Филфак. Записки скверного мальчишки

На Ленинских горах

Чтобы не ходить голодными, следовало скинуться двум-трем человекам и покупать на месяц концентраты и какие-нибудь консервы.

С такой мыслью я и двинулся к другу Толику. Как-то автоматически произошло, что мы с Толиком подружились почти сразу после моего прибытия на рабфак. Он был на год или на два старше меня, но в жизни испытал чего-то больше, чего-то меньше. Чуть ли не из начальной школы родственники отдали его в Суворовское училище, которое он полностью прошел, а так как училище было с языковым уклоном, то он автоматически поступил в Военный институт Языков. Правда учеба там не сложилась и курса с третьего он отправился познавать строевую подготовку в линейные войска как обычный рядовой житель нашей страны. С его отличным знанием французского отборочная комиссия, которая ездила по воинским частям, набирая студентов на рабфак, не могла пройти мимо, и, вот так, Толик оказался на 10 этаже ДАСа.

Он был очень интересным человеком. Любил читать, любил читать до безобразия. Народ куда-то ходит, бегает, спешит и торопится, а Толик лежит на диване и читает книгу. Причем детективу или томику приключений на планете 17397 в системе Серебряной Звезды он предпочитал любую книгу по языкознанию. Он мог упасть на диван в обнимку с толстенным русско-итальянским словарем или учебником по норвежскому языку и забыться в блужданиях по страницам этого тома.

Меня всегда до крайности удивляло это чтение нехудожественной литературы. И только, когда мне минуло лет двадцать семь или двадцать восемь, я увлекся фотографией и, уже сам, для личного наслаждения, лежа на диване пускался в странствия по просторам рецептурного справочника фотографических растворов, отключаясь полностью от окружающей действительности.

На первом курсе Толик женился и уехал жить в свою теперь квартиру со своей семьей. На втором курсе у него (у нее?), короче, у них, родилась великолепная девочка, милашка, премилейшее создание, с которым Толик разговаривал только по-французски.

Было достаточно забавно наблюдать, как маленький ребенок бегает по квартире и то и дело обращается к матери на чисто русском языке по самым разным вопросам, и вдруг возникает нужда в отце, она выбегает в кухоньку, у них была даже своя кухня примерно метра четыре площадью, и уже на чисто французском обращается к Толику. Но это все потом.

Толик понял меня с полуслова. Оказывается, он с приятелем еще до армии когда-то проделывал подобные эксперименты, и их такие негласные запасы всегда очень здорово выручали в скрутные моменты личной автобиографии, когда есть было абсолютно нечего, но хотелось. Он даже знал, где можно прибрести хорошие концентраты, которые они пользовали в прошлой жизни.

Только следовало бы для более качественного проведения процесса привлечь еще хотя бы одного человека. Я согласился и мы направились к Вите Полуянову с деловым предложением принять участие в нашей компании личным участием и вложением капиталов.

На удивление Витя отказался от нашего заманчивого предложения. Он, дескать, каждую неделю ездит на подпитку домой, поэтому ему не грозит голодная кончина на краю гранитной глыбы знаний, которую мы сообща грызем.

И это было самой натуральной действительностью. Он и взаправду каждую пятницу уезжал, а каждый понедельник возвращался из дому. Причем в музыкальной роте, где он служил два истекшие года, его настолько приучили к чистоте и опрятности, что каждый понедельник он приезжал в тщательно отглаженном джинсовом костюмчике со стрелками на рукавах и штанинах такой остроты, что казалось можно элементарно об них обрезаться, или даже что-нибудь навсегда отрезать. Когда ему пытались втолковать, что джинса – это одежда для коров, а коровы в глажке в общем-то не очень… Он говорил, пусть будет и продолжал наглаживаться дальше. В то время он был, пожалуй, единственный человек в Москве и Подмосковье, который ходил в тщательно выглаженном джинсовом костюмчике.

