Письма мёртвой Ксане

Всему и всем – одно: одна участь праведнику и нечестивому, доброму и злому, чистому и нечистому, приносящему жертву и не приносящему жертвы; как добродетельному, так и грешнику; как клянущемуся, так и боящемуся клятвы. Это-то и худо во всём, что делается под солнцем, что одна участь всем, и сердце сынов человеческих исполнено зла, и безумие в сердце их, в жизни их; а после того они отходят к умершим.

Экклезиаст

Пролог – 1

Подохнуть никому не возбраняется.

Но отчего это случается всегда так не к месту и не ко времени – даже если не с тобой, даже если тебе, по большому счёту, абсолютно наплевать?

На войне – иное дело. Там грань призрачна, и каждый – явно или подспудно – готов перетечь в своё отражение, в разложение, в тишину. Более того, порой это кажется благом: освободиться, сбежать из кровавой реальности в безоблачное ничто. Однако здесь не война, и Андрею до сих пор удивительна любая смерть, как будто вне боевых действий люди должны быть вечными…

В общем, день начался несуразно. Проснулся он поздно. Поднялся с дивана, выпрямился в полный рост, сцепил руки на затылке и с хрустом потянулся. Затем нагишом прошлёпал в ванную – умылся, побрился, привёл себя в порядок. После этого двинулся на кухню и обнаружил, что в доме нет ни грамма кофе. Вскипятив чашку воды в микроволновке, бросил в неё разовый пакетик чая с бергамотом; не дожидаясь, пока заварится, добавил две ложки сахара – и, помешивая в чашке, направился в комнату. Там уселся в кресло, пошарил дистанционкой по каналам: реклама… реклама… новости… снова реклама… ага, вот музычка, сойдёт… Это были не то «Сливки», не то «Карамельки», не то ещё какая-то из многочисленных сладкоимённых девчоночьих групп, чьи достоинства заключались не столько в вокальных данных, сколько в выдающемся экстерьере исполнительниц.

Попивая чай и ощущая, как постепенно проясняется в голове после сна, Андрей наблюдал, как знойные тёлочки вертели попками, открывая рты под «фанеру», и зазывно задирали стройные ноги, демонстрируя стране свои едва прикрытые полосками ткани груди и бёдра. И внезапно осознал, что хочет женщину.

Впрочем, это чаще всего и случается вот так – внезапно.

Ксана. Сразу подумал о ней.

До вечера было ещё как до второго пришествия, однако не беда, отчего бы не начать пораньше. Тем более что он с Ксаной не виделся три дня.

Умывшись, почистив зубы и тщательно выбрившись, Андрей оделся и вышел из квартиры. Сбежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньку; вышел из подъезда и направился к гаражу.

Через несколько минут его «Жигули» уже медленно катили по тесному микрорайону, уступая дорогу бабкам, тёткам, детям, кошкам, собачкам, велосипедистам, дамам с колясками, алкашам, влюблённым парочкам, шумным ватагам подростков и прочим хаотически перемещавшимся объектам городского биоценоза. Он медленно выкручивал баранку, двигаясь между ветхозаветными хрущёвскими пятиэтажками, и тёмная река щербатого асфальта несла Андрея навстречу чужой смерти, о которой он пока не знал.

Пролог – 2

Принято говорить, что смерть не выбирает; но Андрей не был с этим согласен, разве только человек не имеет права выбора, а она движется, разлетаясь по миру, неприметно передаётся от одного кандидата в мертвецы к другому, подобно вирусной инфекции, от коей не существует лекарства.

Неплохо бы уметь её предчувствовать, и некоторые умеют, он знавал таких людей – на войне очень хорошо держаться рядом с ними. Впрочем, все, кому удаётся выжить, в большей или меньшей степени развивают в себе подобную способность, порой даже сами того не сознавая.

