Невидимая смерть

2

Постепенно поутихла боль в душе Георгия Иосифовича. Помогла работа. Помог и совсем молодой человек по имени Павел Клевцов. В этом невысоком, крепеньком, как гриб-боровичок, адъюнкте сохранилось много мальчишеского и дерзкого. Какие только идеи не вспыхивали в его голове, и он с жаром устремлялся на их осуществление. Еще работая на Коломенском паровозостроительном заводе после окончания Бауманского высшего технического училища в период челюскинской эпопеи, он придумал катер-вездеход, способный преодолевать торосы, вылезать на кромку льда или берега, двигаться по воде. Клевцов рассчитал герметичный кузов, гусеницы, дизельный мотор, кабины для экипажа, пассажиров и грузов. Проект его технически был прост и выполним. Появившийся много позже «Пингвин» почти полностью повторял клевцовские параметры. После одногодичной службы и решения остаться в армии на исследовательской работе, он уже в академии начал воевать с российским бездорожьем. Дороги, эти кровеносные системы всякого хозяйственного организма, нужны были не только в мирной жизни, но и в войне для быстрого маневра техники и живой силы, регулярного подвоза боеприпасов и резервов. Он был убежден, что в будущих сражениях, войне машин, они сыграют столь же решающую роль, как мощность огня, несокрушимость обороны, таранность наступления. Павел сконструировал скоростную машину, которая бы прокладывала путь в поле, молодом лесу, кустарнике. По расчетам получалось, что она могла двигаться со скоростью до 14 километров в час, оставляя после себя удобную дорогу для танков, бронеавтомобилей, тягачей. Один образец такой дорожной машины изготовили на заводе, провели испытания. Однако высокие военные чины, расправившись в годы черного террора с многими дальновидными теоретиками, собирались вести войну на чужой территории, в Европе, где дорог и так было достаточно, и поэтому проект отвергли. С пылом, свойственной молодости, Клевцов загорался новой идеей и принимался за разработку. Именно эта его одержимость и понравилась профессору Ростовскому.

Много лет Георгий Иосифович занимался темой минного обеспечения войск. Когда-то «мина» отвечала точному переводу этого слова с французского: «подкоп». Осаждающие проделывали в земле проходы под стены крепости, закладывали мешки с порохом, подрывали и через пробоины врывались в город. Так пала, к примеру, Казань, взятая ратниками Грозного. Но со временем мины получили настолько широкое распространение и так видоизменились, что воюющие армии просто не мыслили обходиться без них. Они поражали живую силу и технику, разрушали дороги и доты, затрудняли неприятелю маневр.

В их конструктивной схеме не было ничего сложного: заряд взрывчатки, взрывное устройство и корпус из металла, дерева или пластмасс. Различались они по способу приведения в действие, срокам срабатывания, устройству взрывателя, назначению. Мина нажимного действия взрывалась от нажатия на нее ноги человека, гусеницы танка, колеса автомобиля; натяжного – от натяжения проволоки или капроновой нити; объектная – от взрывателя замедленного действия, от команд, передаваемых по радио или проводам. Некоторые мины делались с предохранителями, которые обеспечивали безопасность при установке элемента неизвлекаемости и необезвреживаемости, самоликвидатора и других хитростей.

Поскольку противник перед наступлением стремился проделать проходы в минных полях, неизвлекаемая инженерная мина снабжалась самыми неожиданными механизмами, вызывающими взрыв даже при попытке сдвинуть ее с места. Ими и занимался в основном Георгий Иосифович и его ученики. Каждый из адъюнктов решал какую-либо одну задачу. Кто-то исследовал способы взрывоустойчивости, позволявшие мине сохранять боеспособность после артиллерийского огня, конструировал взрыватели с малой площадью элементов, добивался того, чтобы они не срабатывали от кратковременной взрывной нагрузки. Другой изучал системы мин замедленного действия, выпускаемых в других странах, где применялись часовые, химические, тепловые, магнитные и другие механизмы замедления. Третий придумывал собственные конструкции, предназначенные для выполнений специальных задач, – магнитные диверсионные, сигнальные, мины-ловушки и т. д.

