздик.
– Ага, старый знакомый, – потёр он ладонь о ладонь, избавляясь от крошек только что съеденного домашнего бутерброда. – Рад, что не забываешь родные, тэк скэзэть, пенаты… А мы тебя уже почти потеряли в памяти, как Сусанин дорогу к пивному ларьку. Ещё и не один явился, молодец… Раз уж к слову пришлось, это кто с тобой?
– Нимецьки вжбиёны, бляха… – с подобострастно-готовным лицом брызнул слюной Тормоз.
– Пришли, насколько я понимаю, сдаваться? – одобрительно ухмыльнулся Биздик. – И правильно, нечего бегать от медицины. Лучше вовремя обратиться за помощью к специалистам, чем потом чертей на потолке ловить и с мухами про философию решать спорные вопросы. У нас для паранойцев и шибзиков пока ещё медицина бесплатная. Так что ловите момент и лечитесь на здоровье, господа хорошие.
Корецкий со Штраухом, переглянувшись, кивнули. Биздик удивлённо крякнул при виде такой маниакальной синхронности.
…Их обоих облачили в смирительные рубашки и отвели в палату. А считавшийся здесь старожилом и потому пользовавшийся относительной свободой передвижения Тормоз спрятал секретное досье под подушку Корецкому. Тот пытался протестовать максимальным голосом, но ему укололи снотворное, и он перестал причинять беспокойство медицинскому персоналу своим бредом.
***
После удара нунчаками считавшийся при смерти Скрыбочкин благополучно лежал в реанимации, пока над ним не произнесли слово «трепанация». После чего, вырвав у медсестры флакон спирта, он разбросал в стороны больничный персонал, выпрыгнул в окно и укрылся на одному ему известной явочной квартире залечивать рану самостоятельным способом. Впрочем, упомянутого флакона хватило при всём старании на полтора часа… Тогда полковник вернулся в Управление. И, обнаружив новую пропажу злополучного досье, принялся переворачивать весь город вверх дном.
…Тем временем в городской психиатрии готовилось большое событие. Предстоял культурный обмен с Германией под девизом: «Каждому больному – свою семью за границей». Суть заключалась в том, что в Россию должны были приехать сто немецких душевнобольных, а в Германию – столько же российских; и тем, и другим надлежало прожить в семьях прикреплённых к ним иностранных медработников ровно месяц и, выразив таким образом свою волю к миру и дружбе, вернуться затем домой.
– Это наш единственный шанс, коллега, – шептал в столовой Штраух Корецкому. – Главное – пересечь границу. И секретное досье сейчас как нельзя кстати: это наверняка важный документ, раз за ним развернули такую охоту. Наш провал ещё может обернуться победой.
Корецкий не знал немецкого. Он молча подъедал Штраухову порцию горохового супа и, посверкивая золотыми зубами, не то кивал, не то просто бессмысленно тряс головой. Окружающее в целом ему не нравилось, однако сколь ни раскладывал Корецкий общезримую картину текущего момента на составные части, придраться, в сущности, оказывалось не к чему. Кормили здесь хорошо, побоями не мучили и даже дозволяли аккуратно курить в туалете. Ведь главное, что нужно человеку – это спокойная жизнь. Правда, не каждый способен осознать данную истину до тех пор, пока его не ударит как следует чем-нибудь внушительным по голове или по другой болезненной части тела. Корецкого ударило – неоднократно за короткий период – и он осознал. Оттого был вполне готов смириться со своим нынешним положением.
…После шумноголосого собрания коллектив больницы вынес решение послать в Германию в качестве душевнобольных: главврача с женой, детьми, родителями и многочисленными родственниками его родителей, четверых заместителей главврача с жёнами, всех заведующих отделениями, а также некоторую часть отличившегося в труде медицинского состава. Собственно больных в список попало двое: Корецкий и Штраух.
***
Работники безопасности напали на их след слишком поздно.
…Скрыбочкин выскочил из чёрного «Мицубиси» и долго мчался по взлётному полю подле набиравшего разбег самолёта «Люфтганзы», перекрывая рёв двигателей требованием возвратить документы, размахивая руками и стреляя в воздух из пистолета Макарова.
