Жена, любовница и прочие загогулины

Сигарета обожгла пальцы. Вздрогнув, Чуб выронил её; но тотчас поднял, бережно зажал между двух сложенных наподобие пинцета спичек и сделал ещё несколько аккуратных затяжек. Потом стало печь губы, и он с сожалением выбросил крохотный окурок.

«Меня хотят загнать в тупик, в западню, в безвылазную яму, – подумалось со справедливой вибрацией в душе. – Надо прогнать дурную бабу сейчас же, чтобы вздохнуть с облегчением. Ох, в недобрый час я с нею встретился. Вокруг чересчур много гнилых обстоятельств, которые осложняют мои дела… Хоть про всякий случай ума не напасёшься, но где такое видано, чтобы за человека чужой волей решали подобные вещи? Это невозможно! Даже если меня поймали на неосторожном слове в слабую минуту – и что же? Я ведь не раб им всем. Я человек свободный, ничем не скованный, потому никто не может меня прикрепить к этой Машке бессогласно. Ишь, фря, вырядилась в халатик распашонистый: соблазн устраивает. Ловко взялась за дело, нечего сказать. А подставишь ей шею – так насядет, ясный пень. Нет, нельзя подставлять, совершенно нельзя. Выгоню эту хваткую прилипалу, чтобы соответствовала действительности и не пыталась вышибить меня из колеи! Пусть возвертается к родителям или куда ей надо ещё! Пусть разыскивает себе другого жениха, поспособнее насчёт семейного интереса!»

Впрочем, возмущённого запала хватило ненадолго. Миновало полминуты или менее того, и вся решимость слетела с Чуба, как при порывистом ветре слетает шляпа с головы праздного незадачника, гуляющего в открытом поле. Ведь отец скорей его самого попрёт со двора – вон как он раздраконился, на работу чуть не взашей гонит, козёл! А что ему скажешь? Ничего.

Отринув притягательные по своей простоте мечты о лёгком освобождении, Чуб рассудил:

– Я не должен показывать ей свои чувства и понятия. Никому не должен, пока сам не определюсь, как действовать. А что? По-моему, это нормально, когда мужики и бабы, и дети, и родители стараются не обнаруживать друг перед дружкой натуральные чувства, так безобиднее. А может, большинство людей вообще не испытывает ничего особенного, это тоже нормально. Другое дело, если человек как следует выпьет водки. Вот тогда у него обязательно появляются и чувства, и понятия, и ещё много разного такого, о чём он раньше даже представить не мог. Иной раз столько всего появляется, хоть святых выноси, и тогда он валяет напропалую что бог на душу положит. Эх, мне бы сейчас водки или пива, или ещё чего-нибудь…

С этими словами он поднял руки, посмотрел на свои ладони недоумевающим взглядом, будто они, перестав принадлежать ему, перешли в собственность неустановленной чужой личности, и медленно закрыл ими лицо. После чего принялся монотонно раскачиваться на месте, не зная верного способа, который помог бы ему восстановить связь с прежней беззаботной реальностью, и заменяя эту связь пустыми механическими движениями – хотя от них не возникало сколько-нибудь внятного результата, лишь повышенное ощущение подлинности собственного тела вкупе с угнездившимся в нём противно сосущим похмельем.

Понимать себя бесправным жителем в родительской хате было тоскливо.

Снова безнамеренным взрывным промельком вспомнился образ нежелательной Машки-Марии.

– Прочехвостить бы её! – восклицательно бормотнул себе под нос Чуб. – А потом распушить и отжучить как сидорову козу!

Однако это тоже ничего не решило бы в практическом отношении. И он, конечно, понимал ничтожность своего порыва. Прогнать, прочехвостить, отжучить, всякоразные слова и чувства – чепуха, которая колобродит внутри его головы просто так, бездейственно и слабодостаточно. И ничего, кроме этой чепухи, не сыскать без сторонней помощи или хотя бы подсказки.

Но помощи не было, в том-то и вся штука. И подсказки тоже ниоткуда не предполагалось. Чуб словно стоял в лесу на краю поляны, которую надо перебежать, однако боязно и нет ни сил, ни охоты, а больше-то всё равно никак, ведь не вырастут же у него одноразовые крылья, чтобы преодолеть открытое пространство.

