Записки судмедэксперта. На основании реальных событий

Козлодоев обладал напористостью характера, в чем могла убедиться не одна особь женского пола, и особой изобретательностью в ведении коммерческих дел. Жалобы на теневую сторону его действий поступали в вышестоящие органы часто, но комиссии, состоящие из достойных представителей проверяющих структур, ничего криминального в действиях руководителя «Зари» не находили, пока…

Пока не взялся за проверку опытный ревизор КРУ (контрольно-ревизионного управления), Федоров Петр Филиппович. Ревизор человек степенный, медлительный в действиях, дотошный, обремененный большой семьей, в число членов которой входила и 20 летняя сестра его жены, Клавдия Ивановна, а попросту – Клава, еще недавно долговязое, голенастое, играющее в классики существо, не любившее школьные занятия. Незаметно она превратилась в некрасивую и нескладную девушку, не обладающую какими-либо талантами, к тому же, со слабыми мыслительными способностями, даже если они касались инстинкта самосохранения.

Федоров, придя в управление артели, потребовал бухгалтерские гроссбухи, уселся за отведенный ему стол, сказав: «Вы работайте, не обращайте на меня внимания, я помешаю только тогда, когда мне что-нибудь понадобится»

И, правда, его присутствия почти не ощущалось, а вот заметки в блокноте ревизора росли, обрастали цифрами. Около цифр появились и галочки и вопросы. Козлодоев стал чувствовать присутствие ревизора не только зрением, но и каждой частицей своего тела. Он не раздражал молодого руководителя, он стал просто ненавистным, от невозмутимого спокойного лица ревизора исходила невидимая угроза, и эта угроза росла с каждым днем и каждым часом Козлодоев понял, что капкан на него вот-вот захлопнется. Медлить больше нельзя. Козлодоев пригласил к себе Федорова, окинул взглядом приемную и, убедившись, что там нет ни души, плотно прикрыл дверь в свой кабинет. Жестом, пригласив ревизора сесть, он сказал открыто: «Сколько ты хочешь?»

Петр Филиппович поднял голову, продолжая молчать. На лице его не было ни следа какой-либо реакции.

«Я спрашиваю, во сколько Вы себя оценили? Сколько я должен отвалить, чтобы Вы прекратили проверку?

Ревизор пожал плечами и ответил: «А, нисколько! Дело закончено и будет передано в прокуратуру. А насчет денег, которыми Вы оценили мой труд, я так скажу, молодой человек, взятками не балуюсь! Мой принцип: лучше меньше поесть, но слаще поспать!

«А я еще раз предлагаю Вам хорошо подумать, прежде чем дать ответ. Сумма в 5000 рублей прекрасная оценка Вашей работы. От того, что я сяду на скамью подсудимых, Вы ничего не выиграете! Если вы не отразите в акте всего, что Вы успели накопать на меня, ваша репутация не пострадает. Ведь и прежде были десятки комиссий, и никто ничего не обнаружил!» – говорил Козлодоев, резко жестикулируя правой рукой, в то время, как ладонь левой руки мелко дрожала.

Щеки Петра Филипповича покраснели, словно кто-то влепил ему несколько пощечин, но он сказал: «Не трудитесь напрасно, Михаил Георгиевич, я не продаюсь. Я не судья. Пусть оценку Ваших действий определят судебно-следственные органы.

Петр Филиппович у себя дома уселся за пишущую машинку, чтобы отпечатать акт проверки. К нему подошла свояченица, Клава, и сказала: «Можно мне поговорить с Вами, Петр Филиппович?»

Федоров удивился: «Что с тобой, Клавочка? Откуда такой официальный тон?»

Клава сказала: «Мне один человек сделал предложение»…

«Ну, и прекрасно, – перебил ее Петр Филиппович, – предложение сделано тебе, ты – взрослая, ты можешь принять предложение, можешь отказать. Я не понимаю, при чем тут я?»

«Но Вы, сами того не зная, становитесь на моем пути!» – воскликнула девушка, покраснев.

«Объясни, пожалуйста, чем я тебе мешаю?» – сказал Федоров, еще более удивляясь.

«Дело в том, что человек, которого я люблю, и который сделал мне предложение – Михаил Георгиевич. И он сказал мне, что его судьба, а следовательно и моя, в твоих руках!»

«Да, мне жаль тебя, ты сделала неправильный выбор! И тут я тебе ничем не могу помочь. – сказал Петр Филиппович, нахмурившись, – и потом, ты еще молода, найдется еще хороший яеловек, а Козлодоев слишком скользкий для тебя!»

«Так ты не поможешь?» – резко ощетинилась девушка.

«Нет!» – отрезал Федоров.

