Реставрация моей Родины

- Так бегите.

Побежал. Прибежал весь счастливый!

- Ваш возраст?

- Так, сколько мне нынче гходов?

Мужчина задумался. Причем он создал такое положение лица, что не знал бы я его, то принял бы за раннего Карла Маркса.

- Так, может, вы в паспорте посмотрите.

- Ой, точно. Как хорошо ты придумал.

Он принес паспорт, мы посмотрели его год рождения, на что он ответил:

- Я ж еще совсем малодой.

И они засмеялись, так семейно и вместе. В уютной маленькой кухоньке. Под едва доносившийся голос в телевизоре. И, действительно, вертелось в голове: «Был хохлом, да стал русским…»

Сечете? Это я написал каких-то 12 лет назад. Кто бы мог подумать, что в две тысячи двадцать втором году мы будем смотреть друг другу с враждой в глазах. Будем ненавидеть этих людей, которые по какой-то необъяснимой причине стали нам врагами.

Что их дома будут обстреляны из мощнейшего оружия, а их дети перестанут учить в школах русский язык. Что мир станет снова подвержен угрозе ядерной войны. Нет, мы не знали тогда, что так может произойти. Я думаю, что тот жизнерадостный старик очень переживает по этому поводу. Смотрит новости, ворчит при виде выжженных знакомых городов. А его жена сидит на кресле рядом. Их квартира не претерпела изменений.

Только за эти двенадцать лет постарели они. И прежние улыбки, и радостные моменты угасли. Старость беспощадно поглотила их. Как, наверное, и всех нас. Только нас, наверное, не старость, а новый этап неизбежного взросления.

Когда-то давно

В Европе, если не ошибаюсь, это была Португалия. Мы проводили летние каникулы. Что интересно, во время ужина люди разделяются на небольшие группы и сидят за отдельными столами. Вроде Высшего общества.

Они смотрят на тебя с высока, что-то говорят друг-другу на ухо. И хихикают. Естественно, что с тарелкой какой-то непонятной картошки-фри со стейком рибай на тебя будут смотреть вызывающе, дескать, какая гадость. Еда низшего сорта. Не знаю, что ели они, вообще, я стараюсь не смотреть в чужие тарелки. Тем более высшего общества.

Но, эта история не о них.

За соседнем столом сидела семья, состоящая из трех человек, папа, мама и маленькая девочка. Ну всем видом они показывали, что хотят к этим людям за общим столом. И наряды меняли с колоссальной скоростью сегодня Armani, завтра D&G!

А там у них не принято наряжаться по вечерам. То есть, не из-за того, что у них нет этой брендовой одежды. Просто они как-то разграничивают, скажем, поход на хорошую оперу в платье от Коко Шанель, и поход в ресторан отеля.

Мне стало интересно последить за ними. Этикет высший. А как они говорили, и на английском, я думаю: «Хороши!», потом на немецком! В смысле та семья!

И в следующий вечер сбылась их мечта, они сидели за общим столом и потягивали сухое мартини.

Отец семейства принес девочке огромное разнообразие десертов: пирожные, мороженое, что-то еще. Неважно. В центре этой композиции стоял арбуз. Так красиво, декоративно, давая понять всем видом: «Съешь меня!».

Вдруг в какой-то момент в зале все затихли, и маленькая девочка обреченно повернулась к папе, тяжело вздохнула и сказала: «Тато, а ежли я не схочу харбуза?»

Стол высшего общество стал понемногу пустеть, люди с улыбками проходили мимо, я тоже смеялся.

С тех пор они завтракали раньше всех, а на ужин никогда не ходили.

Эхо войны

Я зашел в следующую квартиру. Она была аккуратненькой и чистой. Меня встретила старушка. По классике мы прошли на кухню. Я достал из чемоданчика свои ненужные принадлежности и начал работать.

- Я просыпаюсь, каждое утро под звуки войны, понимаете, молодой человек?

- Великой Отечественной?

- А вы думаете, что у войны может быть другое название?