Корецкий кинулся было отковыривать стекло иллюминатора, чтобы выбросить проклятую папку, но Штраух схватил его за руки:
– Не делайте глупостей, коллега. Мы на самолёте немецкой авиакомпании. Россия не пойдёт на такой конфликт.
…Через двадцать минут Скрыбочкин вошёл в свой кабинет и бросил потную от жары папаху на стол перед глазами мирно дремавшего Парахина.
– Дело в шляпе, – проговорил он затруднённым от радостного возбуждения голосом. – Улетели мои бумаги в Берлин. Как пташки упорхнули в небо промеж облаками.
– Да ты шо? – участливо встрепенулся депутат. – Кого ж я тут контролировать стану со своей комиссией, если тебя с поста сымут?
– Не беспокойся, друже. Все останемся по своих местах.
– Не понимаю, хоть выпотроши меня до самой изнанки. Ты ж оплошку дал. Разве такое оставят без оргвыводов на твою голову?
– Дак никакой оплошки и не было. Я же настоящее досье опосля первого раза перепрятал, – полковник достал из мусорной корзины картонную папку, сдул с неё окурки и тремя старательными движениями отёр рукавом семечную шелуху. – Вот они, порнухеровы письма. Получилось как в пословице: долго шарили, а головню оставили, хе-хе-хе. Знай наших! Как говорится, и мы не на руку лапоть обуваем!
– Ну ты даёшь, Сидор. А если б уборщица вытряхнула эту документацию на помойку вместе с остальным мусором из корзины?
– Не вытряхнула бы. Потому што я прошлым месяцем последнюю уборщицу – того… аннулировал к чертям собачьим.
– Ого! Сурово, ничего не скажешь, – неодобрительно покачал головой Парахин. – И за какую провинность ты приговорил её к высшей мере?
– Да не, ты недопонял. Не было высшей меры, ерунду не выдумывай. Просто я заради экономии средств сократил её из штатного расписания.
– Хм… А шо ж ты фрицам подсунул вместо настоящего досье?
– Бомбу.
– Вот гад. Там ведь, в самолёте, наверняка не только немцы, но и наши люди полетели. Теперь, выходит, им тоже кранты настанут?
– Та я ж имел в виду не в прямом смысле… Понимаешь, в той папке они увезли подложные документы, свидетельствующие о сотрудничестве с нами почитай всего ихнего сраного бундестага. Вот оно, бомба-то какая получается, понял?
– Понял, – восхищённо втянул щёки Парахин. – Значит, с погоней – это ты спектакль разыгрывал?
– Точно так. Бенефис по полной программе. А как ты думал? При моей службе не надобно никакого дармового талана, от него только беда и расслабление, ничего больше. Зато ежли умеешь просчитувать все ходы наперёд, никакой враг тебя не обмишурит на трёпаных бумажках!
– Слушай, кум, – задумчиво произнёс депутат, – у них же специалисты не хужей нашего, волки травленые. Вмиг пораскусывают эти твои бумагомарательские фальшивки.
– А я не против, пусть раскусывают на здоровье. Но не сразу же умудрятся, да и потом в любом разе огласки не захотят, штоб не было лишнего скандалу в прессе, – Скрыбочкин достал из сейфа бутылку портвейна. – А меня ж во всём мире знают, што я скандалу не боюся.
Он подсел к столу и улыбнулся:
– Я им отдельную приписку исделал карандашом. Што, мол, они могут ишшо от нас с тобой откупиться. Мы с немчуры дорого не возьмём, верно?
Гроб из Екатеринодара
Начальствуя над екатеринодарской безопасностью, полковник Скрыбочкин считался пока обыденным человеком, и среди живых наводил ужас только на немецкую разведку. Которая спасалась от него деньгами и давно работала себе в убыток.