Акт проверки деятельности артели «Заря» был передан в прокуратуру, там возбудили уголовное дело и по окончании его, передано в суд. На судебном процессе Петр Филиппович выступал в качестве эксперта.

Сеял мелкий, но частый дождь, за окнами слышался монотонный шум листвы от падающих на них капелек дождя, струйки воды стекали по стеклам окон. Зал, в котором происходило слушание дела Козлодоева, был небольшой, но и он был наполовину пуст.

Во-первых, дело слушалось более недели, на столе лежало 10 толстых томов уголовного дела. Посторонние утомились слушать то, в чем они абсолютно не разбирались.

Во-вторых, любопытным мешала непогода.

Над столом судей тускло горели две лампочки. А там, в глубине зала властвовали серые тени. Процесс шел вяло, скучно. Но все же, все свидетели допрошены, все доказательства исследованы и нашли свое подтверждение. Петр Филиппович зачитал акт судебно-бухгалтерской экспертизы. Вопросов к нему не последовало, и он устало опустился на стул.

Выступили государственный обвинитель и адвокат. Федоров их не слушал, углубившись в свои мысли: «Ну, что было нужно этому Козлодоеву? Зарплата приличная, положение в обществе прочное, уважаемое. Ну, украл раз, украл два… Но почему не мог остановиться?»

Козлодоеву было предоставлено последнее слово. Содержание его не доходило до сознания Петра Филипповича. Он почему-то представлял выступающего сейчас в фуфайке, черных хлопчатобумажных брюках, и почему-то в шапке, хотя не представлял одежды заключенных в зоне. Суд удалился на совещание перед вынесением приговора и Федоров, не желая ждать, поднялся и направился к выходу. Проходя мимо скамьи подсудимого, он услышал шипение в свою сторону: «Ничего! Ты еще попомнишь меня, падла!»

Прошло несколько лет, о деле Козлодоева давно забыли. Петр Филиппович по-прежнему занимался рутинной, но любимой работой. Дети подросли. Клавдия Ивановна оставалась скромной, малообщительной женщиной. Между нею и Петром Филипповичем пролегла полоса отчужденности, через которую никто из них не переступал.

Общение ограничивалось набором общих фраз.

Сегодня, 15 апреля, Петр Филиппович возвращался усталым с работы, дел было много. Прежде чем войти в квартиру, он открыл почтовый ящик, извлек из него несколько газет, среди которых обнаружил повестку в прокуратуру. Время явки было указано – 15 апреля

17—00. Федоров посмотрел на часы, они показывали 16—20. В его распоряжении оставалось 40 минут. Он вошел в квартиру и услышал голос жены: «Это ты, Петя?»

«Нет, это пришел вор, украсть мою женушку!» – шутливо отозвался Федоров.

«Воров мы не принимаем, но для такого стол накрыт! Проходи, мой руки и за стол1» – последовал приказ жены.

«Да, ты знаешь, я бы это сделал с удовольствием, Надюша, да тут у меня на руках повестка в прокуратуру на 17 часов!»

«Да, ты успеешь» – сказала жена.

«Нет, я уж попозже поужинаю. Торопиться, набить желудок, мучиться от тяжести в нем и изжоги, нет, уволь! Я схожу, и назад. Я, думаю, что это ненадолго!»

Но Петр Филиппович ошибался. Домой ему ни сегодня, ни завтра возвратиться не пришлось. Следователь прокуратуры Егоров задержал его, обвинив в убийстве.

Чтобы понять все случившееся, придется вернуться на сутки раньше, в этот же кабинет, к этому же следователю.

В дверь постучалась и, не дождавшись разрешения, вошла молодая, некрасивая женщина.

Стоя у самого порога, она заявила взволнованным голосом: «Арестуйте меня, я виновата в убийстве! Я убила своего ребенка!

Следователь Егоров сказал спокойно, словно он привык к таким заявлениям: «Проходите, садитесь и расскажите помедленнее, пообстоятельнее, не выпуская подробностей. Может, прежде воды выпьете!»

«Да, нет, я так!»…

Вот что она рассказала: Я и моя сестра, Надя, воспитывались матерью, без отца. Я намного моложе сестры, родилась незадолго до смерти отца. Потом сестра вышла замуж за гражданина Федорова, а я продолжала жить с матерью. Неожиданно для нас всех, мать скоропостижно скончалась, и я стала жить вместе с сестрой и ее мужем. В прошлом году сестра заболела, лечилась в местной больнице, но ничего не помогало. Она таяла на наших глазах. После домашних совещаний решили ее направить на юг, пусть хоть поживет на природе последние дни жизни. Она уехала. В семье жизнь продолжалась так же, как и при ней. Потом между мной и мужем сестры, Петром наступило сближение, а потом я вступила в половую связь.

