Над строками Нового Завета

Милостыня

В начале 6-й главы Евангелия от Матфея Иисус говорит о милостыне, о молитве и о посте. Из опыта собственной духовной жизни и из опыта Церкви в целом мы знаем, что милостыня, молитва и пост – это три основных составляющих, на которых держится жизнь всякого христианина и без которых она просто невозможна.

Слово «милостыня» поддается переводу с греческого языка с очень большим трудом. Даже блаженный Иероним, будучи блестящим переводчиком и великолепным знатоком обоих языков, переводя Евангелие на латынь, не смог найти латинский эквивалент для греческого ελεημοσύνη и в конце концов просто оставил это слово в Вульгате без перевода. Во французском языке, как это ни парадоксально, тоже не нашлось слова, аналогичного этому греческому термину. Во французских переводах Писания использовано слово aumône, которое происходит от средневекового латинского alemosina. В английском языке слово alms (милостыня) тоже происходит из латыни и не дает поэтому ничего нового для понимания самого этого явления, не отвечает на главный для нас вопрос: милостыня – что же это значит? Похоже, это нечто такое, что до появления Евангелия европейскому, а следовательно, и античному менталитету было принципиально неизвестно.

Поэтому единственным источником, который нам может чем-то помочь, оказывается древнееврейский оригинал Ветхого Завета. Здесь слову, которое по-гречески звучит как ελεος, т. е. «милость», соответствует слово

(хе́сед) – «любовь Божия». (хе́сед Яхве) – это милость Божия, которая проливается в сердца людей подобно дождю, – той живительной влаге, без которой всё очень быстро погибает. Если милость Божия, пролитая в наши сердца, по нашей собственной доброй воле переливается в сердца других людей, добровольно отдается нами другим, – это и есть милостыня. Она подобна дождевой воде, которая, собранная во время ливня, попавшая с небес в сосуды, может быть перелита из них куда угодно.

Становится ясно, что мы тогда творим милостыню, когда, по примеру Самого Иисуса (см. Ин 13: 13–15) отдаем другим то, что дает нам Бог. Иисус в Евангелии настаивает на том, чтобы милостыня была тайной: «У тебя же, когда творишь милостыню, пусть левая рука твоя не знает, что делает правая» (Мф 6: 3). Иной раз в церковной практике это понимается буквально – бывает, что бабушки сердятся, когда кто-то передает деньги во время службы левой рукой. Но говорится тут, конечно, не об этом, а о вещах несравнимо более важных. Отдавая деньги, ты не должен задумываться, запоминать, кому и сколько отдал, не должен фиксировать этот факт в памяти и подсчитывать, во что оценивается твоя доброта и твоя вера. Ты можешь дать немного, и об этом хорошо говорит в Ветхом Завете книга Товита: «Давай алчущему от хлеба твоего и нагим от одежд твоих; от всего, в чем у тебя избыток, твори милостыни, и да не жалеет глаз твой, когда будешь творить милостыню» (4: 16). Если ты богат – твори много, если беден – не бойся творить милостыню понемногу. Верующее сердце может сразу, не размышляя, понять, сколько я могу сегодня дать. Главное – не задумываться. Вот что такое милостыня, которая втайне. Она совершается втайне не только от других, но и от себя самого.

И Господь, Который знает тайное, воздаст тебе. Причем не воздаст тебе явно, как говорится в позднейших рукописях, а воздаст каждому по-своему: кому-то явно, а кому-то еще более тайно. Что вообще значат слова «И Отец твой, видящий тайное…»? Иногда мы толкуем их, полагая, что Бог как бы наблюдает за нами, за каждым нашим шагом. Замечательный, хотя в высшей степени противоречивый и даже несчастный мыслитель XX века Жан-Поль Сартр признавался, что именно на этом «сломалась» его вера. Он с детства знал, что Господь видит тайное. И когда он прожег дома ковер и боялся сказать об этом матери, то сначала думал, что Бог накажет, ибо Он видит тайное. Но потом решил, что Бог, раз Он его не наказал, ничего не видел, и так избавился и от животного страха перед Богом и матерью, под гипнозом которого жил первые дни после совершенного проступка, и одновременно – от веры, к которой уже больше не вернулся до самого конца своей жизни. Вера, основанная на страхе перед Богом, Который всё видит, обречена. В какой-то момент своей жизни человек непременно расстанется с ней, как избавляются от детских страхов и выздоравливают от болезней.