Павлу Клевцову Ростовский поручил решить довольно трудную, но перспективную проблему инженерной борьбы с танками противника. К танкам Павел испытывал давнее влечение. Еще мальчишкой он читал истории о том, как выходили на поле боя броневые силы. В знаменитом сражении на Сомме 15 сентября 1916 года впервые применили танки англичане. Правда, из 32-х машин в бою участвовали лишь 18, остальные вышли из строя из-за технических неполадок, а иные застряли в болоте. Потом танками вооружилась Франция, позже – Германия. Массовое применение броневых машин осуществили опять же англичане в сражении у Камбре 20 ноября 1917 года, когда в атаку пошло 378 танков. Об эффективности нового вида оружия в изящной фразе отозвался прусский генерал фон Цвель: «Нас победил не гений маршала Фоша, а генерал Танк».

После войны изменилась конструктивная схема танка. Боевое отделение выделилось в самостоятельную вращающуюся башню с пушечно-пулеметным вооружением, повысилась толщина брони. Советская промышленность освоила выпуск нескольких типов танков. Легкий БТ-7 образца 1935 года по скорости, ходовым качествам и конструкции башни, вращающейся на 360 градусов, превосходил зарубежные образцы. Однако он сильно уступал в огневой мощи. Впрочем, бывшие кавалеристы, вставшие во главе тогдашнего автобронетанкового управления, на это совсем не обращали внимания. «Главное в танке – скорость, а не огонь», – подчеркивали они. Идея «механизированной кавалерии» нашла отражение даже в популярном «Марше танкистов»: «Броня крепка, и танки наши быстры…»

С совершенствованием танков улучшались и методы борьбы с ними. На срочной службе Павел был наводчиком противотанкового орудия и знал, что не так-то легко поразить цель. Надо было вести сложные расчеты, работать подъемными и поворотными механизмами, переносить огонь с одного танка на другой…

В подмогу артиллерии придумали специальные противотанковые мины. Их зарывали в землю на танкоопасных направлениях. По назначению они делились на противогусеничные, противоднищевые и противобортные. Наибольшее распространение получили противогусеничные фугасные мины – они срабатывали при наезде на них танка или другой тяжелой машины. В них закладывалось от 5 до 10 килограммов взрывчатки – обычно тротила, тэна, аммонала или гексогена. Если учесть, что заграждения ставились на обширной площади, то надо было завозить и таскать на себе тонны и тонны груза, что не проходило незамеченным для вражеских наблюдателей и разведчиков. Клевцов поставил перед собой такую задачу: максимально снизить вес мины и увеличить ее мощность. Вещи, казалось бы, взаимоисключающие. Но он избрал совершенно новый тип заряда – кумулятивный, основанный на эффекте концентрации взрыва в одной точке. При воздействии на взрыватель срабатывала граната, выполненная в форме конуса из мягкого металла. Подобно пришлепке, она вонзалась и обжимала броню. Раскаленный направленный взрыв с температурой более трех тысяч градусов и скоростью мгновения – 15 километров в секунду – прожигал металл, врывался внутрь танка, поражая экипаж, ходовую или моторную часть. Поскольку направляющая труба нацеливалась на менее защищенные в сравнении с лобовыми листами борт или днище, вес кумулятивной мины снижался почти вдвое.

Все детали он вытачивал сам, стараясь сделать их взаимозаменяемыми, легкими при сборке. Когда он включал токарный станок, в эти минуты с нежностью вспоминал приемного отца Карла Вольфштадта – неутомимого труженика, мастера высокой пробы, который славился не только в Покровке, нынешнем Энгельсе, но и во всей Саратовской области. Из обычной болванки Карл мог изготовлять самую замысловатую деталь. Он ремонтировал сеялки, жнейки, трактора, швейные машинки, велосипеды, громадные локомобили и миниатюрные дамские часы. Когда к нему прибился изголодавшийся малец, потерявший родителей в страшный для Поволжья голод в 1921 году, он и его стал исподволь приучать к посильному ремеслу. Начинал обучение старый мастер с главного – умения ценить время.

– Не думай, что у тебя все впереди. Знай, сегодняшний день – самый ценный, береги его. Потерянная минута невосполнима, – говорил он Павлу.

