Целитель. Любовь, комсомол и физфак

Уверять старого зубра в том, что сами-де бережемся и кое-что могём, я не стал – это выглядело бы слишком по-детски. «Могём»… Да мне до сих пор не удалось вычислить ни одного прикрепленного! И я же наверняка видел мою охрану – в метро, на остановке или в универе, – но кто есть кто? Как распознать среди москвичей и гостей города сотрудников 9-го управления? Или со мной работает 7-е? Да я даже этого не знаю!

Выйдя, мы зашагали мимо вахты.

– Сейчас, Панасовна, – забасил Ромуальдыч, – посылки только передам!

– А як же, а як же, Арсений! – разулыбалась баба Дуся.

Я отвернулся, чтобы скрыть ухмылку – Вайткус и тут засветился! Воистину, нет в Союзе ССР людей, не знакомых с Ромуальдычем.

Зеленый «Ижик» на стоянке сразу бросился в глаза.

– Посылки Зиночке передали, и Але, а етто, – Вайткус шлепнул по капоту, – тебе!

– Что? – не сразу дошло до меня. – Машинка? Вся?!

– Полностью! – засмеялся Ромуальдыч. – Документы я оформил, всё, как полагается, права есть, восемнадцать исполнилось. Пользуйся! И уйми свои смутные сомнения. Ты же ее сам собрал – из сущего хлама, из списанного ломья!

– Да, но… – замямлил я.

– Никаких но! – отрезал Вайткус. – А свою «Волжанку» я через неделю пригоню. Хватай ящик, тащим!

Я украдкой погладил машинку, и нагрузился увесистой посылкой.

– Устроим девчонкам праздничек! – подмигнул мне Ромуальдыч, и боком толкнул стеклянную дверь ДСВ.

Там же, позже

Альбина осталась одна – Тимоша умотала к Дюхе.

Ефимова мотнула головой, откидывая челку, и улыбнулась, истово протирая пол. Зиночка – существо приятное, но и вредное. Капризное. Угодить ей – проблема.

Причем, Андрей любит Тимошу, тянется к ней, да и она не против его робких приставаний, но Зиночкино настроение переменчиво, как осенняя погода. Хотя… Может, она потому и мечется, что все решено, и эхом доносится марш Мендельсона?

Чует Тимоша, что станет Жуковой, вот и выеживается напоследок…

Альбина старательно отжала тряпку, прополоскала и снова выкрутила – протереть надо линолеум, чтобы сиял. Наверное, это у нее из детства, «от противного».

В родном доме всегда было не прибрано, вещи валялись где попало, а посуду после мамы приходилось перемывать.

Пока был жив отец, порядок кое-как соблюдался, но он умер, когда Аля перешла в восьмой – сердце подвело. И понеслось…

Пьянки-гулянки… Благо, родни полно – то днюха, то свадьба, то юбилей, то просто так, для души. Младший брат, слабак и нытик, быстро перешел от «пивасика» к дешевому «Вермуту» – тошнотворной «вермути», а после стал накачиваться мамкиным самогоном, мутным, вонючим шмурдяком из сахарной свеклы…

Ефимова отнесла швабру в санузел, и вернулась, радуясь чистоте – комната годилась хоть на выставку, как экспонат идеального «орднунга» в общажном интерьере.

Девушка вздохнула, упираясь руками в подоконник, и прижалась виском к раме. За стеклами разъезжался проспект, а вдали лиловел силуэт универа.

Былая радость прилила вновь, будоража и грея. Прошедшее лето выдалось самым прекрасным в ее жизни – никогда прежде не удавалось испытать столько счастья сразу!

«Какой же Мишка молодец! – слабо, будто по инерции, восхитилась Альбина. – Уговорил-таки провинциальных клушек!»

А иначе… Она передернула плечами.

Каждую весну, лет, наверное, с тринадцати, у нее портилось настроение. В душе росла тоска и страх – приближался дачный сезон…

Наверное, она была единственной из класса, кто не радовался летним каникулам. Девчонки уезжали в гости к бабушкам и дедушкам, а то и вовсе отдыхать на близкий юг – в Крым, на Кавказ, или, наоборот, на север. Зенковы постоянно стремились, куда подальше – в дебри Карелии, в горы Алтая, или сплавляться на лодках по Волге… А она пропадала на даче.