- Каждая война как-то называется.

- Мне тоже так казалось, но до определенного момента.

- Какого?

- Вы помните себя маленьким?

- Очень смутно.

- Хотите, я вам напомню?

- Попробуйте.

- Вы бы счастливый розовощекий ребенок.

- Ну, все дети розовощекие.

— Это правда. Но не все дети счастливые. Вы знаете, я хочу рассказать вам одну историю. Я понимаю, что вы на работе, и я отнимаю ваше время. Просто мне нужно с кем-то ей поделиться. Я одинока.

- Я бы с удовольствием вас выслушал, но не могу.

- Вы молодой. Сейчас не принято говорить долго.

- Нет, дело не в разговоре, и не во времени.

- А в чем?

- А в том, что эта работа и эти люди, я должен до двух часов закончить. Иначе меня….

- Иначе вас, что?

- В смысле?

- Вас расстреляют? Вам сделают больно? Вас лишат чего-то ценного? Зарплаты?

- Да, меня уволят.

- Увольнение – это не конец. Его можно пережить. Лишение зарплаты, сущая ерунда, потому что деньги ничего не решают в этой жизни абсолютно ничего.

- Да, они не лишают нас ничего кроме еды, одежды, передвижения, удовольствия.

- Ну, в данный момент на вас есть одежда. И вы не выглядите голодным, для передвижения нужны только ноги и удобная обувь. А удовольствие может быть только одно – это удовольствие жизни.

- Ну, я жив, и меня все устраивает.

- И мне это приятно. Вы очень счастливы.

- Да, я очень счастлив, я люблю курить сигареты и пить шампанское.

- Прекрасно.

- А еще я люблю, знаете, врубить музон на полную громкость. Открыть все окна, чтобы был сквозняк, лечь на пол и просто лежать. И при этом, знаете, что мне нравится?

- Что?

- Включенная стиральная машина, где стираются мои любые шмотки. Их я обычно надеваю на следующий день. Бросаю несколько жидких капсул «Тайда». Рекомендуют одну, но я бросаю несколько. Одежда потом пахнет как альпийский весенний луг.

- Прекрасно.

- Да. А еще я так могу пролежать всю ночь, и, бывает, я лежу не один. И это кайфово. Но есть одно, но….

- И какое же?

- Очень простое. Я вынужден ложиться рано, чтобы проснуться и переться сюда. Я вынужден ходить по квартирам, выслушивать гнев старых развалин. И выполнять эту никому ненужную работу. Вы ходите в магазины?

- Периодически.

- И что вы там покупаете?

- Я там покупаю продукты.

- А какие, если не секрет продукты вы там покупаете?

- Ну, это не секрет. Выбор продукта зависит от моего настроения.

- Да, может быть, настало время сходить в магазин, купить что-то. Пойти прогуляться, или что вы любите делать? Давайте я схожу в магазин и все куплю. Сходить?

- Нет. Я самодостаточный человек.

- Тогда зачем Вы отбирайте мое время? Что вам нужно?

- Мне нужно просто поговорить.

- Поговорить?

- Поговорить.

Я швырнул ручку на пол.

- Хорошо, давайте поговорим! Как у вас дела?

- У меня все прекрасно. А вы нервничайте.

- Нет, я не нервничаю.

- Я давно перестала это делать. Нервничать – это очень глупое занятие.

- Почему?

- Потому что оно отнимает время.

- Оригинально, но…

- Вы знаете, я это поняла в шесть лет.

- То, что нервы отнимают время?

- Не ерничайте. Да. То, что нервы отнимают время. Драгоценное время. И каждая минута стоит чего-то….

- Чего же?

- Ну, в вашем случае головной боли.

- А в вашем?

- А в моем - жизни.

— Это как?

- Вы знаете, я родилась в небольшой деревушке под Ленинградом. И на время Блокады мне была шесть лет. Отец был на фронте. А мы, с беременной мамой и младшей сестренкой остались дома. Тяжело жилось нам, но еды хватало. Маме нельзя было поднимать тяжести. Поэтому хозяйство лежало на нас с Акулинкой.

- Акулина – это ваша младшая сестра?

- Да, у нас была небольшая разница. Мы заготавливали дрова, кормили скотину. Конечно, к Блокаде часть скотины вымерла. Жили голодно. А осенью в нашу деревушку зашли немцы. Мать лежала в пологе, недалеко от печи, наша сестренка должна была родиться через месяц. Их было пятеро. Когда они зашли, мы вышивали платки, чтобы отправить папе на фронт. Зашли они, значит, и давай мне: мол, еда, водка. Я посмотрела на маму. У нас были картофельные очистки и немного редьки. Мы готовили их для мамы. Она же нам наказала отдать еду и вынуть из чулана огромную бутыль самогона.

- Они пили самогон?

- Конечно, пили.

- И?

- И, я подошла и к одному из них. Самому пожилому. Он немного говорил на русском языке. Улыбнулась. И стала петь частушку.

- Частушку? Серьезно?

- Да, у нас в деревне их постоянно пели. Шла война, но это никого не останавливало.

- И что это была за частушка?

- Ехали немцы, под бабкины сенцы. Бабка испугалась и немцев расстреляла.

Я пристально посмотрел на нее, а она стала продолжать.

- И он выхватил пистолет. И направил на меня. А я смеялась и продолжала петь. Он начал что-то кричать своим. Началась суматоха. С кровати встала мама и подбежала к нему, она кричала: «Стоп! Это киндер! Маленький! Не стреляй!» Все происходило так быстро, видимо ему показалось, что она представляет для него угрозу и выстрелил в нее. Мама умерла. И в ее животике умерла наша сестренка. И я до сих пор думаю, что это моя вина. Я задаю себе вопросы: «Почему так мало времени проводила с мамой?» И сейчас просто хочу умереть, чтобы быть с ней. Вечно.

Я сидел в каком-то остолбенение и смотрел на нее. Мы долго молчали, потому что, наверное, впервые в жизни я не знал, что сказать. И вправе ли я вообще что-то говорить.

Моя семья, как и любая другая, столкнулись с той страшной войной. И был у меня родственник его звали дед Володя, он был старшим братом моего дедушки. Так получилось, что глупая и нелепая измена разрушила их брак с бабушкой и дед Володя пытался исполнять его роль. Мы очень редко виделись. Но это не так важно. Он умер много лет назад. И я никогда не смогу забыть его лицо.

Оно было наполовину парализовано. Война не обошла его стороной, как и наших любимых бабушек и дедушек. Четырехлетнее проклятие отразилось не только в их душах, но и на их постаревших лицах.

Они жили где-то на юге. Володя был старшим сыном в семье. Мама работала, отец воевал на фронте. Он вел все домашнее хозяйство и водился с двумя младшими сестрами и моим дедом, который совсем недавно родился. Мамы долго не было, малыши плакали и хотели кушать.

Он, недолго думая, перелез через забор, в сад к соседу и сорвал с дерева несколько груш, чтобы накормить деток. Сосед его заметил, повалил на землю и стал избивать черенком от лопаты.

Этот паскудный человек избивал восьмилетнего ребенка, который просто хотел накормить своих малышей. Он его бил, кричал на него! Растоптал ногами сорванные неспелые груши. Он ему кричал: «Жри! Сорвал, а теперь жри!» Но маленький Володя не мог говорить.

Окровавленный ребенок еле дополз до порога своего дома и потерял сознание. Спасло его какое-то чудо, он должен был умереть, но не мог, потому что был старшим в семье. Так получилось, что его лицо осталось искореженным на всю жизнь. И порой ему было тяжело говорить. Потом этот сосед тяжело заболел, и каждый день приходил к маме деда Володи с корзиной груш и на коленях просил прощения. Она его не простила. И он умер в страшных муках.

Я уверен, что если мы будем немного чаще общаться с нашими бабушками и дедушками, то сможем помочь им пережить те страшные воспоминания и полностью загубленное детство. Они выговорятся, и им станет легче. Но есть одно «но». Это же мы. Красивые, креативные, интересные. Зачем нам впускать в себя чужие проблемы? Да и времени в этом ритме нет. И я абсолютно ничем от них не отличаюсь. Точно такой же.

Как же я себя ненавидел в тот момент...

Я вежливо попрощался и вышел на улицу. В тот день я больше не мог работать. Осень моросила мерзким дождем. Я брел в сторону дома.

Потом, спустя годы, я, находясь в безвыходной ситуации, работал в одной городской организации. И как раз накануне Дня Победы руководство поставило нам задачу развести подарки ветеранам в честь праздника.

Подъехала «газелька», полностью нагруженная картонными коробками. Я начал их разгружать. А когда пришел на следующий день, чтобы мы могли вручать презенты ветеранам, был крайне ошеломлен, узнав о том, что подарки — это упаковка мини-рулетов со вкусом вареной сгущенки. А тем, кто полностью прошел войну, полагались еще маленькие полотенца для умывания.

И вот, я пришел на квартиру к пожилому ветерану. Меня встретила его дочь. Он лежал в спальне и смотрел в потолок. Зрения лишился он очень давно. И вот, он пытается мне рассказать о битве за Сталинград. Он старенький, его мысли несвязны. Он перескакивает с одной темы на другую. А я стою в проходе, как дурак с упаковкой мини-рулетов и небольшим белым полотенцем. Стою и испытываю двоякие чувства. Как мне было стыдно, это не передать словами. Хотелось плакать, бить кулаком об бетонную стену. И сделать все, чтобы не оказываться здесь.

Я вышел из квартиры. И написал руководителю смс о том, что больше никогда не буду здесь работать. В ответ ничего не пришло. Я расценил молчание как знак согласия.

Квартира №3

Хочу, чтобы играл трек Pretty Women

Как я уже сказал, в тот день я больше не работал, была необходима небольшая пауза. Выдержав ее, на следующий день я снова отправился в путь.

Дверь открылась. Я зашел внутрь, и моему удивлению не было предела, нет, серьезно! Какая светлая квартира! Какая приятная женщина. Ну даже язык не повернется сказать по-другому. Пенсионерка, но не рядовая, скажем, поднятая с лавочки в скверике или выдернутая из очереди продуктового магазина. По комнате разбросаны фитнес-инструменты, на вешалке висит модная курточка из Sela. Играет легкий твист Чебби Чейкера! Энергия переливает за край. Она мне чем-то напомнила Мадонну в лучшие годы.

Задаю вопросы, а в анкете есть очень гуманный вопрос для женщин, о возрасте, но спрашивать напрямую запрещено, следует смотреть по таблице, я смотрю и говорю в пол тона:

- Ага, значит Вам полных шестьдесят лет.

- Нет, пятьдесят восемь.

- Подождите.

Смотрю год рождения. Сравниваю числа и вынужденно говорю:

- Вам не может быть пятьдесят восемь?

- Почему? А сколько тогда мне?

Мне уже неловко, и я в роли красного чертенка на плече отвечаю:

- Шестьдесят.

Она берет веер, стреляет глазками, кокетливо смотрит и отвечает с удивлением:

- Ой, странно. А я думала мне всего пятьдесят восемь…

Я улыбнулся и ответил:

- Вам восемнадцать!

И мне было так радостно за нее. Искренне, от всей души.

Настоящая Pretty women.

Квартира №4

До сего момента я стучался не в двери, а в самые обычные картонки на дешевых замках. Один раз надави плечом – она долой из петли. Цветной картон.

А это… Ну, не описать словами. Ну, прямо дверь, с большой буквы. В нее встроен домофон, как это обычно бывает в частных домах. Даже звонить страшно. Но я набрался храбрости и нажал на кнопку.

Заиграли «Подмосковные вечера».

- Кто?

- Перепись населения.

Хорошо выдержанная пауза.

- Мы не хотим быть переписанными.

Это прозвучало так предвзято, дескать, мы вам тут не какая-нибудь контрольная по алгебре, чтобы нас переписывали. И вообще, мы очень устали, потому что вчера вечером вернулись из Парижа.

- Извините, до свидания.

- И вообще, Россия — это временное пристанище.

Я очень широко улыбнулся.

Навеяло

Я вышел из подъезда и закурил. Тогда я это делал в тайне от родителей. И даже сейчас, стреляя сигарету у отца, немного смущаюсь.

Так вот, я стоял и выдыхал горький никотиновый дым. И вспоминал свой давний пост школьный случай.

Кажется, это было воскресение. Я встретил мажора. Была ранняя осень. Мои кеды разваливались с каждым шагом все больше. Каждая новая лужа, мимо которой невозможно не пройти, не продлевала жизнь моим старым кедам. И колени в драных джинсах замерзли. Такие дни я называю неудачными, вообще, день был бы плохой, если бы батарея моего синенького плейера Sony Walkman разрядилась, но плейер играл громко.

И тут мимо меня пролетела клеевая тачка, не знаю, какая она была, но знаю, что клеевая. Я естественно весь в грязи – вдруг машина резко останавливается и возвращается назад, уже намного плотнее окатив меня с ног до головы снова. Открылось окно. Выглянул парень из моего класса и со свойственным ему возбуждением в голосе начал говорить:

- Оооо! Епа, мать. Привет!

- Привет!

- Ты чего тут делаешь?

- Живу! А ты?

- Я проездом.

- Клёвая тачка!

- Родаки подарили на конец школы!

- Здорово!

— Вот, за бабками заезжал!

- Здорово!

- Ну, я погнал.

Машина красиво тронулась и скрылась. Я вспомнил конец школы, мама подходит ко мне с довольным лицом, протягивает триста рублей и говорит: «Вот, сынок! Ни в чем себе не отказывай!»

Я ни в чем и не отказывал, но после второй палатки они кончились. В наушниках долбила музыка, сделанная между Купчино и Лиговским проспектом. Осень встречала дождем. Осталась двадцатка на баночку колы. И я пошел дальше.

А кедам в итоге настал конец. Я тут же попросил у отца деньги на новые.

К достатку я относился всегда неоднозначно. Потому что видел, с каким трудом зарабатывает деньги мой отец, играя в хоккей.

Приходя с работы, он подзывал меня к себе, чтобы взять на руки. Но я не подходил, потому что не узнавал его. Из-за постоянных ссадин и синяков, выбитых зубов, в моей голове никак не укладывался образ отца, которого я привык видеть только на фотках. Потому что хоккейные команды длительное время находятся на выездах. Из-за постоянного нахождения на льду, его голос становился хриплым. Красивые черты лица были уничтожены навсегда в следствие жестких силовых приемов и драк.

Он подарил мне прекрасное детство, потому что сам не имел возможности его иметь. Профессиональный спорт отнимает не только силы, но и самое ценное, чего нам так часто не хватает в жизни. Это время. Постоянные тренировки, невозможность отпраздновать день рождения, общение с друзьями, школьные каникулы и прочие детские радости жизни. Позже суровая реальность времени в лице войны в Афгане, перестройки, кровавых девяностых, была им пережита с высоко поднятой головой. Путь к большим деньгам и далеким, казалось бы, непостижимыми звездам, всегда не прост. И, как бы стереотипно и стандартно это не звучало, вся наша жизнь — это матчи плей-офф. Игры на вылет. Шанса на ошибку нет. Особенно, когда ты превращаешься из щенка в волчонка.

Я знал, с каким трудом зарабатывал деньги мой дед в сталепрокатном цехе. Батя рассказывал, что как-то раз, в молодости, приехал с поездки. Тогда он жил с родителями. Дома никого не оказалось. И пришлось идти к отцу на работу за ключами. Он зашел в цех и сказал, что, никогда в жизни не мог представить, как выглядит ад. Внутри было невероятно жарко. Изнуренные тяжелым трудом мужчины выполняли свою работу. Можете себе представить, что в обеденное время на бригаду привозили бочку разливного холодного кваса. И они опустошали ее за каких- то десять минут.

Изнурительный труд в тяжелых, практически невыносимых условиях подорвал здоровье моего деда. И в пятьдесят четыре года его не стало. Он так и не достроил дом, о котором мечтал всю жизнь, не сходил на любимую зимнюю рыбалку, не увидел, как его сын достигает высот в спорте, а, самое главное, так толком и не насладился моментами, когда твои внуки растут. Уже практически 30 лет он лежит в одинокой, холодной могиле на втором городском кладбище.

И тут уже никакие бабки ничего не решают.

Квартира №5

- Хм, Перепись говорите? Тогда, заходи. Я с ночи, спал, только встал. Проходи, э-э-э, ну не знаю. На кухню.

Мужчина средних лет с заспанными глазами напоминал светомузыку. Его было много, но без толку.

- Квас будешь?

Наконец-то хоть один дельный вопрос.

-Буду.

Я сделал глоток и начал задавать вопросы.

В принципе предугадать ответы было несложно, таких, как он, тысячи. Работяга, недавно повысили. Квартира еще не отошла от праздника.

Жена на работе, дети в школе. Короче, стандартная картина.

Кстати, о детях.

- Да, у меня сынок такой хороший, ну просто умница! Золотой парень, десять лет, учится вовсю, изучает науку. Гуляет с хорошими ребятами. Вот его фотография!

- А рядом кто?

Рядом с этим мальчиком стоял другой, чуть выше ростом, и со смущенной улыбкой. Они стояли на фоне осеннего леса, между ними бегала собака, в корзине лежали грибы.

- Брат его, сводный.

- Отмечать, как сына?

- Погоди. Дай посмотреть.

Он взял анкету и долго изучал этот вопрос, перекидывая взгляд то на фотографию, то на меня, то на листок.

- Отмечай. «Иное родство».

Я отметил, а мужик смотрел в сторону и оправдывался:

- Ну, от первого брака жены. Он же не мой. Мой вот. Хороший, а этот. Ну, воспитываю. Но не сын.

И было в этих словах что-то не душевное и холодное, вкус кваса напоминал дерьмо. В этой квартире давно не пахло уютом. Там стоял острый запах говна.

Я собрался уходить, встал со стола, зашнуровал кеды и открыл дверь:

- Подожди.

- Что?

- Хотя нет. Ничего. Иди. Удачи!

Когда захлопнулась дверь

Хочу, чтобы играла группа Queen, с треком «We are the Сhampions»

Как-то раз, маленький, я пришел в гости. Не помню к кому, но нас осталось четверо. Два сводных брата, мама одного из них и я. Сначала мы играли в игрушки, а потом она предложила выйти прогуляться.

Мы вышли на улицу.

Настоящая зимняя погода. Мы бегали и играли. А потом один из парней подбежал к маме, которая что-то ему говорила. Позже и мы подошли к ней. А он, ее сын бежал по заснеженной дороге, и его маленькую тень освещал свет фонарей.

- Вы чего встали?

— Это соревнование!

- Кто добежит первый, тот победитель.

- Куда?

- До магазина.

А он уже преодолел полпути. И шел спокойным шагом.

Мы побежали, и нам, конечно, было не успеть. Я остановился, бессмысленное дело, а он бежал, пыхтел и спотыкался, зная заранее, что проиграл.

Но ему не хотелось быть вторым.

И, когда подошла их мама, он сказал:

— Это нечестно.

В разговор ворвался ее родной сын:

- Мама, я победил?

- Ты победил. Ты первый.

Потом она зашла в магазин и купила торт. Большой и шоколадный. Торт, достойный победителя.

Мы пришли домой и сели за стол.

Она разрезала торт и положила его в тарелки. А потом села напротив и смотрела, как Чемпион его поедает.