- -
- 100%
- +
ГЛАВА 1.
Холод был первым, что вернуло ее к сознанию. Он не имел ничего общего с привычной прохладой заводских лабораторий или кондиционированным воздухом квартиры.
Это был липкий, промозглый озноб сырого камня, который въедался в кости сквозь тонкую ткань и вытягивал тепло из самого нутра.
Марина судорожно вдохнула и тут же закашлялась. В горло хлынул удушливый воздух: воняло чадящим бараньим салом, застарелой затхлостью нетопленых углов и пыльной, слежавшейся шерстью.
Она попыталась пошевелиться, но тело слушалось с пугающим запозданием, налитое свинцовой тяжестью. Пальцы нащупали ткань простыни — грубое, шершавое, колющееся полотно, пахнущее щелоком и речным илом.
«Где я?.. Это больница?..»
В висках пульсировала глухая, тупая боль. Марина помнила бесконечный четверг, третью подряд ночную смену, свист пара в автоклаве пятой линии и внезапный, сокрушительный удар в грудь, от которого потемнело в глазах. А потом — тишина.
Но сейчас она дышала. Только дышалось странно, мелко и часто.
Марина открыла глаза и замерла в оцепенении.
Над ней нависал пыльный, выцветший до грязно-бурого цвета балдахин из плотного сукна. По углам деревянной рамы свисали клочья серой паутины. Никаких привычных матовых светильников, никакого датчика пожарной сигнализации на потолке. Только кривые балки темного дерева и осыпающаяся штукатурка.
Дрожащей кистью она коснулась лица — и сердце пропустило удар, рухнув куда-то в желудок.
Это было не ее лицо.
Пальцы — непривычно крошечные, тонкие, с узкими ногтевыми пластинами и мягкими подушечками без единого следа от кислотных ожогов реактивов — скользнули по острой, узкой скуле. Кожа была сухой, как пергамент, щеки ввалились, а подбородок был хрупким, почти детским. Марина опустила ладонь ниже: под застиранной ночной сорочкой с дурацкими пожелтевшими кружевами прощупывались выступающие ребра и ключицы, ломкие, как птичьи кости.
Ей было тридцать два года. Она была высокой, крепкой, привыкшей к физическому труду женщиной с четкой осанкой и уверенным взглядом. А это тело… этому испуганному, истощенному телу едва ли можно было дать больше двадцати.
— Что за бред… — вырвался из горла хриплый шепот. Голос прозвучал чужой, высокий, ломкий, как сухой тростник.
Марина в ужасе уставилась на ладони. Поворачивала их перед собой, сжимала и разжимала пальцы, отказываясь верить зрению. На коже просвечивали синеватые венки, запястья были настолько тонкими, что их можно было охватить двумя пальцами.
Где наручные часы с треснувшим стеклом? Где маленькая родинка на левом предплечье? Где привычная жизнь, в которой все подчинялось логике, ГОСТам, графикам поставок и термодинамике?
«Я сошла с ума? Или это предсмертный бред в реанимации?»
Но физическая боль от сведенных судорогой мышц и пробирающий до костей сквозняк были слишком осязаемыми, слишком грубыми для галлюцинации.
Вместе с приступом паники в голову хлынули воспоминания. Не ее. Чужие, плотные, пахнущие ладаном, конским навозом и дешевыми духами на спирту.
Образы вспыхивали перед внутренним взором с пугающей четкостью, вызывая тошноту. Марина видела сумрак часовни, дрожащие огоньки восковых свечей и липкую пятерню мужчины с волосатыми пальцами и грязью под ногтями, сжимающую ее запястье. Барон Роджер Вейр. Человек, которого она никогда в жизни не видела, но память услужливо подсказывала: это был ее муж.
«Муж?.. У меня не было мужа уже пять лет, с тех пор как мы мирно разошлись с Олегом из-за моих бесконечных ночных смен на комбинате!»
Но чужая память безжалостно продолжала прокручивать кадры: унизительные брачные ночи с пьяным стариком, от которого разило кислым перегаром; высокомерные насмешки столичных золовок, называвших ее «деревенской бесприданницей»; и недавние похороны под косым дождем.
Роджера закопали три недели назад в родовом склепе, оставив двадцатилетней вдове — Элизе Вейр — пустой замок, долги и ненависть соседей.
Марину замутило от абсурдности происходящего. Как вообще можно было довести жизнь до такого жалкого состояния? Почему эта девчонка позволяла вытирать о себя ноги, терпела побои, молилась каким-то бессмысленным иконам и не сделала ни единой попытки разобраться хотя бы в том, чем ее кормят слуги?
Мир вокруг казался чудовищно, дико неправильным. Память Элизы хранила сведения о государстве Вальтерия, о Северном округе, о герцогах и законах… Но в этой картине мира начисто отсутствовала элементарная логика. Здесь люди умирали от воспаления легких, потому что окна затягивали промасленным бычьим пузырем вместо нормального стекла. Здесь зерно сгнивало в амбарах, потому что крестьяне не знали о вентиляционных каналах, а дворяне считали ниже своего достоинства спуститься на кухню.
И главное правило этой средневековой нелепицы: дворянский титул и земля принадлежали роду ровно до тех пор, пока казна округа получала налог. Если к исходу квартала баронство не выплачивало поземельную подать и не гасило векселя — земли отбирала корона, а вдову выбрасывали на улицу или ссылали в церковную богадельню доживать век в завшивленной келье.
Срок платежа истекал ровно через двадцать один день.
— Господи, да как вы вообще здесь выживаете… — выдохнула Марина, прижимая пальцы к пылающим вискам. — Ни учета, ни гигиены, ни капли здравого смысла.
Дверь со скрипом распахнулась, впуская в комнату новую порцию сквозняка.
На пороге стояла тучная женщина в бесформенном шерстяном платье и грязном переднике. Лицо ее лоснилось от жира, а чепец был сбит набок, открывая спутанные седые патлы. В руках она несла щербатую глиняную миску, от которой поднимался белесый пар.
Мара. Экономка, кухарка и главная сплетница поместья.
— А, очнулись наконец, — проскрипела баба, даже не подумав сделать хотя бы намек на поклон. Она прошлепала стоптанными башмаками к кровати и брякнула миску на шаткую тумбу. Жижа выплеснулась на темную древесину. — Хлебайте, пока горячее. И так полдня на вас извели, бабы в прачечной без присмотра сидят.
Марина медленно повернула голову. Запах, шедший от миски, вызвал у профессионального технолога мгновенный спазм пищевода.
Она посмотрела на мутную серую жижу, на поверхности которой плавали крупные, неаппетитные пятна застывающего животного жира и пара сморщенных луковых перьев. На дне оловянной ложки темнел ободок въевшейся вековой грязи.
Внутри Марины вспыхнула чистая, яростная злость. Не испуганной баронессы, а взрослой, уважающей себя женщины, которую попытались накормить помоями из немытой посуды.
— Это что? — спросила Марина. Ее голос прозвучал тихо, но в нем не осталось ни следа прежней девичьей робости.
Мара уперла руки в бока:
— Бульон из птицы, ведомо дело. Для слабых животом. Сами вчера в обморок шлепнулись на крыльце, память-то отшибло, небось?
— Птицы? — Марина перевела взгляд на экономку, методично сканируя ее с ног до головы. Сальный подол, немытые пальцы с черной каймой под ногтями. И блестящая серебряная булавка на вороте — тонкой ювелирной работы, с фамильной гравировкой дома Морне, матери Элизы. — Мара, у меня десять лет стажа на пищевом производстве… то есть, я прекрасно знаю, как пахнет куриный бульон. В этой воде нет ни грамма птичьего белка. Это вываренные старые бараньи кости третьей свежести, подкрашенные пережженным сахаром для цвета.
Экономка поперхнулась заготовленной фразой и вытаращила маленькие заплывшие глазки.
— Вы… чего это вы такое плетете, миледи? Совсем рассудком повредились?
— Ложка грязная, — продолжала Марина, чеканя каждое слово. — Стол не вытерт. Пол в комнате не мыли минимум две недели, судя по слою сажи у камина. В доме стоит вонь, как в заброшенном хлеву. Ты воруешь провизию, Мара. Ты забираешь мясо себе и сыновьям в слободу, а хозяйке носишь помои. И еще имеешь наглость цеплять на засаленный воротник брошь моей матери.
Баба побелела, инстинктивно прижав ладонь к серебряной булавке.
— Да как вы… Да покойный барон мне слова поперек не говорил! Да я с сотворения мира в этом замке!
— Барон умер, — отрезала Марина, садясь на постели прямо и расправляя плечи. Тело болело, но командный тон руководителя крупного предприятия включился сам собой. — А я жива. Сними брошь и положи на стол. Немедленно.
Мара замерла. На ее физиономии промелькнул животный страх — не перед титулом, а перед этим незнакомым, уверенным, немигающим взглядом, от которого веяло опасностью. Дрожащими пальцами экономка расстегнула булавку и со стуком бросила ее рядом с миской.
— Теперь слушай меня внимательно, — голос Марины звучал как приказ на планерке во время аварийной остановки конвейера. — Горячую воду в медном тазу. Чистое холщовое полотенце, которое пахнет лавандой или хотя бы солнцем, а не подвальной плесенью. Кусок мыла. И через десять минут ко мне должен явиться управляющий Бранд со всеми расходными книгами. Если через десять минут воды не будет — ты вылетишь из этого дома без выходного пособия и с волчьим билетом. Пошла.
Мара попятилась к выходу, споткнулась о порог и кубарем выкатилась в коридор, даже не потрудившись прикрыть тяжелую дубовую створку.
Марина спустила босые ноги на доски. Сквозняк обжег ступни, но это ощущение помогло окончательно собраться.
«Хорошо. Я не знаю, какая чертовщина забросила меня сюда, — подумала она, растирая озябшие плечи. — Но если меня угораздило проснуться в этом средневековом свинарнике, я не собираюсь подыхать от голода или дизентерии. Сначала — гигиена. Потом — аудит».
Управляющий Бранд явился не через десять минут, а через добрых полчаса.
Он вошел без стука, не снимая высокой суконной шапки, пропахшей табачным дымом и лошадиным потом. Грузный, краснорожий мужик лет сорока пяти с жесткой щетиной на подбородке и прищуренными глазами прирожденного стяжателя. На нем был добротный шерстяной кафтан на лисьем меху — вещь дорогая, явно купленная не на жалованье наемного приказчика.
Марина к этому моменту уже успела умыться колодезной водой (горячей Мара так и не принесла, за что ее ждал отдельный разговор) и завернуться в темно-синий стеганый шлафрок, найденный в сундуке. Волосы она стянула на затылке в строгий узел, открыв тонкую шею и бледное, осунувшееся лицо.
— Что за шум, госпожа Элиза? — Бранд встал посреди спальни, широко расставив ноги в начищенных яловых сапогах. — Мара в слезах, девки на кухне крестятся. Вы бы прилегли. Горе помутило ваш разум, вот что я скажу. Женское дело — скорбеть да молиться, а не слуг гонять.
Он бросил на край стола перевязанную пеньковой веревкой пачку плотной бумаги с серыми сургучными печатями.
— Вот, извольте полюбоваться. Приезжал поверенный от купцов Озерного края. Долговые расписки господина барона. Три тысячи двести серебряных крон основного долга и три сотни процентов за просрочку. До дня Осеннего Равноденствия — ровно двадцать один день.
Бранд усмехнулся в бороду, скрестив руки на животе:
— Денег в сундуках нет ни гроша. Мужики в деревне обнищали, платить оброк отказываются. Поместье — банкрот, миледи. Приедет королевский судебный исполнитель, опишет забор, амбары, этот самый дом, а вас выставит на дорогу с одним узелком.
Марина даже бровью не повела. Она подошла к столу, коснулась долговых расписок и бегло пробежала верхний лист. Корявый почерк, архаичные обороты, подпись Роджера — кривая, расползшаяся кляксой, явно поставленная рукой мертвецки пьяного человека.
— И какое же решение вы предлагаете, господин управляющий? — спросила она ровным тоном, в котором Бранд по своей глупости не уловил подвоха.
Приказчик приободрился, шагнул ближе и заговорил вкрадчивым, медовым голоском:
— Есть один достойный купец, господин Хорст. Он готов выкупить право аренды на корабельную рощу за рекой и забрать племенных кобыл. Даст за все про все восемьдесят золотых. Этого хватит, чтобы покрыть часть долга и выправить вам отступное. Уедете на юг, в тихий монастырь под опеку святых сестер. Там сады, тепло, тишина… А я уж сам тут с кредиторами и судом договариваться стану. Возьму грех на душу ради памяти барона.
Марина медленно подняла взгляд на управляющего. Внутри нее клокотало раздражение, почти ярость профессионала, который видит перед собой элементарное, тупое воровство, прикрытое дешевенькой манипуляцией.
— Вы держите меня за дуру, Бранд? — спокойно поинтересовалась она.
Управляющий поперхнулся:
— Что вы такое говорите, миледи…
— Корабельная роща за рекой — это триста десятин векового дуба и мачтовой сосны, — Марина говорила четко, словно читала по памяти спецификацию сырьевого склада. — Даже по самым низким ценам сплавной лес такого качества стоит не меньше пяти тысяч крон на верфях устья. Племенные кобылы вязниковской породы — это еще минимум шестьсот монет. Вы предлагаете продать активы стоимостью в шесть тысяч за восемьдесят золотых вашему дружку Хорсту, чтобы потом поделить разницу?
Лицо Бранда начало медленно наливаться дурной, багровой кровью.
— Да как вы… Откуда вам знать цены на лес?! Вы девчонка, сопливица, которую барон из милости взял! Женщинам не понять счетов и торговли!
— Замолчите, — Марина повысила голос ровно настолько, чтобы он хлестнул, как мокрый бич.
Она сделала шаг вперед. Несмотря на хрупкость нового тела, в ее позе было столько властной уверенности человека, привыкшего единолично руководить коллективом в четыреста рабочих, что мужик отступил на полшага.
— Мельница в деревне стоит со сломанным жерновом больше месяца. Почему не заменен вал? На складе в Нижнем хуторе лежало пятьдесят мешков ржи прошлогоднего помола — где они? Вчера из окна я видела четыре подводы, ушедшие на тракт без маркировки поместья. Куда шло зерно, Бранд?
— Это… это налоги… это барщина… — забормотал управляющий, теряя спесь.
— Это воровство, — отчеканила Марина. — Ключи от амбаров, ледников, канцелярии и все гроссбухи за последние три года. На этот стол. Сейчас же.
— Да вы с ума сошли! — вызверился Бранд, сжимая кулаки. — Без меня это имение сгниет за три дня! Я здесь хозяин, пока барона нет! Никаких ключей вы не получите!
Марина даже не моргнула. Она смотрела прямо в наглые глаза вора.
— Если через минуту ключи не будут лежать на этом столе, Бранд, завтра на рассвете конный гонец отвезет письмо окружному судье лорду Кавендишу. С подробной описью украденного леса и зерна. А я приложу к нему официальное обвинение в мошенничестве и государственной измене — ведь налог короне не уплачен именно по вашей вине. Знаете, в какую яму сажают управляющих за утайку королевской десятины?
Бранд судорожно сглотнул. Капли пота выступили на его жирном лбу. Он смотрел на баронессу и не мог понять, что произошло. Перед ним стояла не та запуганная, вечно заплаканная девчонка, которую он безнаказанно обворовывал два года. В этих серых глазах горел расчетливый, стальной ум хищника, знающего свои права до последнего параграфа.
Желваки на скулах управляющего бешено заходили. С ненавистью прошипев проклятие, он сорвал с пояса железное кольцо, на котором звенел добрый десяток ключей, и с грохотом швырнул его на стол.
— Посмотрим, как вы запляшете, когда придут кредиторы, благородная госпожа, — процедил он сквозь зубы. — Сами приползете просить, чтоб я лес продал. Да поздно будет.
Он развернулся и, тяжело топая, вылетел из комнаты.
Когда шаги управляющего стихли на лестнице, Марина оперлась о крышку стола. Колени подгибались, сердце бешено колотилось в хрупкой грудной клетке. Тело Элизы было слишком слабым для таких сцен, адреналиновый шквал выжал его досуха.
Но отступать было некуда.
Она глубоко вздохнула, взяла связку ключей и направилась к лестнице. Впереди была долгая ночь.
К полуночи кабинет покойного барона превратился в подобие штаба гражданской обороны.
Марина заставила дворового мальчишку-истопника притащить охапку сухих сосновых поленьев и растопить камин. В комнате наконец-то стало тепло. На широком дубовом столе коптили три свечи — на этот раз восковые, найденные в запертом сундуке канцелярии.
Вокруг Марины громоздились массивные фолианты в кожаных переплетах, исписанные кривыми столбцами цифр, клочки пергамента и амбарные ярлыки.
Она разбирала эти записи уже четыре часа подряд, и с каждым часом ее брови сдвигались все ближе к переносице.
Хаос. Дикий, первобытный, несусветный управленческий хаос.
Никакой единой системы учета. Приход записывался в одной тетради по весу в пудах, расход — в другой по мешкам, без указания сорта и влажности. Но даже сквозь эту намеренно созданную путаницу опытный глаз технолога видел чудовищные несоответствия.
— Сорок пять процентов списания зерна на «плесень и мышей»? — пробормотала Марина, подчеркивая строчку гусиным пером. — В сухом северном климате, на возвышенности? Да у них зернохранилище должно быть сухое, как порох!
Бранд систематически занижал урожайность почти вдвое, оформляя остатки как испорченные, а затем вывозил их через подставных скупщиков в соседний город. Расходы на закупку соли для засолки мяса были завышены вчетверо — соль якобы покупали по столичным тарифам, хотя соляные копи находились всего в двух днях пути вниз по реке.
Поместье Вейров не было нищим. Оно было богатым, сытым, потенциально прибыльным производственным комплексом, который планомерно и методично доили двое предприимчивых жуликов — Бранд и его дружок-купец Хорст, спаивая слабовольного барона.
Марина откинулась на спинку деревянного кресла и прикрыла уставшие, саднящие от копоти веки.
Картина прояснилась. Но главная проблема оставалась нерешенной: три тысячи пятьсот крон долга. Даже если вытрясти из Бранда все украденное и наладить жесткий контроль, реализация зерна и леса потребует времени. Месяц, два, три. А судебные приставы прибудут ровно через двадцать один день.
Нужна была ликвидность. Быстрые, чистые деньги здесь и сейчас.
Марина встала из-за стола, чтобы разогнать застоявшуюся кровь. Она медленно пошла вдоль стен кабинета, обшитых темными дубовыми панелями. Резьба изображала геральдических кабанов и ветви терновника — герб Вейров.
Внимание привлекла странность у самого каминного портала.
Одна из резных панелей примыкала к кладке очага не плотно — между деревом и камнем оставался зазор шириной в палец. Марина подошла ближе, провела пальцами по полированному дереву. Жар очага приятно грел кожу.
На одном из резных дубовых листьев лак был слегка стерт, словно к нему часто прикасались.
Марина нажала на выступающую деревянную жилку. Раздался негромкий сухой щелчок, и узкая планка отошла в сторону, открывая глубокую темную нишу в толще кладки.
Сердце екнуло.
Марина запустила руку внутрь и нащупала металл. Это была продолговатая железная шкатулка без замка, закрытая на простой проволочный крючок.
Она вытащила ее на свет, положила на бюро и откинула крышку.
Внутри, на куске истлевшего зеленого бархата, лежал массивный бронзовый ключ необычной формы — с длинной фигурной бородкой и личной монограммой Роджера Вейра на головке. А под ним покоился тугой свиток пергамента, запечатанный личным сургучным перстнем барона.
Марина взяла ключ. Он отозвался в ладони приятной, весомой тяжестью.
Она повернулась к дальнему углу кабинета. Там, за пыльной бархатной портьерой, стоял вмурованный в стену несгораемый шкаф-сейф, окованный полосами черного железа. Замочная скважина шкафа была наглухо залита толстым слоем старого темного сургуча.
Марина подошла к сейфу. Ногтем соскоблила ломкий сургуч, очищая скважину, и вставила бронзовый ключ. Он вошел как по маслу — мягко, точно, без малейшего люфта.
Страх окончательно ушел. Растерянность перед чужим телом, непонимание того, за какие грехи ее выбросило в этот дикий, нелепый мир — все это растворилось перед знакомым, пьянящим азартом руководителя, заступающего на кризисный объект.
«Если я осталась здесь, я не позволю выставить себя нищей на улицу. Будем наводить порядок».
Марина с усилием повернула ключ по часовой стрелке.
В ночной тишине кабинета глухо и веско щелкнули три мощных внутренних засова.
ГЛАВА 2.
Кованая дверца сейфа подалась со скрежетом, от которого по спине побежали мурашки: столетняя ржавчина внутри петель неохотно уступала нажиму. В лицо Марине пахнуло застоявшимся воздухом каменного мешка, горьким дубильным запахом старой кожи и сухой пылью истлевшего сургуча. Она осторожно поставила канделябр на угол массивного стола, чтобы пламя свечи не коптило пергаменты, и заглянула внутрь тайника.
На узких полках не было ни груд золотых монет, ни бархатных мешочков с драгоценными камнями. Там лежали бумаги. Ровные, перевязанные просмоленным шпагатом стопки долговых расписок, переписка с торговыми гильдиями и толстая тетрадь в переплете из грубой телячьей кожи, исписанная мелким, дерганым почерком Роджера Вейра.
Марина опустилась на колени прямо на каменные плиты пола, не обращая внимания на сквозняк, и вытащила тетрадь на свет. Страницы шуршали сухо и ломко. Это не был официальный гроссбух — это был тайный дневник человека, зажатого в угол собственным страхом и пороками.
С каждой прочитанной строкой картина прояснялась, складываясь в уродливую, но предельно понятную схему. Барон Роджер не был клиническим глупцом. Он прекрасно видел, как Бранд вместе с городским скупщиком Хорстом методично опутывают поместье долгами. Барон фиксировал каждый украденный воз сена, каждую фиктивную расписку за ремонт моста, которого никто не строил. Но сломанная воля и застарелая болезнь сделали свое дело: Бранд откровенно шантажировал старика старыми векселями и угрозой пожара, а барон глушил ужас вересковым спиртом и прятал доказательства в стену, надеясь на чудо.
«Чудес не бывает, Роджер, — мысленно произнесла Марина, закрывая тетрадь и поднимаясь на ноги. — Бывает только жесткий аудит и ликвидация кассовых разрывов».
За узкими стрельчатыми окнами кабинета черная ночь начала медленно выцветать в пепельно-серые предрассветные сумерки. Наступало утро — пасмурное, прохладное, пахнущее надвигающимся дождем. Время кабинетных размышлений закончилось. Пора было выходить к людям и ломать сложившийся порядок через колено.
Ровно в шесть утра Марина толкнула плотную, обитую войлоком дверь и спустилась по узкой винтовой лестнице в цокольный этаж, где располагалась господская кухня.
Здесь стоял полумрак. В огромном закопченном очаге едва тлели два сырых полена, наполняя низкое помещение едким сизым дымом, от которого слезились глаза. Мара, развалившись на широкой дубовой лавке, неторопливо цедила из глиняной кружки теплое кислое пиво, заедая его ломтем свежего пшеничного хлеба с толстым слоем сливочного масла. Две забитые поваренки в рваных платьях испуганно чистили мелкую, подгнившую репу в углу, боясь издать лишний звук.
— Доброе утро, Мара, — сухо произнесла Марина, переступая порог.
Экономка поперхнулась пивом, судорожно закашлялась и попыталась спрятать кружку под лавку, но от неожиданности только опрокинула ее, залив доски пола мутной пеной. Поварята замерли, выронив костяные ножи.
— Б-баронесса?.. — прохрипела кухарка, вытирая рот засаленным рукавом. — Да чего ж вы в такую рань… Мы ж только растапливаем…
— Весы сюда. Быстро, — скомандовала Марина, подходя к длинному разделочному столу.
Она не стала слушать оправдания. Пальцы сразу легли на стоявший у стены мешок с ржаной мукой. Марина набрала пригоршню, пропуская сероватую массу сквозь пальцы. Влажность была завышена, мука слежалась в комки, но жучков пока не завелось.
— Ставь весы, Мара. Я жду.
Дрожа от страха, экономка приволокла старый бронзовый безмен с подвесной чашей. Марина лично взяла гири.
Ревизия длилась сорок минут в гробовой тишине, нарушаемой только скрипом ржавых коромысел весов и стуком металла о дерево. Результаты были удручающими. В открытом мешке муки не хватало двенадцати фунтов по сравнению со вчерашней записью в амбарной ведомости. Глиняный горшок с топленым салом был наполовину пуст — свежий след от большой ложки выдавал недавнюю выемку. Запасы сушеного тимьяна и майорана, закупленные по бешеным ценам столичных лавок, превратились в прелую труху из-за того, что мешки бросили прямо на каменный пол возле протекающей стены.
— Двенадцать фунтов муки и три фунта чистого сала, — Марина выпрямилась и посмотрела прямо в побелевшее лицо экономки. — Куда ушло сырье, Мара? Мыши съели вместе с мешковиной? Или твои племянники из Нижней слободы вчера унесли в подоле?
— Госпожа… Христом богом клянусь… — заломила руки женщина, начиная мелко трястись. — Обронили… просыпали… девки безрукие ведро с водой опрокинули!
Марина не стала кричать. Она подошла к закопченной стене у очага, подняла с пола кусок белого известняка и размашистыми, четкими линиями расчертила гладкую поверхность на четыре колонки.