Для него минута была не просто единицей измерения абстрактного времени, а конкретной величиной трудовых усилий. Время, ушедшее на поиск инструмента, он считал затраченным впустую. Он организовывал рабочее место так, чтобы все было под рукой и на постоянном месте: здесь – штангель и циркуль, здесь – патроны и стаканы нужных размеров, там – зажим и наждачная шкурка… Чтобы избежать переналадок станка, Карл группировал детали по их технологическому принципу и конфигурации. А уж когда включал станок, можно было часами завороженно глядеть на его скупые и точные движения, слушать мелодичную песню резца, из-под которого бежала микронная струйка металлической стружки.

Учился Павел в немецкой школе. Вернувшись с уроков, он выполнял домашние задания и бежал в кирпичную пристройку мастерской – там было куда интересней, чем на улице. Он ощущал себя не дармоедом, а тружеником, и это чувство крепло в нем вместе с благодарной любовью к Карлу и Марте – нынешним родителям. Его не угнетали даже ежевечерние бдения, когда старик садился к огню и приступал к поучениям. Как всегда, он был прав. Разве можно было возразить его словам: «Посеешь знание – пожнешь убеждение, посеешь поступок – пожнешь привычку, посеешь привычку – пожнешь характер, посеешь характер – пожнешь судьбу»?… Попыхивая трубкой, зажатой в углу рта крепкими еще зубами, прикрыв простоквашные глаза рыжими веками под густыми и лохматыми, как у скайтерьера, бровями, он рассуждал о безрассудной спешке большевистских промышленников, для которых главным аргументом были наган, горло и мат, но никак не экономический расчет. По мнению Карла, они не понимали простой истины: считать и беречь средства, материалы, физические усилия – это значит беречь овеществленный труд людей. Стремление перепрыгнуть через время вело не только к материальным потерям, но и наносило огромный моральный урон. Они выбивали из рабочего человека инициативу и достоинство, плодили халтурщиков и невежд.

Его настороженная натура не терпела пустозвонства, плана и вала. В них он видел глубинную разрушительную силу, как и в пяти– и даже десятикратных запасах прочности. Существующие методы расчета деталей машин и элементов в конструкциях рождались от поголовной неграмотности, от незнания свойств материалов, неумения рассчитывать напряжения, возникающие в работе. Это вело к чудовищному расходу сил и средств, дорогостоящего металла.

– Человек работает плохо сегодня, потому что его плохо воспитали вчера, – продолжал Карл, искоса посматривал на Павла, делавшего вид, что наблюдает за огнем в печке. – Если я желаю человеку счастья, то должен готовить его не к счастью, а к труду. Толковый полезный труд – только он приносит счастье…

Не прошли даром эти уроки. Унаследованные с детства трудолюбие, любовь к математике и расчетам, умение придать абстрактной форме зримый объем – сделали из Павла настоящего конструктора. Он научился владеть приемами компоновки будущего изделия, сравнивать заданные требования к нему с другими уже существующими конструкциями. Подобно художнику, который еще не прикасаясь к холсту вынашивает сюжет новой картины в своем воображении, конструктор в уме создает идею своего детища. Затем переносит ее на ватман в виде эскизного изображения. Павел перебрал много вариантов, постепенно улучшая идею. Затем приступил к детализации. Здесь пришлось решать большие и малые задачки, отыскивать простые и ясные ответы. Он выполнил три варианта мин с кумулятивным зарядом. Ростовский долго рассматривал чертежи, рассеянно выслушал объяснение и произнес:

– А теперь объедините все лучшее в одной коробке.

– Это невозможно, Георгий Иосифович. Улучшишь одно – ухудшишь другое. Уже пробовал.

– В таком случае конструкция несовершенна.

Профессору было знакомо чувство, присущее творческим людям. Когда человек заканчивает разработку своего изделия, появляется двойственное чувство – удовлетворения и разочарования. Он удовлетворен тем, что созданная вещь живет и действует, а неудовлетворен потому, что в процессе создания у него возникли новые идеи: ах, если бы начать все сначала, он бы создал изделие иначе, совершеннее, интереснее. Вот почему Ростовский призывал Павла еще раз перепроверить идею, отыскать оптимальный вариант.