Перелопачивала огород – и плакала потом над огрубелыми ладонями. Сажала проклятую картошку, окучивала ее, удобряла, подкармливала, пропалывала, опрыскивала от колорадского жука или собирала в баночку мерзкие личинки, выкапывала чертовы корнеплоды, сушила их, перебирала, волочила тяжелые мешки к раздолбанному «Москвичу» соседа, готового подвезти урожай к гаражу Ефимовых за литр самогона. В гараже, правда, машины никогда не стояло, зато имелась смотровая яма, ведущая в погреб.

Лето кончалось, а дача – нет. Морковку и свеклу, тугую хрустящую капусту, дольчатую тыкву собирали до самых холодов.

А навоз? Веселый дядька из совхоза въезжал, бибикая, прямо на огород, и, с шуточками-прибауточками, вываливал пару тонн отборного, пахучего коровьего дерьма. А ты, Алечка, грузи «натуральное удобрение» на тачку, и кати к громадному ящику, сколоченному из полусгнивших досок. Вываливай, напрягаясь всем своим юным, гибким телом, и заворачивай обратно. Грузи, кати, вали… Туда – сюда, туда – сюда… А кому еще пахать?

Маме? Так она сразу же разноется, причитать начнет, жалиться на судьбу… Братцу Игореше? Ага…

Альбина хихикнула – на ум пришло сладостное воспоминание. Однажды, в седьмом классе, родители собрались – и уехали в отпуск! А она осталась «на хозяйстве» – на пару с пакостливым Игорешей. Ох, она его и лупила тогда… За лень, за наглость, за всё!

Наверное, толк с экзекуций был – Игорь до сих пор смотрит на нее снизу вверх, хоть и вымахал до баскетбольного роста. Но гадить не перестал. Сколько мешков картошки, с такими трудами выращенной, он продал по дешевке, сменял на поллитра!

А мамочка? Да она просто криком исходила! Но не в его адрес, отнюдь нет. «Ты сестра! – орала самая родная женщина. – Ты в ответе за брата! Ты должна ему помогать!»

А уж сколько было воплей, когда Аля собралась уезжать в Москву… Сколько обидных слов и поношений… И плача с подвываниями… И нудного бубнежа, и торопливой, неумелой ласки… И селянской хитрецы…

Но отчаяние было сильней. Холодное и мрачное отчаяние – порой оно доводило Алю до грешных, страшных мыслей, когда быстрый конец казался избавлением. Ну, нельзя было больше терпеть – подступил самый край! Сколько можно выносить тошнотворный запах сивухи, пропитавший белье, одежду, сами стены – мамочка втихую торговала самогоном, рубль пятьдесят за бутылку…

Ефимова вздохнула, жмуря глаза. Их пекло. И все же жалко маму… Да, кучу неприятностей она из-за мамульки перетерпела, массу несправедливостей, а на душе тяжело. «Ты должна…»

«Ты ничего никому не должна! – вопил Изя. – Это они тебе должны! Ты у них, как Золушка, как крестьянка крепостная! Хватит! Едем!»

И они поехали… Назло всем, кто не верил, назло затхлому, отстойному мирку нищедухов, где всё меряется стаканами, даже счастье, даже любовь!

– «И все же просится слеза, – шепотом продекламировала Альбина. – Кто мало видел, много плачет!»

Глава 3.

Суббота, 6 ноября. После занятий

Москва, проспект Вернадского

Прочный каркас из блестящего металла держал в себе огромные ободья электромагнита и охладители ЯМР-томографа. Громоздкая конструкция из стоек, перекладин и откосин уже весила восемьсот кило, а вся сборка потянет тонн на пять, как минимум. В общем, пришлось мне выбивать в ректорате отдельное помещение на цокольном этаже.