Как дальше существовать? Чем руководствоваться хотя бы в обозримом приближении?

Обширное полотно грядущего до сих пор представлялось Чубу умозрительным построением, имеющим под собой довольно слабую почву. А теперь получалось, что он тешил себя ленивым обманом, не желая напряжения сил – однако жизнь взяла своё и заставляет срочным образом начать её раскройку в более конкретных рисунках, удобопонятных не только для Чуба, но также для отца и матери, с их форменным идиотизмом и разными требованиями воспитательного характера.

Взмокший от неприятных раздумий, он перестал раскачиваться и отнял руки от лица. Через мгновение, словно живой символ постороннего случая, из воздуха вывалилась ему на колено божья коровка. Несколько секунд Чуб, не тратясь на мысли, прислушивался кожей к тому, как непредвиденное существо ползало, щекотно перебирая лапками волоски на его ноге. Потом заметил риторическим голосом – со стороны это выглядело, словно человек с расстроенным мозгом обращается к собственной тени:

– Безглуздая насекомая. Могу ведь тебя прихлопнуть от нехрен делать – и какой тогда будет смысл в твоей жизни? Летаешь-летаешь, а толку? Останется мокрое место – вот и вся оконцовка. Довольная тогда будешь, дурья башка?

Однако несмотря на сказанное, Чуб не стал уничтожать хлипкую тварь. Просто несильным щелчком пальцев отправил её обратно в атмосферное пространство. Малость не долетев до земли, божья коровка расправила крылья и взмыла ввысь. Улетела в недостаточное утро по своим дальнейшим неразличимым интересам.

– Сам ты придурок рода человеческого! Хоть бы руки помыл от своего табачища, прежде чем раздавать щелбаны направо-налево. Ничего, рано или поздно тебя жизнь тоже приласкает от души – ни от кого тогда не дождёшься жалости, даже не надейся! – такое, вероятно, могла бы сказать она, удаляясь прочь. Или нечто в подобном роде. Если б имела в запасе звуки, из которых складывают слова и предложения, доступные человеческому слуху. Однако сколько-нибудь удовлетворительных звуков божьей коровке взять было неоткуда, потому её настроение оказалось невыговоренным, и Чубу оставалось лишь догадываться о нём.

Впрочем, долго догадываться он не собирался. Мало ли что можно обнаружить на дне чужой души, пусть даже и насекомой: вдруг ненароком сквозь колебания воздуха доковырнёшься до такого, что потом не оберёшься страхов или ещё каких-нибудь моральных затруднений? Нет, не требовалось этого Чубу; ему доставало и собственных проблем, поважнее воображаемых неуслышанностей и божьекоровочных обид. Потому, не в силах надолго забыть о требовавшем разрешения текущем моменте, он поднялся с крыльца, сказав себе:

– Не затормаживайся, опустив лапки, ты же не тля бесхребетная, а самосознательная личность. Или как?

И не замедлил ответить на эту реплику, будто гляделся в быстрое мимовольное зеркало:

– Так и есть. Личность, и это не является ни для кого сюрпризом. Фактический человек, а не формальность какая-нибудь. Только проку-то в своём образе всё равно не вижу, вот что огорчительно.

После этого во дворе стало так тихо, как бывает только в доме, где стоит гроб с покойником.

***

Слабоохотливым шагом Чуб воротился в скудную домашнюю прохладу. Непродолжительное время послонялся вокруг стола, натыкаясь на обшарпанные стулья и мимоходом слушая попытки нелицеприятных мелодий, которые выскрипывали половые доски. Потом взял с тарелки ещё один огурец и съел его, жадно упитываясь солёной мякотью и размышляя о неясной пока дальнейшей своей судьбе. Радостей в ней – по крайней мере сквозь объектив текущего момента – углядеть не получалось при всём старании. Поскольку скудные средства закончились. Даже на курево, и то придётся стрелять у родителей.

На работу-то он устроится, пойдёт на уступку скудосочной реальности – не сегодня, так через несколько дней. Или через неделю. Попросится, например, в бригаду к куму Фёдору, тот звал его ещё перед армией. Хотя вкалывают мужики у Фёдора будь здоров, копеечка в бригаде нелёгкая. Так себе перспектива, не ахти, если разобраться по-честному. Но где заработок достаётся простому человеку без капитального приложения рук? Да нигде! Можно податься на консервный завод, там обычно требуются рабочие. Или на стройку. Впрочем, нет: грязь, мусор, регулярная переноска тяжестей и прорабские матерные указания – это не для Чуба… Ладно, о профессиональном обустройстве ещё найдётся время помыслить, авось что-нибудь путное накумекается при свете следующего дня. Или немного позже. В любом случае нет резона суетиться. Оно, конечно, в каждой работе мало радости, а всё же лучше, когда есть возможность выбирать без спешки и перехлёстов… Но эта хитрованка Мария! Надо же так умудриться обвести человека вокруг пальца, единым махом записав его в женихи! Ишь, проскользнула змейкой, втёрлась в дом по-тихому! Подсекла врасплох, точно глупого карася удочкой!

Хотя чего там подсекла – сам ведь её привел. И про женитьбу тоже обещал: никуда не денешься, раз все так говорят, самому помнить даже не обязательно. Не думал не гадал, как в капкан угодил. Ни малейшего пространства для манёвра себе не оставил… Эх, самогонка-самогонка, и кто её только придумал, вон каких дел настрогала!

Большинство повседневных проблем можно решить: где не получается одним махом перескочить, там не исключён способ мало-помалу перелезть или просунуться в скрытую прореху. Однако существуют проблемы нерешаемые, и вот что обидно: они-то подчас и оказываются самыми важными среди прочих. Чуб догадывался: сейчас настал именно такой судьбоносный момент.

«Что же делать, что делать-то с этой подстёгой?» – бился в его голове лихорадочный вопрос. Но ответа Чуб не представлял. Куда ни кинь, всюду клин: пойдёшь за шерстью, а вернёшься стриженый. Ничего путного не придумать и никак не извернуться.

Он ощущал себя потерянным среди брыдкого струения времени и до последнего края беспомощным. Словно внезапно утратил хитро закрученный план всей своей благополучной жизненной перспективы. Вряд ли возможно отыскать хоть одно здравомыслящее существо на свете, которому понравилось бы носить в себе мутнокрыло рвущееся наружу беспокойство подобного рода.

Чуб прислушивался к шелесту своего дыхания и надеялся на какое-нибудь просветление. Однако ни малейшего просветления не наступало.

Хотелось опохмелиться.

И ещё чертовски хотелось курить.

Из кухни доносились оживлённые хлопотливые голоса, слышались какие-то движения и звонкий перестук посуды. Аппетитные запахи по-кубански щедрой утренней стряпни с каждой минутой всё увереннее вытесняли из хаты свежий воздух и щекотали ноздри.

Голова трещала. Всё тело ныло так, словно вчера по нему крепко потопталась неслабая толпа народу. А может, и вправду досталось по харе где-нибудь мимоходом, он-то о вчерашнем дне ничего членораздельного не припоминал – значит, могла приключиться любая незадача.

В эти зыбкие мгновения вялотекущей умственной невесомости Чуб казался себе похожим на одинокое семя вымирающего растения, которое летит по ветру, бесцельно кружится над незнакомыми холмами и полями, усыхая от недостатка питательных веществ, но, невзирая ни на что, опасается приземлиться и пустить корни в чуждой почве.

Впрочем, тут же новая, более насущная мысль пришла ему в голову. Подчиняясь ей, Чуб вернулся в спальню и принялся с прилежностью сапёра шарить взглядом по полу. Через минуту его старания увенчались успехом: он нашел чинарик от своей – первой с утра – сигареты.

Чинарик оказался не так мал, как этого можно было ожидать. Довольный, он закурил.

Своим природным мужским инстинктом Чуб с ранних лет предполагал в большинстве женщин, что они мечтают присосаться, как болотные пиявки, к первому встречному, дабы вытянуть из него до последней капли весь жизненный сок. Не говоря уже о деньгах и материальных ценностях, если таковые имеются у несчастного кандидата. Однако ценностей в сколько-нибудь заметном выражении у Чуба не предвиделось. А жизненный сок из него давно высосали армия и пьянка, так что в этом плане и жалеть казалось нечего.

«Да и фиг ли я теперь могу поделать? – помыслил он, полунеприятливо-полуутешительно ощупывая в памяти округлые телесные очертания Машки. – Ни шиша не могу, наверное: хоть крута гора, да миновать нельзя. С виду-то моя невеста вроде ничего себе, личиком беленькая. Хоть умом и простецкая, а просочилась чин чином, без скандалов и драк: вроде бы не хитро, да больно кстати. Значит, практической сообразительностью обладает. С другой стороны, откуда мне знать с точностью, чем она ещё обладает? Может, у неё куча отрицательных качеств и других недостатков, не успевших при дневном свете проявиться в полный рост? С первого взгляда ведь многого не определишь, перестраховкой со всех сторон не огородишься – куда натянешь, там и крыто. Вот же я попал, как ворона в суп… Ладно, хватит себя накручивать и растрёпывать нервы почём зря. Поживу пока. А со временем станет виднее, в какую сторону разгребаться».

Дальнейших раздумий не хотелось. Никогда занятие умокопанием не помогало ему в борьбе с внешними обстоятельствами. В жизни всё равно заранее хватало ясности: встал на рельсы – и дуй вперёд, сколь достанет терпения. А куда ей не надо, чтобы ты попал – она всё равно не попустит. Или её не попустят, чтоб она тебя попустила. Вот как сейчас, с Марией, получается… Однако же ловкая пролаза! С матерью – гляди, как лихо поладила. И к нему, вон, без мыла в зад старается влезть: всё Коленька да Коленька, ласковая, аж дальше некуда.

Охренеть можно от этакого анекдота. Чистый сюрприз. Не каждое сердце выдержит, да ещё спросонья! Нет, прежде его линия судьбы не допускала настолько крутых разворотов. Кому расскажешь – не поверят.

Чуб бросил на пол чинарик; сплюнул на него, прицеливаясь затушить. Не попал. Снова, склонившись пониже, сплюнул – и снова промахнулся. Чинарик медленно потух сам по себе, на прощание выпустив вверх тонкий сизоватый дымок, словно не сумев удержать желающую поскорее попасть в рай сигаретную душу. А Чуб поднялся на ноги и, пройдя в соседнюю комнату, приостановился возле стола. Взмахнул над ним рукой, чтобы согнать со скатерти жирную зелёную муху, которая, сердито зажужжав, перелетела на край кастрюли. Отодвинул стул и сел.

Вынашивать сколько-нибудь членораздельные планы на ближайшую жизнь казалось бессмысленным, да и взять силы на это было неоткуда. Лишь одно представлялось ясным: неминуемое не перебороть, сколь ни тужься. Не биться же ему теперь головой о стенку. Чем пускать возмущённые пузыри, пытаясь выгрести против течения событий, правильнее остановиться и, оглядевшись вокруг своего места в жизни, постараться взять себя в руки. Потому что существовать со спокойными нервами не только легче, но и для здоровья приятнее. А там, глядишь, и всё остальное наладится само собой.

«Как знать: может, мне будет и лучше с этой Машкой-то, – подумал Чуб устало, не переставая испытывать желание потерять память. – В конце концов, нет такой девки, чтобы не пригодилась ко времени. Да и какие мне ещё предлагаются варианты? Никаких. Попался в тиски, так пищи не пищи – лучше уж состроить перед окружающими спокойную фигуру общего вида. Всё равно пришлось бы рано или поздно поднимать вопрос о женитьбе, не в одиночку же свой век прокуковывать. Каждому человеку нужен кто-нибудь для души и тела».

И, устроившись поудобнее на скрипучем стуле, пробормотал в неподвижный воздух:

– Так уж и быть. Не очень-то охотлив медведь плясать, да как не запляшешь, когда губу теребят.

Помолчал недолго и добавил, точно разъясняя самому себе:

– Пусть остаётся, чёрт с ней. Как бы всё дальше ни развернулось, лучше верить концу, чем началу.

С этим решением он обрёл предчувствие готового вернуться покоя. Отчего – желая подстегнуть пробуксовывавшую развязку – направил лицо в сторону кухни и крикнул:

– Завтракать-то мы сегодня будем или нет?

И положил локти на стол в нетерпеливом ожидании.

А потом, поколебавшись, с затихающим раздражением взял с тарелки ещё один солёный огурец.