Наступил момент, когда дальнейшие модификации показались Павлу просто немыслимыми. Лишь тогда комбриг разрешил собирать мину. Две трубчатых направляющих, по которым устремлялась взрывная сила, обеспечивали точное попадание в цель. Оставалось начинить мину взрывчатым веществом, действующим с наилучшим эффектом. За это брался сам Георгий Иосифович. Он занимался взрывчатыми веществами еще до Русско-японской войны, и когда работал на пороховых заводах, и когда служил в технической лаборатории Императорского Генерального штаба, и когда изобретал новые смеси, участвуя в вооружении молодой Красной армии. Он нашел и опробовал наиболее сильную взрывчатую смесь. Для испытаний Павел начинил ею десять мин и отвез их на полигон в Нахабино.

Первую опробовали элементарным способом. Зарыли в землю, над нею приподняли бронированную плиту, поставив распорки. К ним привязали бечевку, которую по команде должен был дернуть боец из окопа.

Георгий Иосифович и Павел вошли в бункер. Отсюда хорошо просматривались и плита, и боец в каске.

– Без начальства куда лучше, – заговорщицки произнес комбриг. – Волнуетесь?

– Есть маленько, – сознался Павел. – Разрешите начинать?

Он просунул в амбразуру флажок, сосчитал до десяти и резко опустил древко к земле. Отчетливо, но глуше обычного фугаса, прогремел взрыв. Сдерживая себя, чтобы не перейти в бег, Павел пошел вместе с Георгием Иосифовичем к плите.

– Дырки насквозь! – издали крикнул боец.

Профессор наклонился над плитой. Два сизых оплавленных отверстия прорезали по наклону 60-миллиметровую броню, словно автогеном.

Остальные мины испытывались в присутствии заинтересованного народа – представителей инженерных войск, автобронетанкового управления… Через линию, где были заложены мины, теперь буксировали хотя и давно списанный, но настоящий танк. Его тянули на тросах два трактора. Танк упирался, буровил землю износившимися гусеницами, как бы сопротивлялся, не желая погибать. Когда шлицы давнули взрыватель, то яростный огонь впился в днище, через секунду из стальной коробки повалил лохматый дым, затрещали патроны, утробно бухнули взрывпакеты, набросанные перед этим в танк для наглядности картины. Несоразмерность минного хлопка и вмиг разбушевавшегося пожара поразила командиров. Они молча переглянулись. Полковник из автобронетанкового управления потянулся к листку, где под копирку была отпечатана техническая характеристика новинки. Наклонившись к Ростовскому, он спросил:

– Здесь указывается вес, это не опечатка?

– Нет. Ровно три килограмма.

– Получается, вместо одного противотанкового фугаса теперь можно ставить три подобные мины? Иными словами, втрое увеличивается плотность минных заграждений?

Ростовский кивнул седой головой.

– Выходит, чтобы разминировать поле, придется приложить втрое больше усилий? – вмешался сапер из инженерного управления.

– Конструктор предусмотрел в этой мине элементы неизвлекаемости и необезвреживаемости, – улыбнулся Георгий Иосифович. – Так что усилий, о которых вы говорите, придется потратить много больше.

Профессор явно гордился успехом своего ученика, но Павел, остро прислушивающийся к разговору, вдруг представил себе минное поле, ряды и витки колючей проволоки, снайперов, выбивающих ползущих со щупами людей, настильный артиллерийский огонь… Мало, чтобы уцелеть, надо еще найти в этом аду мину, попробовать ее разоружить… Не исключено, что и у противника появятся сходные ловушки, – тогда что делать?