«Очень надо, Рем Викторович! Это ж настоящий прорыв в медицине! Ой, спасибо, Рем Викторович…»

Зато куда проще было обтянуть экраном, не пропускающим излучение, маленькую комнату, чем бывший спортзал. Заодно экранировка защищала томограф от телерадиопомех извне.

– Тут, короче, создается однородное магнитное поле от семи десятых до одной тесла, – бубнил Скоков, любовно оглаживая массивные катушки. – А ядра водорода в нас, будто малюсенькие компасы! Только их стрелочки вертятся, как попало. Включаем основной магнит – и миллиарды миллиардов протонов выстраиваются одинаково! Образно говоря, все на север указывают. А сюда мы, – кряхтя, он просунулся внутрь сканера и пошлепал рукой по вогнутой пластмассе, – градиентные катушки поставим, чтобы локализовать область исследования, сделать как бы срез! Ну, там, брюшной полости или грудной клетки. Ага… – Ваня запыхтел, выбираясь обратно. – Одна передающая РЧ-катушка уже намотана, надо еще парочку. Их задача – возбудить «наши» протончики радиочастотным импульсом. Ядра тут же срезонируют, излучая фотоны – и приемные катушечки снимут ЯМР-сигнал. Усилят его в тыщу раз, одновременно понижая частоту с мегагерц до килогерц. Вот тут-то и заковыка – сигнал, ведь, аналоговый! А нам его надо оцифровать, иначе ЭВМ «не поймет»!

– Алгоритмы на мне, – успокоил я Ваню начальственным мановением, – проги сам напишу, а за тобой – матчасть.

– Здорово! – крякнул Скоков, потирая руки. – Это здорово!

«Три богатыря» – бородатые очкарики из Ваниной команды – радостно заулыбались, пихая друг друга локтями.

«Даёшь советский томограф! Даёшь пятилетку в три года!»

Хмыкнув, я обошел сканер, переступая кабели и вязки проводов. За стеклянной стеной рябили Удальцовские пруды, а на тот берег выходили белые пятиэтажки.

Меня передернуло. Вообразил, каково это – окунуться в стылую воду. Обжигает, как огнем, только с обратным знаком…

Снега мы пока не видали, однако белёсое небо помаленьку затягивалось клубистой, синевато-пепельной хмарью, да и ветерок поддувал морозный – лицо немеет. Лужи по утрам окаймлялись целлофановым, перепончатым ледком, тонким, как покровное стеклышко для микроскопа – он колко хрустел под колесами «Ижика». Предзимье…

– Ладно, дерзайте, – улыбнулся я в дверях, вдохновляя однокурсников на новые трудовые подвиги. – Нужен буду, наверху ищите.

Цоколь пустовал, лишь в гладильной шипела утюгами пара студенточек. Зазывно распахнутые дверцы лифта словно поджидали меня, но я свернул на широкую лестницу, взбегая на первый этаж, просвеченный насквозь, как сухой аквариум.

– О, Миша! – живо развернулась тетя Дуся. – А тут к тебе!

С низенького диванчика плавно, по-кошачьи, встала Инна в пухлой куртке и задорной лыжной шапочке с вышитыми снежинками.

– Привет! – расцвела Хорошистка улыбкой. – А я… Вот! – она провела пальцами по картонному ящику со знакомой синей картинкой. «МикроЭВМ «Коминтерн-1А». – Купила тут, недалеко… А он такой тяжелый! Олег на съемках сейчас, в Казахстане где-то… А потом смотрю – твоя машина стоит! Думаю, может, ты…

В синих глазах сияла такая несмелая и чуточку кокетливая мольба, столько в них светилось надежды, что я уступил.

– Пошли, – сказал, подхватывая ящик. – Как ты его только дотащила!

– На себе! – жизнерадостно прозвенела Инна. – Ой, ты же в одном свитере!

– Да ладно, – запыхтел я, боком проходя в раскрытые девушкой двери, – в машине согреюсь.

Осторожно уложив хрупкий груз в кузов, прижал его сбоку запаской, чтобы не елозил, и залез на водительское.

– Садись!

По-женски суетливо, Хорошистка устроилась на переднем сиденье.

– Да тут недалеко, на Ленинском! – затараторила она. – В большой квартире ремонт, пришлось нам переехать в съемную. А то пыли столько!

Я промычал нечто сочувственное, трогаясь и выезжая на Кравченко. А Москва принарядилась к празднику…

Отовсюду жгло красным цветом – трепетали на ветру флажки и полоскали стяги, надувались, как паруса, транспаранты, переброшенные через улицу. Голые деревья уже не гасили сполохи наглядной агитации, и в поле зрения постоянно попадали образы Великого Октября – «Аврора», красногвардейцы, вдохновенный профиль вождя мирового пролетариата…

– Буду сразу и учиться, и сниматься! – оживленно щебетала Инна. – А вот на сцену выйти стесняюсь! Представляешь? Ну, вот что я за человек…

– Красивый человек, – вставил я, выворачивая на проспект и улавливая в глазах пассажирки такой знойный посыл, что кровь в жилах закипела. – Куда ехать?

– А вон! До того дома – и направо! Вон, где арка!

Остановившись у подъезда, я нагрузился и зашагал за Хорошисткой, ругая курский «Счетмаш» – могли бы и прорезей наделать в ящикотаре, а то и ухватиться не за что…

– Сюда! – Инна отперла дверь квартиры и пропустила меня за порог. – Да ты не разувайся!

– Ну, вот еще… – проворчал я, скидывая туфли.

– А тебе в них не холодно?

– А там стельки из войлока. Тепло…

В квартирке еще держался старушечий нафталинный дух, но уже победно витал молодильный запах валютного «Нескафе».

Девушка засеменила вперед, распахивая дверь спальни, куда вписалась огромная квадратная кровать, застеленная стеганным хуторянским одеялом, грузный кустарный шкаф о трех дверцах и модерновый стол в углу, простейший, как «Квадрат» Малевича.

– Ставь! А… – в Инкином голосе зазвучали кроткие просительные нотки. – Мишенька, подключишь? А?

– Подключишь, – улыбнулся я, с треском распаковывая тару.

– Ой, спасибо, спасибо! – возрадовалась Хорошистка, и две милые ямочки заиграли на ее упругих, по-дитячьи пухлых щечках. – Девчонки показали, как пользоваться, а куда тут все эти провода втыкать…

– Сейчас я…

– Ага!

Монитор – в угол, к самой стенке, системник – под стол, «мышу» – на коврик. ГМД – в дисковод, то бишь в накопитель гибких магнитных дисков…

Щелкнув кнопкой, я вызвал к жизни микроЭВМ – дисплей осветился, а НГМД зажужжал шершнем, сглатывая инфу. Монитор мигнул – загрузка. Клик-клик. «Установить». Клик. «Готово». Клик-клик. Встроенный динамик донес знакомый перебор нот, и на экране взошла звезда «Ампары».

– Миша…

– Работает, пользуйся, – бодро сказал я, не отрываясь от дисплея. – Надо будет еще модем прикупить, сетевая карта в комплекте…

– Мишенька…

Встал. Подвинул стул. Обернулся. Замер.

Инна тянулась стрункой в шаге от меня – в босоножках на каблучке. А больше на ней ничего не было.

Я завис. Глаза жадно хватали то стройные ноги, то дразнящий изгиб бедра, то трепещущий от волнения животик, то набухшие соски, похожие на спелые малинки.

«Надо же, – плавала в пустоте одинокая мысль, пародируя ослика Иа-Иа, – мой любимый размер…»

– Мишенька! – Хорошистка ухватила мою безвольную левую руку и прижала к своей груди. Я отмер – мои пальцы вмялись в атласную туготу. Правая рука сама дотянулась до упругой, как мячик, ягодицы – и я грубо притянул девушку к себе.

– Да… Да… Да… – податливо шептала Инна, задыхаясь – и стягивая с меня тренировочные брюки с лампасами. Свитер с футболкой я скинул сам, выкручиваясь из рукавов.

Не помню, кто из нас кого повалил на кровать. Просто не хочется осуждать одну лишь Хорошистку. Я ведь прекрасно осознавал происходящее, но совесть не донимала меня ничуть. Не чувствовал за собой ни вины, ни раскаяния.