«И Отец твой, видящий тайное…» – так говорит Иисус, имея в виду что-то другое. Что именно? Да, Бог знает тайны нашего сердца, причем знает даже те тайны, которых мы сами не знаем; Он видит в нашем сердце то, чего мы сами не видим. Он видит глубже, чем видим мы: не то, что мы пытаемся скрыть от других, а то, чего еще не видим сами. Так, например, в сердце закоренелого преступника Бог видит то, что поможет этому человеку преодолеть свою греховность, выкарабкаться из ямы, в которую загнали его жизнь и равнодушие людей вокруг.

Бог много глубже, чем сам человек, смотрит внутрь каждого из нас. Поэтому, когда три раза подряд в 6-й главе Евангелия от Матфея повторяется выражение εν κρύπτω – «втайне, тайное», Христос обращает здесь наше внимание на живую, интимную, глубоко внутреннюю связь, которая соединяет каждого из нас с Богом. Но речи о том, что Бог наблюдает за нами, как зритель за игрой актеров, здесь и в помине нет. У Н. С. Гумилёва в одном из стихотворений говорится: «Все мы смешные актеры в театре Господа Бога». Это, конечно, неверно. Поэт в жизни был человеком удивительно чистой веры, но богословом оказался слабым.

Бог знает наше сердце. Он, как говорит св. Иоанн Златоуст в Слове Огласительном, которое читается в день Пасхи, «намерение целует», т. е. видит то, что живет в глубине моего «я», – видит и целует. Исходя из этого, Господь зовет нас творить милостыню, давать, ибо это блаженнее, чем получать (см. Деян 20: 35), и вообще не медлить с помощью тем, кто в этом нуждается. В книге Премудрости Иисуса, сына Сирахова, Бог зовет нас тратить серебро для брата и для друга и не давать ему заржаветь (см. Сир 29: 13).

Деньги надо зарабатывать и тратить, но, главное, как можно меньше о них думать. Идя этим путем, человек никогда не споткнется. Хорошо об этом сказано в Псалтири: «…Когда богатство умножается, не прилагайте к нему сердца» (Пс 61: 11). В богатстве как таковом ничего дурного нет, но когда мы в подсчет денег включаем глубины своего «я», нам неминуемо грозит беда.

Не случайно слово «милостыня» такое трудное, естественно и то, что оно не поддается переводу. Милостыня – не просто отчисление какого-то процента от своих доходов в пользу бедных, не просто десятина – это нечто значительно большее. Она связана с отдаванием именно Божьего – того, что Даровано нам Самим Богом, – другим людям, тем, кто нас окружает. Это явление не физическое, а мистическое – явление, в которое включено сердце, часть делания, совершаемого «втайне», и не случайно в Нагорной проповеди это выражение повторяется так часто.

Молитва

Подавай милостыню и молись – вот к чему призывает нас Иисус. Как молиться? «Войди в клеть твою», – говорит Он, начиная свою беседу. Причем в славянском варианте сказано именно про клеть, а не просто про комнату, как в русском переводе. Слово, которое использовано в греческом тексте Евангелия, обозначает не жилую комнату, а чердак, амбар, склад, чулан, вообще помещение без окон, где люди обычно не живут, – свв. Кирилл и Мефодий, как всегда, заметили что-то такое, мимо чего прошли потом переводчики нового времени.

«Войди в клеть твою». Это ответ на вопрос, как и где нам следует молиться, когда, например, мы, люди разных возрастов и интересов, живем в однокомнатной квартире. Нам не следует мешать друг другу отдыхать, смотреть телевизор или заниматься какими-то другими делами. Для молитвы достаточно «клети», молясь в которой, мы не будем мешать нашим близким или смущать их. Клетью этой, в конце концов, может стать наше собственное сердце.

Здесь говорится о том, что не надо молиться публично, демонстрируя свое благочестие, как любили делать фарисеи, останавливаясь для молитвы на углах улиц. Они уже получают награду свою, говорит Христос, а вы молитесь тайно. Тогда эта тайная молитва действительно будет приношением сердца, потому что в молитве тайной, в клети своей, запертой на замок, человек раскрепощается от условностей. Не случайно же в православных храмах принято выключать свет и гасить свечи, когда читается Шестопсалмие, – чтобы люди могли не стесняясь поплакать, встать на колени. В больших соборах всегда есть какое-то место, где можно укрыться от посторонних глаз, особенно во время вечерней молитвы. Встать в нишу, где сможешь открыть сполна сердце Богу, уйти в келью не только в прямом, но и в переносном смысле слова, в глубину своего «я», – вот что нужно для молитвы.

«А молясь, не говорите лишнего…» В греческом варианте употреблено слово βαττολογέω, что значит «говорить вздор», «бормотать», «произносить непонятные слова» и т. п. Что имеет в виду Иисус? В древности во всех религиях, практически у всех без исключения народов молитвы переходили из поколения в поколение, передаваясь по наследству от дедов и прадедов. Поэтому, как правило, в них сохраняется тот язык, который уже утрачен людьми следующих поколений. Скажем, римляне во времена Цицерона и Цезаря говорили на одном языке, вполне современном, а молились на другом – на языке VII века до Рождества Христова, времен Ромула и той эпохи, о которой они, в сущности, уже ничего не знали. Поэтому образованный римлянин, знавший, естественно, как разговорный, так и литературный латинский, просто не понимал, о чем он молится. Арабы и наши российские мусульмане и сегодня молятся на языке Корана, не зная древнего арабского языка. Иудеи по всему миру, не понимая иврита, молятся на нем, повторяя слова молитв, механически заученных на память.

Христос предлагает нам другой путь: молитесь на том языке, на котором вы говорите. Не на иврите, который вы плохо знаете, а на своем – арамейском. Сам Он говорит и проповедует только по- арамейски.

Скажите несколько слов, но на своем родном языке. Что же касается молитвы, которая совершается на языке чужом или малознакомом, то к ней необходимо относиться крайне осторожно. Заучив на память, затвердив такую молитву, человек начинает повторять ее нараспев как нечто непонятное, чудесное, гипнотизирующее, вводящее в состояние особой легкости и какого-то особого упоения. Происходит не встреча с Богом, а нечто совсем другое: самогипноз. Вот почему Иисус нас предупреждает: молясь, не говорите слов, которые не понимаете. Молиться можно только своими, простыми, «детскими» словами, понимая, о чем мы просим Бога.

«Когда вы умножаете моления ваши, Я не слышу: ваши руки полны крови», – говорит Господь устами пророка (Ис 1: 15). Когда мы молимся, мы должны стремиться изменить себя, преодолеть свои слабости, стать другими. Нельзя механически повторять слова молитвы и не пытаться переделать свою жизнь. Мы должны отказаться от зла. «Не повторяй слова в прошении твоем», – говорится в книге Премудрости Иисуса, сына Сирахова (7: 14). Иными словами, не будь многословен в твоем молении. Об этом же говорится и в книге Екклесиаста: «Не торопись языком твоим, и сердце твое да не спешит произнести слово пред Богом» (5: 1).

Иногда нам кажется необходимым прочитать всё Правило – быстро, невнимательно, но до конца. А лучше будет прочитать две-три молитвы, но так, чтобы каждое слово, каждая буква их прошли через сердце, вышли из глубин нашего «я».

Молитва, в сущности, не есть повторение слов – это не заклинание. Когда язычники молились на архаической латыни, не зная ее и зачастую вообще не понимая, о чем в той или иной молитве идет речь, смысл того, что они делали, заключался в самом произнесении слов. Когда колдуны бормочут свои молитвы, им тоже представляется важным произнести слово. В сказке В. Гауфа «Калиф-аист» тот, кто произносил латинское слово mutabor, сразу превращался в то животное, облик которого хотел почему-то принять. Молитва, к которой призывает нас Христос, ничего общего с таким заклинанием не имеет. Молитва Его, по сути, есть уход в безмолвие.

Когда-то Ф. Мориак хорошо сказал о том, что молитва – это piste d’envol, т. е. взлетная полоса. Самолету, чтобы он взлетел, необходимо пробежать как минимум пятьсот метров по бетонной дорожке, но дальше она ему уже не нужна, он летит без нее. Чтобы прикоснуться к реальности Бога, начать диалог с Ним, нужны слова, но потом необходимость в них отпадает. Задолго до Мориака о том же говорил православный святой Феофан Затворник, сравнивавший молитву по молитвослову с прописями, которые необходимы, чтобы научиться правильно и красиво писать. Когда же ты этому научишься, говорил он, тебе уже не потребуются образцы, ты сможешь молиться своими словами, а потом – и вовсе без слов.

Конечно, ничто так не открывает сердца, как молитва «Богородице Дево, радуйся…» или Иисусова молитва, а иногда просто один или два кратких стиха из того или иного псалма. Тем более что Бог, как говорит Иисус в Нагорной проповеди, знает, в чем вы имеете нужду, прежде вашего прошения у Него. И задача в молитве – не умножать слова, а поставить себя в присутствие Божие, почувствовать трепет, открыть для себя, что Он здесь, что земля, на которой ты стоишь, святая.

У мусульман принято входить в мечеть, сняв обувь, не навязывая Богу шума своих шагов. Это действительно замечательный обычай, который восходит к Ветхому Завету. Господь говорит Моисею из неопалимой купины: скинь обувь, не навязывай мне своего шага, прислушайся к тому, что говорю тебе Я. «И сказал Бог: не подходи сюда; сними обувь твою с ног твоих; ибо место, на котором ты стоишь, есть земля святая» (Исх 3: 5).

Прекрасно говорит о молитве митрополит Сурожский Антоний: «Дайте Богу сказать, не заглушайте Его голос своими молениями, помолчите, когда молитесь».

В Талмуде описывается, как в древности благочестивые люди, прежде чем начать молиться, час пребывали в молчании. Молчание важно и для каждого из нас, потому что иначе мы не войдем в присутствие Божие. Слово «час» не обязательно понимать в астрономическом значении – на деле это могут быть три-четыре минуты, но обязательно иметь в виду, что какое-то время для молчания абсолютно необходимо каждому.

Отче наш

Далее Господь предлагает нам слова Своей молитвы, которую знают все: «Отче наш, Иже еси на небесех!» Очень важно сравнить слова этой молитвы в Евангелии от Матфея со словами той же молитвы в Евангелии от Луки. Если мы пользуемся Синодальным переводом, то сделать это невозможно: там текст Евангелия от Матфея полностью перенесен в Евангелие от Луки. Поэтому надо брать перевод под редакцией епископа Кассиана или перевод на один из современных языков и по ним сопоставлять два текста молитвы «Отче наш».

«Отче наш, Который на небесах!»[9] – в Евангелии от Матфея (6: 9), и только одно слово «Отче!» – в Евангелии от Луки.

«Да святится имя Твое. Да придет Царство Твое» – в обоих случаях. А дальше – только у Матфея: «Да будет воля Твоя и на земле, как на небе». «Хлеб наш насущный подавай нам сегодня» – у Матфея, у Луки в несколько иной форме, но полностью присутствует это же прошение. Точно так же полностью, но немного в разных вариантах: «И прости нам долги наши, как и мы простили должникам нашим» – у Матфея, «И прости нам грехи наши, ибо и мы сами прощаем всякому, кто должен нам» – у Луки. Последний стих начинается словами: «И не введи нас во искушение» – на этом кончается молитва у Луки. «Но избави нас от лукавого» – появляется в конце молитвы у Матфея. И дальше здесь же возглас: «Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки», – который есть в средневековых рукописях, но отсутствует в древнейших, относящихся к IV веку: Синайской и других. Он пришел из литургической практики. В первый раз этот возглас встречается в Библии в Первой книге Хроник (1 Пар 29: 11–13).

Что же получается? Молитва в Евангелии от Матфея состоит из пяти двустиший, это стройная поэтическая структура. У Луки же этих двустиший нет. Если вы перепишете молитвы как стихи, то увидите, как дополняется текст Евангелия от Луки вставками, которые есть у Матфея. И сразу молитва приобретает поэтическую форму, легче запоминается, потому что стихи всегда легче усваиваются, чем проза.

Полустих «Да придет Царство Твое» из Евангелия от Луки дополнен у Матфея вторым, параллельным: «Да будет воля Твоя и на земле, как на небе». Так же и последний полустих «И не введи нас во искушение» дополнен второй половиной: «Но избавь нас от лукавого». Вторая половина стиха всегда пересказывает содержание первой, но несколько иначе. Оказывается, молитва составлена по правилам библейской поэзии – из двустиший.

Что касается вставок из Евангелия от Матфея, то все они взяты из Ветхого Завета. Так, слово «наш» при слове «Отче» взято из книги пророка Исайи: «Только Ты – Отец наш; ибо Авраам не узнает нас, и Израиль не признает нас своими; Ты, Господи, Отец наш, от века имя Твое: “Искупитель наш”» (63: 16).

«Отче наш, Который на небесах» – это слова из книги Екклесиаста: «Не торопись языком твоим, и сердце твое да не спешит произнести слово пред Богом; потому что Бог на небе, а ты на земле; поэтому слова твои да будут немноги» (5: 1). «Да будет воля Твоя и на земле, как на небе». Это выражение отчасти взято из названного выше места книги Екклесиаста, отчасти – из Первой книги Маккавейской: «А какая будет воля на небе, так да сотворит!» (3: 60).

Вообще молитвенное восклицание «Да будет воля Твоя» легко обнаружить практически на всех страницах Сидура, иудейского молитвенника, по которому до сих пор ежедневно молятся верующие иудеи. Это одна из самых распространенных молитв Сидура. В молитве «Отче наш» она дополнена цитатой из Екклесиаста.

Следующие стихи – «Хлеб наш насущный дай нам сегодня. И прости нам долги наши, как и мы простили должникам нашим» – звучат приблизительно одинаково у Матфея и у Луки. Последний полустих у Матфея – «И не введи нас во искушение» – дополнен полустишием «Но избавь нас от лукавого», взятого из книги Премудрости Соломона (16: 8).

Из каких источников дополнена молитва «Отче наш» и превращена тем самым в стройный поэтический, легко запоминающийся текст, было показано выше, это понять нетрудно. А что представляла она собой первоначально? «Отче!» – восклицает Иисус в самом начале. Из Евангелия от Иоанна мы знаем, что иудеи «еще более искали убить Его» за то, что «Он не только нарушал субботу, но и Отцем Своим называл Бога, делая Себя равным Богу» (5: 18). Внимательного читателя, знакомого с Библией по русскому переводу, это замечание должно бы смутить. Почему за это хотели убить Иисуса, если в процитированном выше отрывке из книги пророка Исайи и во многих других местах Писания пророки многократно называют Бога Отцом?

Например, у Иеремии говорится: «Не будешь ли ты отныне взывать ко Мне: “Отец мой! Ты был путеводителем юности моей!..”» (3: 4). Или во Второзаконии: «Не Он ли Отец твой, Который усвоил тебя, создал и устроил тебя?» (32: 6). Далее – у пророка Исайи: «Но ныне, Господи, Ты – Отец наш… и все мы – дело руки Твоей» (64: 8).

И вновь пророк Иеремия: «Они пошли со слезами, а Я поведу их с утешением; поведу их близ потоков вод, дорогою ровною, на которой не споткнутся; ибо Я – отец Израилю, и Ефрем – первенец Мой» (31: 9).

«Изречения отцов» («Пирке Авод»), книга, содержащая поучения мудрых раввинов, часто печатающаяся в иудейских молитвенниках, служит как бы обязательным дополнением к Сидуру. Она была известна прежде и известна до сих пор каждой иудейской семье. Один из ее авторов говорит: «Будь дерзок, как леопард, стремителен, как орел, быстр, как олень, и силен, как лев, чтобы выполнять волю Отца твоего, Который на небесах». И далее приводится молитва: «Да будет воля Твоя, предвечный Боже наш и Боже отцов наших» (5: 25). Поразительно, но уже здесь есть ядро, из которого вырастет позже, в молитвенной практике Христа и Его учеников, молитва «Отче наш».

Иудеи хотят убить Иисуса за то, что Он называет Отцом Своим Бога. Но Исайя, Иеремия и другие пророки говорят то же самое – однако их за это не хотят убить! В чем же здесь дело? Понять это необходимо. В том, что Иисус в молитве «Отче наш» называет Бога вовсе не Отцом. Он называет Его словом

(Абба́), с которым обращаются к своим отцам маленькие дети. За это и хотят Его убить – за то, что Он обращается к Богу без трепета, употребляя это странное, непонятное, уместное лишь дома, в интимном общении, в устах маленького ребенка, слово. До сих пор в арабских странах дети, обращаясь к отцу, говорят джаба, абба – дети, но не взрослые сыновья, в устах которых такое обращение звучит нелепо. Слово абба́, лежащее в сердцевине тех отношений с Богом, к которым зовет нас Иисус, уместно в устах ребенка, когда он сидит на коленях у папы, но никак не в устах взрослого. Вот за это Его и хотят убить! Вот какую новую ноту вносит Господь в наш диалог с Богом! Стань ребенком, обращайся к Богу, как ребенок вращается к отцу. И тогда ты поймешь, что такое христианство, что такое молитва, которой нас учит Христос.

«Да святится имя Твое…» На первый взгляд, эта фраза почти не поддается пересказу. Однако и в ее смысл необходимо вникнуть как можно более серьезно. Страдательный залог в Писании употребляется, как правило, в одном случае, – когда речь идет о Боге, чтобы не употреблять имя Его всуе. «Блаженны милостивые, ибо они будут помилованы». Помилует их кто? Господь. «Блаженны скорбящие, ибо они будут утешены». Утешены кем? Богом. «Блаженны миротворцы, ибо они будут названы сынами Божиими». Кто наречет их сынами Божиими? Сам Бог. «Не судите, чтобы и вы не были судимы; ибо, каким судом судите, таким будете судимы», и Сам Бог осудит вас.

Можно привести аналогичные примеры из Ветхого Завета, особенно из притч. Везде, где употребляется страдательный залог, имеется в виду, что действие осуществляет Сам Бог. Это значит, что на современном русском языке вместо «Да святится имя Твое» надо бы сказать «Святи имя Твое».

Это уже понятнее, потому что в книге пророка Иезекииля есть такое место: «И освящу великое имя Мое, бесславимое у народов, среди которых вы обесславили его, и узнают народы, что Я Господь… когда явлю на вас святость Мою перед глазами их» (36: 23). Из этого стиха можно выделить две параллельные структуры, два параллельных стиха, дублирующих друг друга: «освящу имя Мое» и «явлю святость Мою». Разными словами они говорят об одном и том же.

В Евангелии от Иоанна Иисус несколько раз восклицает: «Я открыл имя Твое…» (17: 6, 26), т. е. «Я сделал известным имя Твое», или: «Прославь имя Твое…» (12: 28). Значит, святить имя Божие – то же, что открыть. Когда мы обращаемся к Господу: «Святи имя Твое», это означает, что мы просим: «Открой имя Твое», «Яви имя Твое людям».

Бог, как говорится в молитве, читаемой во время евхаристического канона, перед пением гимна «Свят, Свят, Свят Господь Саваоф», «неизреченен», т. е. о Нем нельзя сказать, «недоведом» – Его нельзя понять, «невидим» – Его нельзя увидеть, «непостижим» – Его нельзя ни изобразить, ни представить в уме.

Имя Божие – вот то единственное, во что вмещается представление о Боге. Имя Божие – как икона, как храм. Бог живет в храме, вмещается в Свое имя. Имя Божие заменяет икону.

Бог являет Себя людям. Как? Открывая Свое имя.

Что Моисей говорит Богу у купины? Люди не поверят мне, спросят, как Твое имя. И тогда Бог открывает Моисею Свое имя: Яхве – Сущий, Тот, Который есть и будет.

Значит, через имя Бог являет и открывает Себя людям. Имя Божие – это, в сущности, Сам Бог.

Во Второзаконии есть замечательный текст, который поможет нам до конца понять прошение «Да святится имя Твое»: «И разрушьте жертвенники их, и сокрушите столбы их, и сожгите огнем рощи их, и разбейте истуканы богов их, и истребите имя их от места того. Не то должны вы делать для Господа, Бога вашего; но к месту, какое изберет Господь, Бог ваш, из всех колен ваших, чтобы пребывать имени Его там, обращайтесь, и туда приходите» (Втор 12: 3–5).

Обычно мы говорим о пребывании Бога среди нас, а здесь речь идет о пребывании имени – значит, Бог пребывает среди нас в виде Своего имени. Когда мы восклицаем: «Господи, Господь наш, яко чудно имя Твое по всей земли» (Пс 8: 2), – то мы говорим тем самым: как чуден Ты Сам!

«Да хвалят имя Господа… Хвалите Господа… старцы и отроки да хвалят имя Господа» (Пс 148). Одно и то же повторено в этом псалме несколько раз, но разными словами. Значит, имя Божие – то же, что Сам Бог. «Ночью вспоминал я имя Твое, Господи» (Пс 118: 55), т. е. вспоминал о Тебе. Иными словами: не просто – открой имя Твое, но открой Себя, Господи, войди во всём Твоем сиянии, во всей Твоей святости в нашу жизнь. Яви Себя в Своей славе. Вот что значат слова «Да святится имя Твое».