Идея кажется простой, когда полностью обретает свой облик. Ну, почему, спросят, так долго бились над ней, она же проще яйца?! Почему в истребителе оставалась открытой кабина, летчика жег воздушный поток и ледяной холод на высоте, а вот закрыл ее Вилли Мессершмитт органическим стеклом на своем знаменитом Ме-109 и прекратились все муки? Почему с появлением паровых котлов в морском флоте не сразу воспользовались дизельным топливом, не догадались установить менее емкие цистерны для жидкого горючего, а сжигали горы угля? Почему простейший манипулятор в танке, подающий снаряды в казенник, придумали спустя десятки лет после появления бронированной техники?… Павел назвал бы тысячи этих «почему». Но при испытании первой кумулятивной мины он почувствовал только первый ветерок от мысли, которая позже лишит его покоя и сна. Она лишь подсознательно скользнула в голове, заставила вздрогнуть после того, как представил каторжную работу саперов на минных полях во время боя. Чем можно заменить живых людей? Какую найти силу, чтобы избавить их от кровавого труда?…

3

Как всякий думающий человек, Павел все чаще и чаще вставал в тупик перед разницей между показухой и тем, что творилось на самом деле. «Кадры решают все», «Человек – самый ценный капитал», – и в то же время миллионы здоровых людей везли в Сибирь и на Север на верную смерть, другие миллионы загнали в колхозы, как на барщину, приковали к станку, отняв права перехода на другую работу. Вероломная система мастерски дурачила даже мудрых людей. Так обвели вокруг пальца Эдуарда Эррио, который в самый разгар голода ездил на Украину и не увидел умирающих людей. Ничего не сумел рассмотреть в парадном окружении и старый Ромен Роллан. «Я видел будущее, и оно действует», – утверждал видный американский журналист Линкольн Стеффенс, поверивший, будто Советский Союз – это радостное завтра всего человечества. Анри Барбюс, Генрих Манн, Эмиль Людвиг писали восторженные книги о «стране социализма». Правда, Бернард Шоу в разговоре со стахановцем, утверждавшем, что его любят товарищи, недоумевал, ибо на родине знаменитого сатирика за перевыполнение норм английские рабочие бьют по голове кирпичом. Вот уж действительно в СССР все наоборот – даже в тюрьмах узникам живется так сладко, что главная забота тюремных властей – это «убедить заключенных, отбывших срок, выйти из тюрьмы».

Однако находились и такие, кто в дыму беспардонной лжи пытался разглядеть правду. Во время поездки по СССР румынский писатель Панаит Истрати говорил, что преступно строить новый мир на грабеже и насилии. Ему отвечали: «Нельзя сделать омлета, не разбив яйца». Истрати парировал: «Я вижу разбитые яйца, но не вижу омлета». Французский шахтер Клебер Леге решил записывать все факты и цифры, чтобы не дать себя обмануть. В конце 1936 года он увидел цены на продовольственные и промышленные товары: сало – 18 рублей за килограмм, мужские ботинки – 290, детский костюм – 288 рублей… Он узнал, какая у рабочего зарплата. Оказалось, 150–200 рублей, пенсия – 25–50 рублей. Его, потрясенного, успокоили тем, что в капиталистических странах живут лучше, однако положение у них ухудшается, а в советский стране, наоборот, улучшается…

Такие сведения конечно же не доходили до простого народа. Но жена Павла – Нина – работала в инженерной академии преподавателем немецкого языка, иногда приносила домой французскую, немецкую, английскую прессу, кое-что попадалось Павлу на глаза. Отец Нины, германский коммунист, уехал в Испанию в З6-м, воевал в бригаде имени Тельмана. После того как интернациональные войска ушли во Францию, его следы затерялись. Куда только не обращалась Нина – в Коминтерн, НКВД, ГРУ Красной армии, где выполняла некоторые переводческие поручения, – всюду получала один ответ: судьба неизвестна.

Летом 1939 года Павел уезжал на лагерные сборы. Отсутствовал два месяца. Приехал в сентябре поздно вечером. Нина прижалась к нему и, не сдержавшись, вдруг заплакала, заплакала тихо, беззвучно, как плачут от большого горя лесные зверушки. Павел чувствовал, как вздрагивали остренькие ключицы, как теснило в груди от любви и нежности.

– Если бы ты знал, что я прочитала недавно, – вырвалось у нее, как стон.

…Она проснулась среди ночи. Тревога, которая вот уже несколько месяцев терзала ее, передалась и Павлу. Он тоже открыл глаза, спросил шепотом: