Жена, любовница и прочие загогулины

Разговор снова передвинулся на свадебные рельсы. А также на темы морали, густо перемежаемые анекдотами и шутками о молодожёнах.

Само собой, раз любому продавцу полагается расхваливать свой товар, то и Машкина мамашка не забыла подчёркнуто засвидетельствовать, что дочка у неё выросла прекрасной помощницей по домашнему хозяйству, и что, кроме прочих немалых достоинств, она сызмальства воспитывалась в неукоснительной строгости, потому никогда с парнями не встречалась и даже ни с кем не целовалась – в противном случае, мол, ей, как матери, полагалось бы ослушницу самолично удавить. Это материнское мнение Чуб мысленно отметил в положительном разрезе, поскольку из сказанного вытекало, что родителям, как водится в большинстве семейств, ничего не известно о любовных сторонах дочерней жизни – а значит, ему в будущем меньше надо будет перед ними стыдиться за то, что взял такую девушку себе в жёны.

Его собственная мать, в последние годы зачастившая в храм и на глазах всё больше сдвигавшаяся в сторону религиозных ненормальностей, конечно, не упустила возможности развернуть свою обычную богоугодную пропаганду. С её подачи собеседники немного поспорили о расхождениях библейских событий и настоящей человеческой истории, придя к выводу, что, хоть бога и нет на небе, но любое верование имеет положительные качества, ибо понуждает людей быть доброрасположеннее друг другу и не разрешает насилия над личностью. Одна только Таисия Ивановна, сочувственно глядя на мать, допустила возможность существования бога, но не на облаках, как в Библии, а лишь в виде неизученного биологического поля. Мать подобным оборотом не утешилась, поскольку такое всё равно считается ересью, и перед тем как замолчать в тряпочку, грустно заключила:

– Вы к этому ещё придёте. Верить надо. Обязательно надо верить в господа… Вы подумайте, кто мы такие? Мы – простые маленькие люди. А он, несмотря на это, может подарить нам радость… Ведь даже две тысячи лет назад последним изгоям – бродягам, нищим и проституткам – Иисус дал почувствовать, что они кому-то нужны. И тогда они поняли, что их всё-таки можно любить. И обрели самоуважение… Вот, я и говорю: многим из нас сейчас не хватает самоуважения…

Возможно, она тянула бы свою богоискательскую волынку и дальше, но тут её перебил отец, не прекращавший краем глаза поглядывать в сторону телевизора, по которому как раз передавали новости:

– Во, глядите, обнищание шагает по стране хозяйской поступью. Опять цены на пищевую продукцию подымают! И куда только правительство смотрит? Нет, не зря в газете «Здоровая Кубань» писали, что правящие вершки нашей страны – это не люди, а сплошные трупоедские хари, которым интересна только денежная легкодоступность для собственных карманов.

Все сфокусировались на экране.

– А ведь всё с Горбачёва началось, – отвечая каким-то своим давним мыслям, пробурчал отец. – Допрежь него как-никак исхитрялись существовать в человеческом облике. А Мишка Меченый, зар-р-раза, всю эту катавасию в стране удумал затеять, из-за которой жизнь у народа покатилась кубарем под откос!

– Не скажите, – возразил Василий Поликарпович уважительным голосом. – Если сравнивать с Ельциным, то Горбачёв был куда как лучше. А что? Ельцин-то просто ужас сколько глупостей нагородил, ничего хорошего я за ним припомнить не могу. А Горбачёв всё-таки и разоружение начал, и вывел войска из Афганистана. Просто ему не дали завершить до конца перестройку.

– Вот его перестройка и есть самое первоглавнейшее вредительство, – проговорил отец растяжимым голосом. – Зачем, скажи, было ломать всё, что в стране построили? Ведь заводы в прежнее время не простаивали, и урожай в колхозах приличный собирали – потому мы и представляли своё будущее в более-менее приличном образе. И квартиры по очереди получали, и пенсию имели, на которую хоть просуществовать старикам было возможно. И учёба полагалась бесплатная, и в больницу без денег любого могли положить. А сейчас – что? Куда ты сейчас пойдёшь без денег?

– Я вчера ходила на базар, – вставила своё практическое наблюдение мать, – так, охти мне, две с половиной тысячи как ветром из кошелька выдуло! И ведь почти ничего не купила, одних пустяков для стола, даже сумка почти не потяжелела. Разве раньше такое могло быть? За две с половиной тысячи рублей? Нет, не могло. Двух сумок – и то, наверное, не хватило бы, даже если сверх самого отказу их набить!

– Но зато при Горбачёве стало меньше запретов. Индивидуальную трудовую деятельность разрешили, это ведь был гигантский шаг вперёд! Нет, лично я не могу пожаловаться, – с этими словами Василий Поликарпович глянул на Таисию Ивановну, словно ища у неё поддержки. – Помню, при Андропове у нас ходили по всем дворам и теплицы ломали – надо же такую глупость придумать… А теперь всё это не запрещается. У меня дачная теплица до сих пор кормит всю семью – на пенсию-то не проживёшь. Так я в своей тепличке выращиваю тюльпаны. И даже на базар продавать их не выношу: сдаю оптом перекупщикам – очень неплохие деньги получаются. Я только на эти деньги – когда уже на пенсию вышел – смог себе автомобиль купить, хоть и не новый, но вполне приличный… И в питании мы себе не отказываем, вполне удовлетворительный достаток в доме.

– Вот-вот, за такое благоденствие можешь поклониться в ножки демократам, – заблестел зубами отец, и при этих словах горько разбухшая ирония в его голосе окончательно переплавилась в сарказм. – Слушаю тебя и дивом дивуюсь: ну прямо о-о-очень великую милость они тебе оказали, что вместо законного отдыха ты на старости лет вынужден трудиться себе на пропитание. А при советской власти, между прочим, имея свою достойную пенсию, каждый из нас ни о чём бы не думал и не беспокоился среди лишних движений. А чего беспокоиться? Ведь всё наперёд понятно и легко предуказуемо: знай себе газеты читай, телевизор гляди та и не журись! Как любой нормальный член общества, который честно заслужил своё право на достаточную жизнь и материальное спокойствие!

Мать, которую политические материи не интересовали, старалась не забывать о более насущном для себя и окружающих – исходя из чего, улучив момент, тронула отца пальцами за руку, спросила негромко:

– Не многовато ли пьёшь?

Тот отмахнулся от неё как от назойливого насекомого:

– Не многовато. Для почину надо выпить по чину. А ты! Вечно талдычишь одно и то же! Валишь чёрт те что и как ни попало, хоть бы придумала новую присказку для разнообразия. Я, считай, не пью, а только зубы споласкиваю. Разве такими маленькими рюмочками возможно усвистаться? Но, между прочим, без поливки и капуста сохнет, а я как-никак человек!

Но мать проговорила настойчиво:

– Смотри, чтобы не вышло через край. А то знаю я, как ты умеешь назюзиться. Сначала зубы споласкиваешь, а после – стоит недоглядеть за тобой – начинаешь заливать, как в бездонную кадку. Потому и талдычу, что уж сколько лет наблюдаю тебя во всех видах. Сам не заметишь, как перегрузишься градусами. Не надо этого, умеряйся.

– Чего умеряться, чего тут умеряться-то? – вспылил батя. – Хорошего много не бывает, ядрит твою в кочерыжку!

Чуб, в свою очередь, не удержался от подначки:

– Всем надо выпить как следует, чтобы ночью кошмары не снились на полный желудок.

– Тем более когда компания душевная! – благодарным голосом подхватил родитель. – Это же всё-таки наши новые родственники будут, мы с ними должны, как говорится, хорошо сцементироваться! Чтобы собрать счастья полную торбу для молодых в последующие годы! С обеих сторон чтобы не поскупиться!

Василий Поликарпович одобрительно всхрюкнул и, подёргав кадыком, с хмельной решимостью проговорил:

– Да! Надо как следует сцементироваться.

А отец склонился к нему и, подмигнув, понизил тон:

– Ладно, гостенёчек дорогой, ты не слушай мою супружницу. Плюнь на неё. Как говорится, скачет баба задом и передом, а дело идёт своим чередом.

После этих слов он незамедлительно выпрямился, поднял рюмку с самогоном и, приняв торжественный вид, произнёс тост:

– Ну, за дружбу! Чтобы, значит, всё было как надо и без проблем. Особенно между нашими обоюдными дитями. Да и между нами, раз мы теперь стали не чужие в семейственном плане. Обыкновенно людям и говорить между собой не о чем, когда они друг дружку не знают и общего интереса не нашли. А только как же им узнать и найти, спрошу я вас, товарищи дорогие, если они усложняются сверх необходимости? Вот в этом и вопрос! Но дело решаемое для тех, кто с опытом жизни и представляет себе ответ под углом народных традиций и здравого смысла: надо почаще доброй компанией собираться за дружелюбным столом, вот и вся недолга. Потому что за столом обязательно устанавливается какой-никакой совместный интерес. И вообще – чтобы наша совокупность накрепко подтверждалась не словом, а делом. Это, конечно, самоважное. На том, как говорится, стояли и стоять будем! И усложняться против воли нас никто не принудит ни мытьём, ни катаньем! Ведь когда люди не порознь, а все вместе, единым кулаком – так-то оно в любом деле способней и ближе к успеху! Как говорится, кого взял в сердце, того и ешь без перца! Потому как муж без жены – что дом без крыши, а жена без мужа – что хомут без гужа, зато с милым мужем и зимой не стужа!

Истощив туманистую череду образов, родитель помолчал несколько секунд. А потом решительно запрокинул голову и влил в себя содержимое рюмки. Все с облегчением последовали его примеру.

Чуб в бездельном молчании сидел за столом, полуотчуждённо глядя на отца и мать, на Василия Поликарповича и Таисию Ивановну… От нечего делать предаваться пустому говорению он считал уделом пенсионеров и баб, а ему этого не требовалось. Разве только в минуты скуки, в охотку, однако сейчас охота не приходила. Заметив боковым зрением, что Мария – которой, видимо, надоела бестолковая застольная беседа – тихо ушла в спальню, он (ощутив поднявшееся внезапно томление в груди) скромно кашлянул, дабы обратить на себя внимание, и культурно извинился:

– Я сейчас, отлучусь на минутку по одному делу.

После чего отправился следом за невестой.

Нагнав её, он осторожно прикрыл дверь спальни. И, не дав Машке обернуться, обхватил её сзади. Ощущая быстро нарастающее возбуждение, стал мять её грудь, целовать в шею.

– Ты что, Коленька, ты что? – в быстром темпе зашептала она. – Не надо, перестань, сумасшедший!

– Ну и пусть, что сумасшедший, – таким же жарким шёпотом выдохнул он, задирая сзади подол её домашнего халата и прицеливаясь ухватить зубами мочку Машкиного уха. – А зато сейчас тебе сделаю по сумасшедшему приятно. Не веришь? Вот погоди-ка, я в два счёта покажу, едят тебя мухи.

– Нет, не надо.

– Давай без церемоний, а то времени у нас маловато.

– Нет-нет-нет! – Машка засопротивлялась с такой неожиданной силой, что у Чуба едва хватило желания и упорства удерживать её в прежнем положении. – Не надо, я не хочу! Я не могу! Тут же наши родители!

– Ничего не бойся, они сюда не зайдут. Слышь, не брыкайся, дурилка, ты же сама время затягиваешь. Ну зачем это, брось глупить. Давай по-быстрому, не бойся, не бойся, они не зайдут, мы успеем…

Мужские соки в его организме бурлили и просились наружу. Движениями суетливого злоумышленника Чуб стянул с Машки тонкие трусики, безвольно опавшие вдоль её гладко выбритых ног на пол, точно сложившая крылья бабочка. Впился губами в шею невесты («Сейчас поставлю засос за то, что ломается, как целка, – мелькнула мысль. – Пусть её предки полюбуются»). А сам торопливыми пальцами уже расстёгивал пуговицы на своих брюках – и, вперившись жадным взглядом в Машкину спину, повторял бездумно:

– Я быстро, честное слово! Ну давай! Ничего! Не бойся! Мы с тобой за две секунды управимся, вот увидишь, Маш! Я могу! Не, ну серьёзно! Давай по-скоренькому! Никто не заметит…

– Ладно, – учащённо дыша, сдалась она. – Только, пожалуйста, постарайся побыстрее, Коленька, а то я боюсь!

Чуб, положив настойчивую ладонь ей на спину, наклонил враз сделавшееся податливым Машкино туловище.

Ох, до чего же приятны эти – самые последние – мгновения предвкушения!

И ещё приятнее, когда они заканчиваются, и начинается то, что предвкушалось.

***

Мария стояла перед ним, широко расставив слегка согнутые в коленях ноги. Она держалась обеими руками за дверную ручку и говорила Чубу бодрые слова своей любви, отчего бушевавшее в нём пламя разгоралось всё сильнее.

Под ритмичными толчками двух молодых тел навстречу друг другу дверь вздрагивала и слегка постукивала о косяк. Поначалу Чуб старался контролировать себя и двигался не очень размашисто, чтобы не производить лишнего шума. Однако вскоре соображения осторожности для него утратили значение. Возможно, старики что-нибудь и слышали, но чёрт с ними, ему уже было всё едино. Чуб словно превратился в сказочное животное, торопящееся получить последнее удовольствие перед смертью. Он перестал различать посторонние звуки, и окружающий мир в его умозрительном наклоне лишился своих красок. Остались лишь два учащённых дыхания и соблазнительно упругий зад, раскачивавшийся впереди.

О, держась за этот пышный белый зад, разве можно думать о чём-либо ещё и желать чего-то иного, кроме как убыстрять и убыстрять свои движения в неукротимом стремлении излиться, извергнуться, освободиться от переполняющей тебя энергии? Ай да Чуб, ай да супермен, вот о такой жизни ты и мечтал на протяжении всей утомительно-долгоиграющей армейской службы, поглядели бы сейчас на тебя мужики из твоего бывшего взвода – наверняка лопнули б от зависти, вот это порнуха, ёшкин потрох, вот это настоящая житуха!

Такова была последняя мысль Чуба перед тем как волна не умещавшегося в словесных понятиях удовольствия захлестнула его – накрыла с головой и повлекла в пучину радостных пузырей ума и горячих брызг всего мира.

***

По-видимому, их отлучка в спальню оказалась не очень продолжительной. Поскольку когда они – запыхавшиеся и раскрасневшиеся – вернулись к столу, родители с неугасшей увлечённостью продолжали прежний спор, даже, наверное, не заметив их отсутствия:

– …Насчёт Запада я не согласен с шапкозакидательством и очернением, – рассуждал Василий Поликарпович. – Наши политики высасывают из пальцев разные прогнозы типа: «через полгода американские облигации достигнут критической массы». Или приводят примеры о том, как очередной полицейский застрелил чернокожего наркомана, который не захотел вывернуть перед ним карманы по первому требованию. Подумаешь, застрелил, ну что тут такого невероятного? Подобное в любом государстве случается. А бездуховность и эксплуатация трудящихся – она во всём мире одинаковая.

– Вот-вот, бездуховность и эксплуатация сейчас бушуют, мать её в дышло! – перебил его отец Чуба, присвистывая утомлёнными от спёртого воздуха лёгкими. – Не то что раньше. Мы-то не так жили, как на Западе, а сейчас – так! Люди аж расползаются мыслями в разные стороны от жадности. Загребать норовят без малейшего чувства меры. А что не могут распихать по своим карманам, то пускают по ветру. Больно много поблажек народу, а от поблажек ворьё и плодится. Конечно, так большинство людей устроено: только дай душе волю, захочется и поболе. Кабы не Путин – давно бы развеяли обмылки всего, что осталась от великой державы. Под брехливые речи с громкословными обещаниями развеяли бы, не оставив нам ни крошки. Но и Путин, конечно, только на время остановил развал и поруху: самый огонь пригас, а дым-то продолжает небо коптить, погибель под спудом тлеет и в любой момент может полыхнуть… Нет, что ни говори, я считаю, неправильно всё это устроили, обманули честных людей, расприватизировали народное достояние, загребалы. В пух и прах разворовали страну! Почуяли свободу действий живоглоты безнаказанные – и разворовали!

– Что касается приватизации, то она, в самом деле, проведена неправильно, – согласился Василий Поликарпович. – Ума не приложу, как так получилось. Лично я вложил свой ваучер в одну трастовую компанию и два года получил дивиденды – представляете? – полторы тысячи рублей старыми деньгами… А потом вообще куда-то подевался этот фонд, и плакал мой ваучер.

– Я тебе и говорю: это не приватизация, а настоящая прихватизация, – безапелляционно потряс головой батя. – Потому что Чубайс и Гайдар – обыкновенные ворюги, вот они со своей мафией и записали полстраны на разных своих родственников, я так думаю. Собрали себе в карманы плоды народного недопонимания жулики загребущие, воспользовались без зазрения. И добро бы цель какую-никакую перед собой имели, а то ведь у них единственное устремление: жить-богатеть, да пузом горбатеть… Ну, Гайдар сдох – туда и дорога, пускай теперь его поджаривают черти на сковородке. Хорошо бы и Чубайса припустить в компанию к этому мурлистому борову, чтоб им обоим на том свете к любым берегам приставать без пристани! А ведь, по-хорошему, давно пора посадить в тюрягу всех жуликов да провести беспощадное расследование, как делали при Сталине. Тогда их махинации мигом повылезли бы наружу, и неправедно нажитое не пошло бы впрок ни одной шельме!

– Ну нет, я не согласен. При Сталине всё равно было намного хуже, чем сейчас. Тогда людей ни за что расстреливали.

– И правильно расстреливали. Зато порядок был. На работу на две минуты опоздаешь – предупреждение тебе. Второй раз опоздаешь – поезжай на Колыму! Или в Воркуту! Вот как надо. Чтобы люди не забывали повиноваться долгу. Чтобы боялись наказания! Только тогда они могут понимать, что такое настоящая дисциплина. А сейчас что? Хочешь – работай, не хочешь – не работай. Кто как хочет, тот так и цокочет. Даже статью за тунеядство отменили, свобода настала. Да кому она нужна, такая свобода? Пустое слово, которое недоеденного яйца не стоит! Ведь никто работать не желает, раз всё теперь стало можно. Разве это нормально, что мы теперь большинство продуктов завозим из-за границы? Половину населения сделали тунеядцами!

– Тунеядцы зато и живут плохо в материальном отношении. Так ведь сами виноваты. Нерадивость всегда мешала нашему народу жить хорошо. И сейчас продолжает мешать многим. Но в прежнее время уже невозможно вернуться, да я и не сторонник уравниловки, от неё польза только глупцам и бездельникам. Не могу и не хочу сочувствовать тунеядцам, это люди с социальным душком. В наши дни если человек может и хочет нормально трудиться, да ещё способен головой что-нибудь соображать и приспосабливаться, то он сумеет обустроиться. Во всяком случае, сумеет гораздо лучше, чем разные лодыри.

– А я, по-твоему, кто – тунеядец? Лодырь и бездельник с социальным душком, да? Или фалалей дыроголовый, который жизнь прожил, не зная как правильно пользоваться своими собственными руками?

– Нет, конечно.

– Тогда почему я не могу нормально обустроиться на свою пенсию? А?

Василий Поликарпович попытался уклониться от ответа. Вместо которого лишь вежливо покашлял в кулак, а затем сплюснул губы и принялся с неопределённым видом постукивать пальцами по столу.

– Нет, ты ответь, ответь! – не отставал от него отец Чуба. – Уж сделай милость, выскажись по-родственному, раз я спрашиваю!

– Ну… Не знаю.

– В таком случае я тебе сам скажу, почему мне невозможно утешительно обустроиться на свою пенсию. Потому что ядовитые настали времена! Вот раньше мы сажали картошку в огороде, а когда наступало положенное время, собирали в банку колорадских жуков. С каждого листочка, по одному жучку, собственными руками! Колька, вон, – с этими словами батя махнул рукой в сторону Чуба, – по малолетней своей дуроголовости то поджигал их прямо в банке, побрызгав керосином, то крылья им обрывал да пускал гулять в курятник, а то пригвождал каждого жука к земле заострённой спичкой, выстраивая из колорадов похабные слова. Но не в насекомых суть. А в том, что мы сами умудрялись обеспечиваться картошкой на зиму. Хоть и трудились дополнительно, в свободное после работы время, зато питались без химии. А сейчас дешевле покупать в магазине, а не выращивать. Но разве без химии такое возможно, чтобы цену нашего труда перебить вместе с прибавочной стоимостью? Нет, никак не возможно! Оттого мы все теперь жрём химическую гадость вместе с картошкой и травим свои организмы. Вот какие настали времена. Ядовитые и беспардонные. Где культура и цивилизация, спрашивается? Куда подевались прежние достижения народного хозяйства? Всё утекло сквозь пальцы по чужим карманам. Докатились, приплыли, гроб с музыкой скоро настанет честным труженикам. Зато очень хорошо всем, кто хапает и гребёт под себя без зазрения. Гадостные торгаши процветают среди противозаконного общества. И всё им недостаточно, они ещё больше хотят хапать! Влезли, как коты на сало и кричат, что мало!

– Так уж в мире устроено: кто мало хочет, тот дёшево стоит.

– Честный человек сейчас дёшево стоит! А ценятся в обществе те, кто воруют и другими грязными способами норовят побольше добра накопить! Только ведь и добро худом бывает. Добра не смыслишь, так хотя бы худа не делай, греби под себя поменьше, вместо того чтобы говорить направо, а глядеть налево! Иначе никакой справедливости! Вот и ещё тебе результат для примера: у меня сегодня пенсия хуже, чем подачка нищему попрошайнику, который на паперти христарадничает с протянутыми костылями. Он теперь куда больше заколачивает. Сущая срамота!

– М-м-м… Что ж, если б у нас всё шло так, как тому и надлежит, то мир двигался бы в лучшую сторону гораздо быстрее, чем сейчас. Ну, есть отдельные недостатки. Однако не бывает ничего идеального на свете, а уж в человеческом обществе – и подавно. Просто не надо опускать руки и чувствовать себя жертвой исторического процесса. Желательно вообще поменьше поддаваться чувствам.

– Как же не поддаваться? Невозможно не поддаваться. Сердце – оно ведь животрепещет, ему не больно-то прикажешь насчёт холоднокровия и всего такого.

– Почему не прикажешь? Вполне можно приказать. Силу воли напрячь – и приказать. Я много раз пробовал, и у меня получалось. Точно так же и у вас получится, если захотите. Вместо того чтобы сердиться, надо постараться смиреннее относиться ко всему происходящему, поискать какой-нибудь конструктив.

– Сердитого проклянут, а смирного живьем проглонут. Каждый по-своему с ума сходит, а я не собираюсь. Пусть отыскивают конструктив те, у кого трудовой стаж не выработан.

– В конце концов, вы ведь ещё человек не старый. Наверное, могли бы, как я, соорудить тепличку или хотя бы парничок… Курочек развести или, я не знаю, кроликов… Или ещё какую-нибудь живность.

– А я не хочу живность! – в голосе бати всё явственнее проступало раздражение. – Куры у меня и так есть, но это ерунда, от них не разжиреешь. Зачем мне всё это нужно, если я своё уже отработал? Между прочим, честно отработал: не воровал и не спекулировал. Меня теперь государство должно на полном довольствии содержать, чтобы я напоследок мог отдыхать и радоваться, понятно?

– Но того государства, которому полагалось нас содержать, уже нет. Был Советский Союз, а теперь – Россия, совсем другая страна, капиталистическая, ничего не поделаешь.

– Никакой России тоже на самом деле уже почти что нет. Я такую думку имею: теперь нами управляют американцы. И Европа им допомогает по мере возможного. Собрались жадною стаей над полумёртвой тушей – и рвут на куски, как шавки. Для видимости внушают новомодные ухватки, а сами доворовывают остатки всего, что демократы не успели разворовать. Мечтают довести нас до предела человеческого падения!

– Насчёт демократов – это вы зря. И американцы – они же не воюют с нами: наоборот, сколько лет нас подкармливали кредитами, за это надо сказать им спасибо и поклониться в пояс. А заслуга демократов уже хотя бы в том, что мы теперь живём в мире, лишних вооружений не производим, нам не надо чрезмерно тратиться на армию, потому что её всё время сокращают. Это же хорошо: армию сколько ни сократи – а всё мало будет. Кому она нужна? Только зря проедает наши налоги. Нет, неправильно так жить. Надо идти рука об руку со всеми современными веяниями, а не обратным ходом в прошлый век.

Такое мнение про армию Василий Поликарпович высказал напрасно. Разумеется, он не знал, что батя всю жизнь прослужил прапорщиком в танковом полку, и его выперли на пенсию – именно по сокращению – на полтора года раньше положенного срока.

До сих пор сидевший, сыто откинувшись на спинку стула, и бездельно рассматривавший свои ногти Чуб насторожился. Он понял: сейчас что-то будет.

Мать тоже это поняла. Она успокаивающим жестом положила ладонь на плечо отца, но сказать ничего не спроворилась. Она даже рта раскрыть не успела – а батя уже засверкал глазами, вскочил на ноги и, запальчиво смахнув со стола тарелку с остатками холодца, заорал хмельным голосом:

– Говоришь, когда армию сокращают – это хорошо? Значит, никому она не нужна, да? Ишь какой любомудр нашёлся, современные веяния почуял! А если завтра война? Об этом ты подумал, штафирка несчастный? Вот заявятся сюда американцы вместе с немцами и обратят всех нас в своих рабов! Из-за того что разные интеллигенты дорассуждались о сокращении вооружений! Благодарю всепокорно за такую благую намеренность! Нало-о-огов, вишь ты, пожалел, гусь крапчатый! Устои рушить – много ума не надо! А ты сначала построй что-нибудь путное! После этого, может, сто раз подумаешь, прежде чем рушить! Армия ему помешала! Да что ты в ней понимаешь, в армии? Откуда взял сведения про лишние вооружения?! Газет начитался?!