Но случай определил ему в недобрый час встретиться с двадцать шестым сыном верховного колдуна культа вуду – гаитянским подданным Габриэлем Шноблю. Который трижды оставался на второй год в местной сельхозакадемии, чтобы не возвращаться на свою незначительную родину, а между делом оформился с преподавательницей сопромата Анной Простатюк и вместе с ней сбывал на барахолке привозимый из-за рубежа ширпотреб. Означенный ширпотреб в количестве двадцати ящиков рома однажды и был изъят у него Скрыбочкиным под горячую руку борьбы с организованной преступностью.
Случай цеплялся за случай, и следующим звеном в цепи совпадений явилось то, что в студенческом общежитии Шноблю проиграл в «очко» восемьдесят тысяч долларов своему соотечественнику Жану Мудильяру. Упомянутый Мудильяр сотрудничал с мафией и подыскивал в России убийцу для покушения на президента Гаити. Потому как тот объявил войну наркотикам и за это должен был умереть.
В счёт погашения карточного долга Шноблю согласился на зимних каникулах выкрасть у отца вудуистский «напиток мёртвых», представлявший собой настой трав, смешанный с вытяжками из морского кольчатого червя, галлюциногенной жабы и рыбы-ежа (ткани которой содержат нейропаралитический яд – тетродотоксин). Выпивший этот настой человек способен несколько дней пролежать в могиле без признаков жизни. Затем его можно выкопать: став зомби, тот готов выполнять любые приказания своих хозяев. Что особенно удобно, если нужно кого-нибудь убить.
…Через месяц Шноблю сидел в ресторане «Интурист», выставив на столик пузатую бутылку с означенной настойкой и выбирая подходящую кандидатуру для гибели… И тут к нему подсел неадекватный полковник Скрыбочкин, коего сопровождали две юные стюардессы. Шноблю, узнав его, обрадовался возможности отомстить за отобранную контрабанду. Полковник же, напротив, никого не опознавал уже вторую декаду, начиная с новогодней ночи, хотя деньги давно закончились, и если б не женщины, дело могло бы обернуться беспробудной трезвостью.
– О-о-о, чернокожий друг! – слабозряче обрадовался Скрыбочкин. И предложил гаитянцу выпить за его счёт. Шноблю, с готовностью согласившись, заказал два графина водки. Незаметной рукой он подлил полковнику в рюмку несколько капель вудуистской настойки и горячим тостом побудил выпить всё до дна. После чего со спокойной совестью пригласил на танец одну из стюардесс. С которой погрузился в гущу музыки и движений, предвкушая, как минут через десять-пятнадцать одним махом убьёт двух зайцев и совместит полезное с приятным.
Шноблю не знал, что Скрыбочкин, не терпевший грязной посуды, успел между «ламбадой» и «цыганочкой» допить остатки из графина и рюмок, а затем без колебаний оприходовал пузатую бутылку иностранца. Чрезмерное количество содержавшегося в ней яда оказалось непосильным для перегруженного организма: кое-как долетев до сортира, полковник выворотился там наизнанку – и вернулся за столик с полным вакуумом в желудке.
Вскоре покончивший с танцами Шноблю уселся рядом. Он не поверил своим глазам: уничтоженного Скрыбочкиным «напитка мёртвых» хватило бы на то, чтобы посеять кладбище даже среди стада слонов.
– Не может быть! – воскликнул он. – Неужели вы сами всё это выпили?
Полковник печально сощурился и непродолжительное время сидел, прижав ладонь ко рту, точно опасался случайно выронить из него какое-нибудь редкостное слово. А потом, всхлипнув, промокнул увлажнившиеся глаза огрызком недоеденного бутерброда и проговорил доверительным тоном:
– Сам и выпил, брехать не стану. А што ещё прикажешь делать, когда ты с моей бабцой ушёл заниматься физхультурой? Прости, брат. Не сдержался. Надо ж было как-нито розслабиться, покамест у меня от огорчения не сделалось паморока в голове – а то всем тут оказалось бы хуже, чем ты представляешь.