Да! Рита, Рита, Рита! Это имя колотилось у меня в голове, отзываясь частым биением пульса, но его пересиливало горячее стонущее аханье Инны, и тонкий голос, ронявший:

– Ещё! Ещё-о… О-о…

Я овладевал чужой женой на пределе сил, едва удерживая в объятиях гибкое и сильное тело. Кровь бурлила во мне, донося тающие льдинки мыслей:

«Освободись… Это освобождение… Ты хотел ее? На! Бери! Расколдуйся – и забудь!»

Тут же промелькнуло ощущение, что я просто заучиваю будущее оправдание. Или объяснение…

Пик! Экстаз! Взрыв!

Все обрывки дум, корчи переживаний и зашквар эмоций смыло в сладостном содрогании плоти.

«Свободен…»

Мы не сразу расплели руки и ноги – и тут же задышали, как утопающие, вырвавшиеся из бездны вод. Повалившись на спину, я бездумно глядел в потолок, исследуя трещинки в побелке и завитки резного багета.

– Не жалей ни о чем… – колыхнулся высокий томный голос. – И не вини себя – я давно, очень давно хотела, чтобы мы… Чтобы мы с тобой… Мое желание исполнилось.

– Мое – тоже, – я повернул голову набок, спокойно созерцая, как вздымаются Инкины груди, похожие на древнерусские шеломы, только живые и теплые, исцелованные да истисканные.

«Синяки будут…» – промелькнула мысль.

– Наверное, тебе придется плохо… – прерывисто шептала девушка, будто слабея, и являя синий блеск из-под трепета ресниц. – Всем опять хуже станет… Из-за меня. Я знаю, но… – смолкнув ненадолго, она тихонько напела: – «Мишка, Мишка, где твоя улыбка…» Самая нелепая ошибка – то, что я ушла от тебя. Из-за этого всё. Ну, да, я играла в любовь, было такое, но и любила! Тебя. Веришь? – она нащупала мою руку и погладила ее.

– Верю, – вытолкнул я.

– Вот такая вышла из меня роковая фемина… – длинно вздохнула Хорошистка. – Я кругом виновата, но все равно хочу, хочу быть счастливой! И стану! – повернувшись набок, она поцеловала мою руку, словно присягая. – Больше не буду вмешиваться в твою жизнь! Обещаю.

Подтянувшись, я чмокнул в сухие, как будто воспаленные, слегка припухшие губы Инны, и встал, оттолкнувшись коленом.

– Редко кто бывает виновен сам, – неторопливо облачаясь, всё поглядывал на Хорошистку, словно стараясь запомнить получше. Девушка лежала, бесстыдно раскинув ноги и заложив руки за голову. Глаза ее влажно блестели, словно отражая слабую блаженную улыбку, застывшую в изломе рта.

– Прощай, – сказал я, оборачиваясь в дверях.

– Пока… – прошелестело в ответ.

Понедельник, 8 ноября. День

Аденский залив, борт БПК «Сторожевой»

– Вы представьте только, что было бы, вздумай сомалийцы пойти войной на эфиопов! – с жаром воскликнул замполит Якушев, прохаживаясь по кают-компании. – Нам пришлось бы выбирать, чью сторону занять, а оно нам надо? В любом случае, мы понесли бы потери – и материальные, и репутационные! Зато теперь Советский Союз и Куба сплотили социалистическую федерацию Эфиопии и Сомали, куда вошел и Южный Йемен… – он сбил свою обычную сосредоточенность, на минутку рассеяв внимание. – Да… Йемен… Я там служил, где-то с полгода. Очень необычная земля, очень! Эти древние расписные «небоскребы» в горах Хадрамаута… – его взгляд на секундочку расфокусировался, приобретя мечтательность, но офицер тотчас же вернулся в явь, смущенно кашлянув: – К-хм… Хочу надеяться, что сейчас, когда йеменцы скинули Салема, заигрывавшего с Мао, и к власти в Адене пришел Абдель Фатах Исмаил…