Вскоре мы уже жили, как муж и жена, не надеясь на выздоровление моей сестры. И неожиданно для нас я забеременела. Об этом я сообщила Петру, на что он сказал, что нужно подождать, потому что задержки менструации бывают и без беременности. Я успокоилась, и, наверное, напрасно. Беременность продолжалась, я пошла к знакомой акушерке, та проверила меня и сказала, что делать аборт уже поздно. Чтобы не обращать на себя внимание посторонних, я затягивала живот и стала носить широкие платья и юбки. Постепенно я привыкала к своему новому положению, совсем забыв об умирающей сестре. И вдруг неожиданно получаю письмо с юга, в котором сестра сообщает, что она выздоровела и через несколько дней возвращается домой. Я от страха чуть сознание не потеряла. У меня начались боли в животе. Петра дома не было. Что делать? Я позвонила моей акушерке,

Та пришла во время, чтобы принять ребенка. Установив, что со мной и ребенком все в порядке, акушерка ушла. Вечером Петр вернулся домой, зашел в спальню увидел меня и ребенка. Я рассказала ему о письме. Он взял его, уселся в кресло, прочитал и долго сидел без движения, о чем-то думая. Потом растопил печь и, когда угли ярко разгорелись, он отнял у меня ребенка и бросил его в печь. Я услышала резкий крик ребенка и потеряла сознание. Когда я пришла в себя, все было кончено. Я потеряла своего ребенка, мою дорогую девочку.

Рассказывая это, женщина часто прикладывала носовой платок к глазам. Следователь видел текущие по ее щекам слезы. Он спросил ее: «Почему вы обвиняете себя в убийстве ребенка, когда это сделал другой человек?»

Она ответила: «Но ведь я ее не защитила. И потом, я долго молчала, не решаясь обратиться к вам!»

По подозрению в детоубийстве был вызван в прокуратуру Федоров. На вопросы следователя он отвечал спокойно, в голосе его не чувствовалось ни волнения, ни ноток угрызения совести.

«Какие у вас взаимоотношения с гражданкой Селезневой Клавдией Ивановной?» – спросил следователь прокуратуры.

«Нормальные, родственные» – ответил Петр Филиппович

«Если они у вас нормальные, чем вы можете объяснить то, что она обвиняет Вас в таком тяжком преступлении, как детоубийство? – спросил Егоров.

«Я не могу дать пояснений, поскольку не знаю причин, побудивших ее возвести на меня поклеп!» – пожал плечами Федоров.

«Вы признаете себя виновным, или нет?» – в упор спросил следователь.

«Да Вы что! – воскликнул Петр Филиппович, – я за свою жизнь цыпленка не зарезал, не то, чтобы убить ребенка. Я вообще не понимаю, откуда он взялся. Ведь все это – бред сумасшедшего!»

Следователь вызвал конвой и приказал поместить Федорова в следственный изолятор.

На следующий день была допрошена акушерка. Она пояснила:

«Да, в конце июля, точно числа не помню, меня по телефону срочно пригласила Селезнева

Я догадывалась о причине вызова, поскольку уже знала о ее беременности, так как она уже обращалась ко мне. Когда я пришла, то увидела ее корчащейся от боли. Воды отошли, головка плода прорезалась, несколько потуг и на моих руках лежала новорожденная девочка. Физические данные говорили о том, что ребенок доношенный, без признаков патологии. Родильница долго упрашивала меня никому не говорить об этих родах. Я перед уходом дала ей советы, как ей вести себя и как ухаживать за ребенком. Я посоветовала ей вызвать врача-педиатра.

«Ваши действия в последующем? – спросил следователь, отрываясь от бланка допроса.

«Откровенно говоря, я не интересовалась. У меня много работы, потом бегаешь по магазинам, прибежишь с работы, приготовит поесть надо, убрать, постирать. Я бы и не вспомнила бы об этом случае, не пригласи Вы меня сюда! – ответила акушерка., – а, что меня посадят? —спросила она.

«Никто Вас не посадит, а вот нарушений вы допустили не мало, – заметил Егоров, – Вы о них, наверное, и сами знаете?»

Протокол допроса закончен, подписан акушеркой, и она ушла.

Следователь не долго думал. Ему было все ясно, и он с чистым сердцем принялся за обвинительное заключение. С готовым делом он пошел к прокурору, и в этот же день дело поступило в народный суд. Обвиняемый отказался от услуг адвоката, но суд, выполняя процессуальные нормы, назначил адвоката из членов адвокатской коллегии.

На исходе была осень. Желтые и багряные листья украшали деревья. Немало листвы лежало на тротуарах и прохожие, проходя, пинком ноги подбрасывали их вверх. Был теплый ясный день. В воздухе летала легкая, как мысль, паутинка, и столбами роились мошки. С утра у стен суда толпились зеваки. Еще бы, не каждый день в маленьких городках судят за убийство. А тут еще было не банальное убийство, на бытовой почве, а детоубийство, да еще таким жестоким образом.

Судебное следствие началось с оглашения состава суда, потом было зачитано обвинительное заключение. Оно было относительно коротким, свидетелей было немного, и большинство из них ничего по существу обвинения пояснить не могли. На скамьях, где сидели присутствовавшие, слышались перешептывания и еле слышимые охи и ахи.

Приступили к допросу подсудимого. Он упрямо заявил, что виновным себя не признает и ничего по существу обвинения не знает. Никакого преступления не совершал. На все вопросы прокурора, адвоката и суда отвечал категорическим отказом. Такое поведение подсудимого раздражало и настраивало всех присутствующих против него. Слышались реплики, прерываемые судьей: «Самого бы его живьем, да и в печь!»

Не изменилось поведение подсудимого и при допросе потерпевшей и свидетелей. Только и слышались от него ответы: «Нет! Не знаю! Нет!»

Государственный обвинитель в своем выступлении, коротко останавливаясь на фактах, весь упор делал на характеристике личности подсудимого, подчеркивая глубину содеянного и не желание хоть в чем-то раскаяться. Речь была хорошо подготовлена, брала за души присутствующих, вызывая ненависть к подсудимому. Все ожидали выступления защиты, что найдет адвокат облегчающего участь подзащитного.

И все же всех удивила речь адвоката, начавшего свое выступление так:

«Мне трудно защищать человека, не раскаявшегося в совершении преступления. Все факты свидетельствуют против него, и все они нашли подтверждение в судебном заседании, – он беспомощно развел руки.

Судья прервал адвоката словами:

«Обвинений более, чем достаточно! Приведите суду хоть что-то, по вашему мнению, позволяющее смягчить его вину?»

«Да, нет у меня таких аргументов, – воскликнул адвокат, покраснев, – все ясно, как божий день. Мой подзащитный виновен! Единственная у меня тень сомнения – почему не проведена судебно-медицинская экспертиза?»

Реплика государственного обвинителя: «Трупа нет, что исследовать?»

– А потерпевшую!

«А что это даст, если с момента родов прошло немало времени?»

Адвокат, вяло: «Давайте соблюдем формальности!»

Суд, совещаясь на месте, определил: «Назначить судебно-медицинское освидетельствование потерпевшей Селезневой. Суд отложен до следующего дня.

На следующий день в судебное заседание был вызван судмедэксперт, молодой черноволосый мужчина. Его заключение повергло всех в шок. Оно гласило, что потерпевшая Селезнева не только не рожала, но и никогда не жила половой жизнью,

Она – девственница.

Тут же, в суде была выяснена причина оговора: Козлодоев, поняв, что вариант дачи взятки Федорову, не сработал, решил воздействовать через его свояченицу, Селезневу Клавдию.

Сделать это было нетрудно. Ничего привлекательного в девушке не было, ни внешности, ласкающей взгляд, ни внутреннего содержания, ни способности преподать самое себя.

По-сути, она была отверженной. Скованные искусственно физиологические чувства, искали выхода. И тут появился Козлодоев, ему не стоило труда влюбить в себя неискушенную, знавшую о любви только из художественной литературы, девушку. Она была без памяти от него. Но, попытка воздействовать на Федорова возможностью выдачи ее замуж, оказалась бесплодной. Причину своих неудач Козлодоев не искал в самом себе,

Он нашел громоотвод – Федорова. И, действительно, тот на любом этапе своих действий, мог прекратить проверку, не отразив ничего существенно, ограничившись мелкими погрешностями. При этом, он ни чем не рисковал. Имел возможность, но не сделал. Мог бы спасти, а – утопил. Чувство ненависти переполняло душу Козлодоева. Располагая большим избытком времени, он разработал план мести. В письмах к «любимой», он писал не только о любви, и планах создания семьи после освобождения, но и поддерживал в душе Клавдии чувство ненависти к мужу сестры, как единственному препятствию на пути к ее счастью.

Следовало еще оценить действия акушерки. Не будь ее показаний, весь разработанный план рухнул бы, как карточный домик. Та не долго сопротивлялась, признав, что ее уговорила дать такие показания подруга, Селезнева. А потом, даже видя чудовищные последствия своих показания, она их не меняла, боясь наказания. Следствию предстояло еще дать правовую оценку действий «потерпевшей» и «свидетеля».

А в общем, план Козлодоева сработал бы, не возникни тени сомнения.