Однако сейчас Андрея это не касалось, поскольку смерть охотилась не за ним, она была чужая, закономерная, тихая и естественная, как смена дня и ночи, как осенняя слякоть. Может, оттого он и не успел стереть с лица улыбку, когда, обнаружив Ксанкину квартиру открытой, вошёл в коридор – мимо крышки гроба, траурных венков и каких-то незнакомых людей – и лишь затем сообразил, что в доме образовался покойник.

Глупо всё получилось.

Непослушная, никому не адресованная улыбка упрямо не хотела отклеиваться от его губ, деревянно коробилась и подёргивалась – так, словно Андрею было неловко стереть её со своего лица.

А его крутогрудая сексбомбочка уже появилась из-за спины (она, оказывается, была на кухне) – легонько дёрнув Андрея за карман брюк, шепнула на ухо:

– Андрюш, это наша баба Ксана ласты склеила. Скоро выносить будут. Пошли пока ко мне в комнату.

– Неудобно.

– Почему?

– По кочану. Мать с отцом где?

– Где ж им быть, у гроба сидят.

– Давай подойдём.

– Оно тебе надо?

– Я же говорю: неудобно. Странная ты какая-то, Ксанка. Давай не глупи, отведи меня к родителям.

– Ну ладно, как хочешь.

Она двинулась впереди, склонив голову. В тесноте заставленного шкафами и разной рухлядью длинного коридора сновали пришлые люди. Все незнакомые, естественно. Какая-то пышнотелая дама бальзаковского возраста приличествующим случаю скорбным голосом спросила у Андрея:

– Вы от завода?

– Нет, – удивлённо откликнулся он, остановившись. И после секундной заминки добавил – совсем уж глупое:

– Я сам по себе.

– Извините, – стушевалась дама.

– Да ничего.

– Проходите, пожалуйста… – дама зашуршала длинным подолом чёрного шерстяного платья в направлении кухни, откуда доносились женские голоса и аппетитные запахи приготовляемых к поминкам блюд; а Андрей ускорил шаг, догоняя Ксану.

…А вот и предки – Сан Саныч и Виктория Петровна.

Несколько слов соболезнования. В ответ – сдержанные кивки матери и философски-беспечальный вздох отца (понятное дело – над телом тёщи мало кто особенно убивается):

– Хоть и жалко Оксану Васильевну, но так оно, может, и лучше: отмаялась, бедная, – сказав это, папик смущённо почесал кончик носа.

– А то ведь лежала последние три года без движения, – продолжила его мысль маман, – и нам, и ей одно мучение.

Достав из рукава скомканный носовой платок, Виктория Петровна потёрла им свои бесслёзные глаза. И присовокупила к сказанному:

– Мама не верила в Бога, но я верю. Сейчас на том свете ей хорошо. Намного легче, чем здесь, я уверена.

– Да перестань ты ерунду молоть, – раздражённо бросил её супруг. – Слышала бы тебя Оксана Васильевна, ей бы это наверняка не понравилось.

– А я, между прочим, имею право на собственное мнение. Что ты меня стрижёшь глазами, как будто я совсем дура? Если ты неверующий, это совсем не значит, что другие должны подстраиваться под твои взгляды. Нет, скажи, разве я не имею права на собственное мнение?

– Имеешь, имеешь, конечно. Но это её похороны, а не твои, чёрт возьми.

– Нашёл время и место поминать чёрта. Ты ещё пожелай и мне умереть поскорее.

– Ты же прекрасно знаешь, что я тебе ничего подобного не желаю, Виктория. Зачем начинаешь, как всегда? Нет, ну в самом деле, кто тебя сейчас заставляет лезть в бутылку?

– Это ты лезешь в бутылку, а не я.

– Ну вот, начинается. Давай не будем усугублять.

– Так ты и не усугубляй, пожалуйста. Не цепляйся к моим словам и не выворачивай всё наизнанку. В конце концов, Саша, это у меня мать умерла, а ты ведёшь себя как чурбак бесчувственный. Мог бы проявить хотя бы элементарный такт…

Не обращая внимания на окружающих, они углубились в долгие препирательства с застарелым перечнем взаимных обид. Бубнили вполголоса, перебивая друг друга и ни в чём не находя согласия.

Впрочем, Андрей не особенно прислушивался. Обычная семейная нудь с поправкой на несообразность эмоций Сан Саныча и Виктории Петровны с обстоятельствами времени и места… Он не очень-то прислушивался, хотя это не избавило от чувства неловкости. Вряд ли найдётся человек, которому не станет немного не по себе в подобной ситуации.

Гроб стоял на раздвижном обеденном столе. Старуху, вероятно, с трудом втиснули в него – и без того грузную, а теперь и вовсе безобразно раздувшуюся, пожелтевшую, почти неузнаваемую. Зато от неё, обмытой и одетой во всё чистое, впервые не воняло мочой… Вокруг стола, точно стая предвкушавших пиршество волколаков, каменно сидели дряхлые, средней опрятности бабки, среди коих смотрелись незваными гостями два деда в почти одинаковых тёмно-серых костюмах с промокшими от пота подмышками.

В жизни случается немало ситуаций, когда невозможно избежать ложного пафоса, и к похоронам это относится в полной мере. Так сейчас на лицах всех присутствовавших были нарисованы сознание торжественности момента и неукоснительная готовность дотянуть погребальную волынку до конца. Кем приходилась им почившая Оксана Васильевна? Родственницей? Вряд ли. Скорее, вокруг гроба собрались её друзья-подруги. А может, бывшие сослуживцы и сослуживицы.

На спинке дивана лежали красные бархатные подушечки с наградами усопшей. Здесь были: золотая звезда Героя соцтруда, орден «Знак почёта», медаль «Ветерану труда», юбилейная медаль к столетию со дня рождения Ленина, и ещё несколько наградных знаков.

Говорить было не о чем. Да от него и не требовалось… Казалось, некуда девать руки. Андрей стоял столбом, никаких возможностей к действию ситуация ему не оставляла. Происходящее было ему не по нутру, он не знал, как себя вести в эти неловкие минуты, но куда денешься?

Андрей уже начал жалеть о том, что отверг предложение Ксаны и не укрылся в её комнате от изучающих – и оттого вдвойне неприятных – старушечьих взоров. В какой-то момент остро захотелось вынырнуть из похоронной атмосферы, чтобы глотнуть свежего воздуха нормальной жизни – плюнуть на приличия и вырваться из чужой печальной стихии. Однако он подавил это желание.

Всё вокруг представлялось нескладным, принуждённым, словно выдуманным.

К счастью, томительно-молчаливое ожидание продолжалось не более нескольких минут. Затем появились шестеро мужиков и кряжистая тётка отчётливо командной наружности. То были делегаты от завода, на котором (это Андрею шёпотом поведала Ксана) до начала девяностых проработала покойница, сделав карьеру от простой сборщицы до директора. Заводчане быстро выяснили какие-то детали с матерью Ксаны, а затем, не откладывая дело в долгий ящик, подняли гроб на плечи и, бесцеремонно мотыляя его из стороны в сторону, понесли на улицу.

Так несуразно начался день.

Пролог – 3

– Оксана!

– Чего?

– Иди сюда скорее! – мать стояла на ступеньке катафалка (открытый гроб уже погрузили внутрь) и нетерпеливо махала дочери рукой. – Ты что же, не видишь, мы сейчас поедем! А ты, Андрюша, садись в автобус!

– Нет, мам, вы езжайте сами, – отозвалась Ксана. – Андрей сегодня на машине, я поеду с ним!

– Ну что же ты, доченька, так нельзя, – начала было возражать мать. Но Ксана не стала её слушать. Она отвернулась и взяла Андрея за локоть:

– Давай-давай, пошли отсюда, – сказала тихо. – Надоел этот цирк.

И они направились к его «семёрке».

Дворовые зеваки косились на них в сочувственном молчании.

…Андрей не торопился. Решил ехать в хвосте процессии. Он пропустил вперёд катафалк, три похоронных автобуса и несколько автомобилей. Затем повернул ключ в замке зажигания и, выжав сцепление, медленно тронулся.

Ксана положила ладонь ему на плечо:

– А знаешь что, Андрюша, давай никуда не поедем.

– В смысле?

– В смысле – ну его, это кладбище. Давай лучше двинем к тебе.

– Да ты что, малышка, очумела? – опешил он. – А как же похороны? Опомнись, твою ведь бабку хоронят.

– И что с того? Мир ведь не рухнул.

– Я вижу, ты не очень-то близко к сердцу принимаешь смерть Оксаны Васильевны.

– Ошибаешься, я огорчена, как любой нормальный человек. Однако рвать на себе волосы не собираюсь. Все ведь знали, что бабушка рано или поздно умрёт, и я знала, поэтому никакой неожиданности не произошло.

– Ладно, я всё понял. Жизнь продолжается.

– Вот именно. Наконец-то включил мозги, молодец. А теперь поехали к тебе.

– Но твои родители обидятся.

– Пусть.

– Как это – пусть?

– А так. Разве не видишь, что папик и мамик только рады? Понятно, надоело ухаживать за лежачей больной. Кстати, ты не думай, я их не осуждаю нисколько. Просто не хочется этой похоронной тягомотины: сейчас заводские начнут возле могилы произносить речи, размусоливать всякую фигню про трудовые заслуги бабушки. Тебе это надо?

– Дело не во мне. Ты же понимаешь: если мы не появимся на кладбище, мать с отцом наверняка оскорбятся по-чёрному. Причём ещё неизвестно, на кого больше, на тебя или на меня. Ведь как пить дать решат, будто это моя инициатива: взял и подбил тебя смыться с похорон… Нет, я так не могу.

– Да брось, ерунда это всё. Если ты такой стеснительный, то – пожалуйста – я им скажу, что сама не захотела ехать… Ну, умерла баба Ксана. Ей теперь всё равно, простоим мы с тобой лишние полчаса над её гробом или нет. А показуху я не люблю.

– Всё же неудобно.

– Да? – она игриво посмотрела на Андрея. И положила ладонь ему на колено:

– М-м-м…

– А так – тоже неудобно? – её пальцы сместились на внутреннюю сторону его бедра и – одновременно с короткими круговыми поглаживаниями – медленно поползли вверх. – А ну-ка, давай признавайся по-честному: неудобно? Или уже немножечко удобнее? А, Андрюш?

Он, прерывисто вздохнув, сбросил газ и, вырулив к обочине, затормозил. Затем откинулся на спинку сиденья.

А она приблизила свои пухлые блестящие губки к его уху:

– Мы не виделись целых три дня. Честно говоря, я надеялась, что за это время ты успел меня захотеть.

– Успел.

– Точно?

– А ты разве не чувствуешь?

Разумеется, её пальцы уже нащупали то, что ей было нужно. Ксана издала довольный смешок:

– Чувствую, вот теперь чувствую, – с видом вкрадчивого злоумышленника она расстегнула верхнюю пуговицу на его брюках. – Значит, возражений больше не будет, я всё правильно понимаю? Да?

– Правильно.

– Вот и хорошо, – она принялась за вторую пуговицу.

– Погоди, маленькая, – Андрей медленно тронул автомобиль с места. – Потерпи, не надо, а то ведь я так и до дома доехать не смогу.

– А ты езжай побыстрее, дурачок. Пока я не принялась за тебя прямо на улице.

– Уже еду.

– А я говорю: побыстрее!

– Но ты, Ксан, всё же убери руку, а то я сейчас или врублюсь в какой-нибудь столб, или, чего доброго, вылечу на встречную полосу.

– Убираю. Но учти: это ненадолго. Так что хватит разговаривать – давай жми на газ!

– Слушаюсь, госпожа-командир!

В конце концов, не ты создаёшь обстоятельства, в которых существуешь, а они лепят из тебя любые подобающие моменту конструкции.

Так подумал Андрей.

А что ему ещё оставалось?

Пролог – 4

На следующее утро она позвонила:

– Приветик. Как спалось?

– Превосходно. А тебе?

– Спасибо, твоими стараниями. Спала, как насквозь пробитая.

Оба рассмеялись. Потом Андрей спросил:

– Как тебя вчера дома-то встретили? Скандала не было?

– Из-за кладбища, что ли? – хмыкнула она. – Какое там! Мои шнурки к ночи уже песни пели – хором с бабушками-дедушками заводскими. Водки-то было достаточно.

– Ну и слава богу. А то я беспокоился.

– Напрасно. Я же говорила, что всё будет нормально… Между прочим, сегодня я одна. Предки уползли на работу. Хочешь заглянуть?

– А может, ты ко мне?

– Нет. Андрюш, давай – ты ко мне.

– А смысл? В мою-то берлогу уж точно никто внезапно не нагрянет. А у тебя – мало ли какой форс-мажор с папиками может приключиться. Ну что, убедил?

– Не-а, не убедил. Понимаешь, я тут решила разобрать бабулькины вещи. Вдруг какое-нибудь сокровище откопаю, – она коротко хихикнула. – Ну, в самом деле, мало ли… Любопытно ведь. Не хочу, чтобы маман меня опередила. В общем, приезжай.

– Ладно.

…Через полчаса Андрей зашёл в знакомый подъезд. Там, как всегда, к поднимавшемуся из подвала затхлому духу застоявшейся воды примешивался запах человеческих испражнений. «Канализационные трубы в подвале подтекают, – машинально отметил он про себя. – Интересно, их здесь хоть когда-нибудь сантехники проверяют? Неужто никто из жильцов не удосужился пожаловаться на этот вонизм? Нет, не может такого быть. Наверное, коммунальщики свою службу тащить не хотят…»

Андрей поднимался на четвёртый этаж.

Стены вдоль лестничных пролётов изобиловали надписями. Преобладали незатейливые: «Здесь были Паша и Костя», «Влад лох», «Все вы суки!» «Натка, я тебя люблю», «Тоша мудак», «Всем привет от Дрюни», «Михалыч я тибя паймаю и убью», «Все мужики казлы», «Ксюха из 8 квартиры – соска», «HiрHoр», и прочие в подобном роде… Но имелись и труднообъяснимые, дававшие обширную пищу для фантазии – например: «Бомбить завучей!» или «Make love, not war!» (а снизу – буквами помельче: «Хер войне!»). Попадались и краткие стихотворные формы:

Если спирт замёрз в стакане,

Всё равно его не брошу,

Буду грызть его зубами,

Потому что он хороший!

Взгляд Андрея лишь мельком скользил по этим надписям: ему не было нужды читать, он уже помнил их все наизусть.

…Ксана открыла дверь через несколько секунд после звонка, словно дожидалась в прихожей появления Андрея. Впустила его в квартиру, выдала тапочки и повела в комнату Оксаны Васильевны. Он ожидал раскардаша, но там оказалось прибрано, только распахнутые створки платяного шкафа свидетельствовали о сегодняшней ревизии.

– Как успехи? – поинтересовался он. Без особенного интереса, поскольку не ждал от затеи своей подруги сколько-нибудь выдающихся результатов. Так оно и было.

– Пусто, одно тряпьё, – скорчила гримаску Ксана. – Я уже почти закончила, остался только сундук. Ты посиди немного, я быстро разберусь с этим нафталином.

Она подняла крышку старого окованного железом сундучка (Андрею сразу подумалось, что в таких сундучках в прошлом веке, вероятно, хранили приданое) – и принялась вынимать из него стопки постельного белья, платочки, аккуратно сложенные, но безнадёжно выцветшие халаты, ещё нечто, украшенное ручной вышивкой… Всё это Ксана складывала на покрытую клетчатым пледом кровать покойницы.

Андрей с минуту мерил комнату шагами, а затем уселся в стоявшее напротив кровати зелёное кресло с обшарпанными деревянными подлокотниками. Откинулся на мягкую спинку и от нечего делать принялся наблюдать за археологическими изысканиями Ксаны.

Вскоре его внимание привлекла вынутая из сундучка потёртая картонная папка – Андрей взял её и, развязав тесёмки, обнаружил внутри кипу разномастных пожелтевших листков, исписанных мелким торопливым почерком, весьма далёким от того, чтобы его можно было назвать аккуратным.

– Письма, – удивился он. – Чьи?

– Бабушкины, конечно, чьи ж ещё, – последовал ответ.

– Да нет, ты не поняла. От кого они?

– Не знаю. От лаверов ейных, наверное, – предположила Ксана, пожав плечами. – А то с чего бы ей до самой смерти хранить эту ветошь, верно?

– Верно, – согласился Андрей. – Интересно, сколько же им лет?

Поколебавшись, он взял один из листков. И принялся читать вслух:

«Здравствуй Ксана! Мой боевой привет тебе с третьего украинского фронта! Почему давно не пишешь или случилось чегото и ты про меня забыла? Или почта отстаёт от нашего победоносного движения тогда понятно это часто бывает дело житейское и я на тебя не в обиде. Но всётаки пиши по возможности чаще. Это ведь помогает мне не грустить и переносить разное здесь среди боевой обстановки и катавасии…»

– А-а-а, это, наверное, от её первого мужа, – Ксана, оторвавшись от сундука, распрямилась и подошла к Андрею. Глянула через его плечо и повторила:

– Да, конечно, от первого мужа. Ты смотри, никогда бы не подумала, ведь столько времени прошло. Надо же!

– Ты что, об этих письмах не знала раньше?

– Не-а. Даже сейчас, когда вынимала папку из шмоток, не стала смотреть, что там в ней находится. Думала: может, документы ненужные или ещё какая-нибудь хрень типа старых рецептов… Да всё что угодно, она ведь с придурью была, баба Ксана моя. Хотя и папахен с мамахеном недалеко от неё ушли, тоже плюшкины порядочные. Собирают разный хлам, все шкафы им забиты и антресоли, и кладовка, а на балконе – прямо барахолка, ты видел?

– Нет.

– Немного потерял. Ничего, ещё увидишь. Я же говорю, всё семейство у меня с прибабахом.

– Ну, если всё семейство с прибабахом, то не забудь и себя включить в этот список.

– Так я не отрицаю, у меня в голове тоже хватает тараканов. Только это совсем другое.

– Ага, другие тараканы, постельные, – съязвил Андрей. – Проявляют себя исключительно в темноте, под одеялом, хитрые насекомые.

– А ты разве имеешь что-нибудь против них? – игриво склонила голову Ксана.

– Да как сказать… Пока твои тараканы смотрят в мою сторону, они меня вполне устраивают. Готов регулярно подкармливать их своей плотью. В пределах разумного, само собой.

– Ишь ты, какой скопидом: в преде-е-елах разу-у-умного, – передразнила она. После чего перевела взгляд с лица Андрея на раскрытую папку, и её мысль вернулась к первоначальному предмету разговора:

– Нет, если честно, удивляюсь бабе Ксане. Ведь не в её характере такое – хранить письма… Между прочим, она о своём первом супружнике и не рассказывала никогда толком. Просто мы знали, что он был, вот и всё. Об остальном она молчала как партизан, не выдавала подробностей. Ни мне, ни мамахену – ни гу-гу.

– А мать твоя – от второго мужа?

– Да, от второго, – она шагнула к бабкиной кровати и уселась напротив Андрея, заскрипев пружинами. – Но дедушка тоже давно умер. Я его и не помню почти: так, смутные детские обрывки.

– А что сталось с тем, первым? Она с ним развелась?

– Нет, не развелась: просто он с войны так и не вернулся. Кажется, пропал без вести. Баба Ксана из-за этого долго не выходила замуж второй раз.

– Ждала?

– Может, ждала, а может, в те годы бумаги оформить было трудно – на то, что муж пропал на войне.

– А при чём тут бумаги?

– Вот ты даёшь! Наверняка должны были оформляться какие-то документы, чтобы женщина могла снова считаться незамужней. А если в паспорте стоит штамп о замужестве – кто тебя в ЗАГСе распишет с новым мужчиной?

– Ага, понятно.

– Нет, ну это я только предполагаю – насчёт паспорта, ЗАГСа и всего такого. Но то, что баба Ксана долго не выходила замуж – факт. Я это хорошо знаю, потому что она мою маму очень поздно родила – когда уже и не думала, что сможет ребёнка иметь. Вот жизнь была – ужас, да? Хорошо, что мы живём в другое время.

– Это точно. Хотя времена не выбирают. Да и не для всех наше время такое спокойное, как тебе кажется… Ну я почитаю пока, ладно?

– Ага. Читай, если тебе интересно. Всё равно мне тут ещё надо как минимум минут десять, чтобы закончить.

С этими словами она встала с кровати и направилась к сундучку.

Пролог – 5

«…Так считай и живу от письма до письма. Ещё когда бои. Тогда про тебя забываю хоть ненадолго. Но сейчас затишье мы стоим в Хуторе уже неделю. Думаю скоро будет почта и надеюсь на этот раз наконец то дождусь от тебя письма. Хутор мне нравится и вообще на Украине народ чистоту любит. И хатки здесь как одна все побелённые некоторые даже разноцветной побелкой. А крыши у них соломенные все. Красиво и пруд рядом можно рыбу ловить. На пруд здесь говорят ставок. Всётаки удивительно сколько фрицы ни засирали нашу Советскую Родину а всё равно везде засрать оказалась кишка тонка. У меня всё в порядке. Отъедаюсь и сплю много. Ещё вшей мы вывели а то закусали уже всех просто беда была с этими проклятыми вшами. Даже игра у нас была такая мы называли её вшанка. Это когда на бумаге рисовали круг и каждый клал туда свою вошку. Чья первой выберется за пределы круга тот и победитель. Но теперь конечно не играем аж вздохнули с облегчением.

Вчера и сегодня я видел тебя во сне и вообще часто вижу. Так что пиши с подробностями как там у тебя дела? Как дома погода? Здесь погода хорошая всёже август стоит и солнце как следует припекает. Но я думаю до холодов войну не закончим ксожалению не быстрое это дело войну закончить с таким врагом. Хоть немец и драпает капитально а до Берлина ещё говорят очень далеко. А какже ему не драпать если мы на эту проклятую орду со всей справедливой яростью обрушиваем такую лавину танков и мин? Теперь ещё авиация иногда очень хорошо помогает. Пока наступление шло нас ещё бомбили фрицы но уже не так как вначале. Уже намного слабее. Всем в нашей батарее ясно что у гитлера теперь осталось мало сил хотя не все свои силы он израсходовал ещё немного осталось. Но мы стараемся добиваем фашистских сволочей без жалости и конечно добьём а куда они денутся.

Вот в последнем бою наш ястребок сбил хейнкеля. И лётчик с него успел на парашюте спрыгнуть. Думаешь мы как раньше стали ждать чтобы его в плен взять? Нет. Расстреляли в воздухе. Потом смешно получилось. Его долго волокло по верхушкам деревьев так что на землю прибыл со спущенными штанами. Я тогда его бельё разглядел. Ну конечно у них бельё хорошее по сравнению с нашим. Но это ничего не значит. Зато мы передовой Идеей вооружены и не просто так в бой идём а мстим за слёзы наших Матерей и Сестёр. Поэтому наше дело правое и мы смело глядим в завтрашний день. Хоть и поливаем своей кровью каждую пядь Родной Земли.