Они заказали ещё несколько графинов водки. Потом ещё несколько… Всё вокруг пело, плясало и коловертилось в хмельном приливе восторженных чувств. От этого Скрыбочкину было весело, а Шноблю – крайне тревожно. Он ждал, когда вудуистское зелье начнёт действовать, и никак не мог дождаться. Полковник оказался на удивление крепок. Он не выказывал ни малейших признаков предсмертного беспокойства и продолжал пить, время от времени благодушно-покровительственно похлопывая гаитянца по плечу и бодро выкрикивая свежесочинённые тосты:
– Люди раздличаются по своему устройству! Одни любят петь, а другие – танцювать! Но первых и вторых соединяет промежду собой один признак: нихто не откажется выпить в хорошей кумпании! Ото ж давайте не посрамим доброго челувеческого звания и опорожним рюмки за всё то хорошее, што у нас никому не отнять!
У «чернокожего друга» тосты Скрыбочкина вызывали нервный смех пополам со слезами, хотя сказанное он понимал через слово, если не хуже. Шноблю старался по мере возможности уклоняться от выпивки, тишком выплёскивая содержимое своей рюмки под стол. Однако это удавалось не всякий раз, когда требовалось поддержать компанию, и зелёный змий медленно, но верно обвивал его мозг, сжимал мысли и ощущения в беспорядочный пучок, грозя очень скоро запутать, заморочить, утопить Шноблю в ласковых тенётах окончательного беспамятства. Что же касается Скрыбочкина, то он чувствовал себя как рыба внутри водоёма и с неугасимым энтузиазмом истреблял спиртное, словно торопился насквозь пропитаться глубоким смыслом вещественного мира в его жидкоразведённом выражении. По случаю всё шире расцветавшего в его душе праздника полковник с удовольствием присвоил бы десяток-другой чужих улыбок, объятий, поцелуев или ещё каких-нибудь приятных мимоходностей, однако мало до чего умел дотянуться – да, впрочем, и не особенно старался, понимая ленивую необязательность любых излишеств и помня о приземлённой ограниченности собственного морального объёма.
По алкогольной части дело сдвинулось с голого места только к ночи. Держа в руке переполненную через край рюмку, Скрыбочкин поднялся на ноги. Подёргивая плечами, точно пританцовывая на месте, сообщил подскочившему со счётом официанту: «Отойди, халдейская харя. Лум-м-мумба, вон, розплотится» – и провозгласил голосом, от которого на всех столах зазвенела посуда, а один особенно чувствительный жиголо грохнулся в обморок подле ангажировавшей его на два месяца вперёд пожилой дамы:
– Ну, пора и честь знать! А последний тост, как водится, на посошок! Штоб, значит, не нарушать нашу народную традицию!
Затем внимательно опорожнил свою рюмку. И, сделав полтора шага к выходу, рухнул лицом набок.
Присутствовавший поодаль Жан Мудильяр снял его скрытой камерой, чтобы впоследствии не перепутать покойника.
…Оставшейся в организме Скрыбочкина колдовской химии оказалось недостаточно для полноценной смерти. Но всё же его сердце на продолжительное время почти остановилось, и пульс не прощупывался.
Хоронили полковника после обильного митинга. Опустили в яму полированный гроб, закидали его землёй и дали в небо залп из трофейной артиллерии.
Потом зарядил продолжительный зимний дождь, и на город опустилась зябкая ночная непроглядность.
Спустя несколько часов к свежей могиле подкрался кладбищенский сторож по фамилии Лошадиди, считавшийся неустановленным некрофилом. Он имел при себе лопату и литровый флакон спирта для дезинфекции. Бросая по сторонам дикие взгляды, точно одинокий киногерой, опасающийся предательского удара ножом или выстрела из-за угла, Лошадиди прошептал: «Свежий человек – это хорошо. Наверное, даже охолонуть ещё как следует не успел, холера ему в ухо» – и сноровисто вскрыл место захоронения. Затем с треском сорвал с положенного места крышку гроба. И, возбуждённо дыша, бледной тенью склонился над усопшим.
Это оказалось очень кстати для Скрыбочкина, потому что он, слава богу, был жив. От дождя и свежего воздуха его сознание выпросталось из беспамятства. Роняя слаборазборчивые матюги, полковник сел среди подушек, нащупал в гнойной темноте ночи лицо застывшего от неожиданности некрофила и дежурно возвысил голос:
– Хто такой? Предъяви документы!
– С-с-сторож я, – простонал Лошадиди, ощутив внезапную мокроту в ногах и стремительный бег крови, готовой закипеть у него в жилах. – Д-документов н-не н-ношу…
– А хде Блюм-м-мумба с моими бабцами?
– Н-не зна-а-аю.
– Зна-а-айти-и-ить! – заорал Скрыбочкин, от натуги побагровев глазами, словно страшный пришлец из чуждого измерения. – Срочно отыс-с-сать и доставить обратно – хучь в нару-у-учниках-х-хбль!
– Слушаюсь! – Лошадиди раненой птицей стронулся с места – и заколомутил сапогами свежую грязь, лихорадочно вскидывая каменеющие от страха ноги и сшибая по ходу движения деревянные кресты, мраморные плиты, металлические ограды и прочую надгробную архитектуру. На окраине кладбища ещё долго затихал его крик:
– Па-а-амаги-и-ите, люу-у-уди! При-иви-иде-е-ени-и-иё-о-о-о!
Полковник не обратил внимания на звуки постороннего умоповреждения, летевшие мимо него и зыбкоструйно растворявшиеся в дождевом шуме. Он уже смутно догадывался, что зашёл слишком далеко и попал куда-то не туда, однако не понимал, куда именно. Скрыбочкин не узнавал ничего вокруг себя, как будто перестал жить в настоящем времени и перенёсся в прошлое или в будущее, где всё сделалось чуждым, клубясь безглуздой мутью и не обещая благоприятных перемен. Его разум не умел совладать со здравым смыслом прямой и обратной перспективы, да и не особенно стремился к этому, ибо ему пока хватало текущих впечатлений обманчивой, похожей на головоломку натуральной действительности. Которую он слабо осязал и не хотел видеть, но деваться от неё было некуда.
Вероятно, дело могло кончиться по-иному, без дальнейшего развития интриги и массовой жути. Однако внутренности Скрыбочкина жгло медленным похмельным пламенем; хотелось как можно скорее залить его если не пивом, то хотя бы чем-нибудь жидкоразведённым – а тут как раз вовремя ударил гром, и в свете разлапистой молнии взгляд полковника наткнулся на сиротливо стоявший подле могилы флакон спирта. Который он с военной обязательностью не замедлил употребить по прямому назначению. И, почувствовав облегчение, забылся в распахнутом гробу. Где его через пять минут и обнаружили подошедшие с фонариками Шноблю и Мудильяр.
– Этот зомби будет самым страшным среди всех, кого я знал, – восхищённо прошептал сын вудуистского колдуна, выпуская слова в воздух быстрой стаей, точно борзых собак, пометивших цвёлого зайца-русака и заложившихся за ним вдогонку. – Ведь на наших глазах выпил целую бутылку «напитка мёртвых»! Другой бы на его месте уснул невозвратно, а этот уже – видишь – пытался выбраться из гроба. Надо же, как не терпится ему!
– О-о-о, силён невероятно, – опасливо озираясь, согласился его сообщник. – Могилу всю разворотил! И когда только успел? Видно, руки чешутся у него, действовать хочет… Интересно, что он сейчас про людей представляет?
– Да что ему представлять? У него одно желание: потрошить всех, кто навстречу попадётся… Надо теперь успеть направить это желание в правильную сторону. Давай, поторапливайся, не то и до беды недалеко.
Они приладили на место крышку гроба. После чего, хлюпая по лужам и широко разъезжаясь ногами, понесли скорбное вместилище предполагаемого покойника по направлению к трассе.
В описываемое время дождь припустил пуще прежнего и продолжал усиливаться. Словно две хляби – земная и небесная – примеривались друг к дружке подходящими местами, дабы в удобный момент окончательно соединиться для гибели всего живого на планете. Где-то вблизи несколько раз подряд громыхнуло, и засверкали молнии. Разумеется, их кратковременного света не хватало воздуху, чтобы излечиться от ночной темноты, но Скрыбочкину было мягко и сухо, а яростный грохот природного электричества его не беспокоил. Потому, не ощущая необходимости пробуждаться, он продолжал лежать с закрытыми глазами и просматривать плавно проплывавшие перед ним картины незнакомой жизни без своего участия – будто заглядывал в чужие сны, кои успели состариться задолго до его рождения, а затем вновь расцвели и теперь торопились пустить корни глубоко в его расслабленный ум. Кого другого это, возможно, испугало бы пуще многих страхов реального самосознания – а Скрыбочкина не пугало, поскольку он вообще не любил бояться, считал это занятие недомозглым и старался держаться на ровной волне обыкновенного нелюбопытного слабочувствия, тихо ожидая грядущего и практически не сознавая своего ожидания.
Казалось, целую вечность Шноблю и Мудильяр двигались сквозь беспрерывное затемнение природы и собственного разума, пока дождь смывал цепочку шагов, умиравших у них за спинами. Но в конце концов продрогшие от холодной воды гаитянцы добрались до обочины дороги, где их ждал крытый брезентом «КамАЗ»…
Через час над Скрыбочкиным уже произносили вудуистские заклинания и вливали ему в горло особую настойку, чтобы запрограммировать зомби на убийство. А он лежал с лицом, налитым бледной кровью, прислушивался к бродившим по изнанке памяти чужим голосам и не выказывал воли к продолжению жизни. Всё у него внутри было неподвижное, словно ватное. Состояние, мягко говоря, на любителя. Однако полковник Скрыбочкин не жаловался. Да и не смог бы он пожаловаться, даже если б очень захотел, ибо его организм продолжал оставаться в полупьяном-полупарализованном образе, из которого не каждому дано воротиться к своему прежнему имени, не говоря уже обо всём остальном.
На следующий день, будучи проездом в Екатеринодаре, по неизвестной причине скончался гаитянский посол. Никто не знал, что после его вскрытия преступникам удалось подменить покойника, и вместо означенного посла в Порт-о-Пренс экстренным рейсом вылетел гроб, содержавший внутри ни в чем себя не подозревавшего Скрыбочкина.
***
Это произошло в президентском дворце.
Никто даже не успел ничего толком сообразить, столь неожиданным и противоестественным оказался разворот событий.
Президент пожелал лично присутствовать при вскрытии гроба. Когда с того сняли тяжёлую крышку, действительность в уме Скрыбочкина прорвала плотину сна, поначалу окутав полковника приятным запахом древесины и увядающих цветов, а через мгновение сгустившись и захлестнув его воображение мрачным светом чуждого мира. Который, со своей стороны, содрогнулся. И было от чего! Ведь даже на Гаити не каждый день из тёмного гробового небытия выскакивает громогласный покойник – и, потрясая недвусмысленными кулаками, бросается на собравшуюся вокруг него траурную общественность.
– Зомби! – угадливо прошелестело в президентской свите.
Сановники бросились врассыпную, увлекая прочь своего патрона. Охрана припустила наутёк следом за ними, теряя оружие, потому как стрелять в потустороннего пришлеца всё равно бесполезно.
До самого буфета преследовал Скрыбочкин этих наглых чернокожих клоунов, которые столько времени продержали его взаперти. А затем отстал по причине оборвавшихся штанов. Тогда он снял с себя оставшуюся после похорон траурную ленту с золотистой надписью: «Несгибаемому дзержинцу от скорбящих сотрудников» – и, подпоясавшись ею, обозрел содержимое буфета.
Оно Скрыбочкина вполне удовлетворило.
И полковник решил остаться.
…Президентской выпивки хватило до утра. После чего Скрыбочкин с сожалением покинул дворец – миновал площадь Лувертюр и, шатаясь среди ужаса и разбегавшихся прохожих, углубился в трущобы Порт-о-Пренса.
***