Я тогда еще очень плохо знал географию вообще, и географию Московской области в частности, поэтому не задавался мыслью, а зачем он вообще живет в общежитии. Его отчий дом с родными и близкими находился не так уж далеко, чтобы покидать их каждый понедельник на пять дней. Половина Московской области живут гораздо дальше от места работы, но вечерами возвращаются в родные пенаты, чтобы поутру покинуть их и вновь отправиться на добычу денежного довольствия.

Поэтому никакие кооперативы Витьке были не нужны, если он в любую минуту мог сорваться и через два часа быть под крылышком любящих родителей.

Ну что ж, хозяин-барин. Значит с кем-то другим будем кооперироваться. Только как найти подходящего человечка? Не будешь ведь вывешивать объявление или ходить по всем комнатам подряд, предлагая скинуться на супчики.

Сейчас мне вспоминается другой случай, происшедший года через полтора-два. Мы уже стали студентами Университета и еще мой личный статус пока не изменился. Жили мы в ФДСе, в 5 корпусе. По каким-то вполне объективным и веским причинам в тот день я на занятия не пошел. Бывало такое и не редко.

Встал, немного прибрался. Есть хотелось неимоверно. Хотя, в принципе, обычное утреннее состояние в молодости. У нас не было в комнате ни холодильника, ни буфета. Вместо холодильника с уличной стороны вешался на крючок пакет и московский мороз отлично сохранял любые продукты от пропадания. А вместо буфета стоял встроенный, точнее пристроенный к стенам фанерный крашеный шкаф. С одной стороны такой шкаф был гардеробом. А тот, который слева являлся сразу комодом, буфетом и книжным шкафом.

Порыскал для полной уверенности в обоих шкафах и убедился, что нет даже засохшей корки хлеба. Это меня не смутило. Там собственно ничего и не должно было быть. На этот случай был еще один вариант.

У меня был дежурный кусок сала и протертая с сахаром смородина. От одной смородины тут же начиналась изжога. А сало без хлеба есть было просто невозможно. Сало следовало выжарить на сковородке. Полученные шкварки можно отлично съесть и без хлеба, полученный топленый жир оставить на сковородке до вечера, когда будем жарить бессменную картошку, а кипяток смешанный со смородиной великолепно заменял стакан чая. Таким образом можно было отлично продержаться до часов трех-четырех, когда начнет собираться коллектив и что-то можно будет придумать.

Сало шкварчало и пахло очень аппетитно на весь коридор. На кухню заглянули арабы. Про кухню в условиях общежития МГУ семидесятых надо рассказывать отдельную историю. Это будет и роман, и драма, и трагедия, и анализ международного положения того времени, и повесть о бедности и богатстве. Кухня в общаге – это поэма.

Когда однажды Филиал Дома Студента посетила авторитетная факультетская комиссия, в которую входили представители самых различных кафедр, в общежитии, как водится, навели полный марафет, даже протерли окна в коридоре, а вот про кухню как-то позабыли, настолько это был привычный повседневный уголок. Елена Андреевна Брызгунова, великолепный ученый с международным именем, прекрасный педагог и просто очень хорошая женщина догадалась заглянуть в этот оазис нашей жизни. Увидев горячие электроплиты с парящимися на них кастрюлями, увидев дымящиеся на конфорках сковородки и испускающие клубы пара чайники, она была почти в полной прострации:

– Как! Неужели вы еще и готовите здесь! А когда же вам учиться! Ведь это забирает столько времени!

И до самого конца работы комиссии она все не могла успокоиться:

– Подумать только! Эти ребята, вместо того, чтобы сидеть с книжками, вынуждены заниматься стряпней на кухне!

Эх, Елена Андреевна! Пройдет еще какой-то год и я, набравшись наглости и созвонившись с вами по телефону поздно вечером, договорюсь о том, что заявлюсь на следующее утро уже не в общежитейскую, а в вашу личную кухню, к вам лично домой. Стояла морозная зима. Я был в старой синтетической куртчонке и в немыслимом вязаном темно-синем колпаке. Ночь я провел в типографии «Литературной газеты», отрабатывая получаемые там сорок рублей. Вечером мы выпили со старшим по выпуску Михаилом Арнольдовичем чуть не ящик пива, чтобы он поставил меня не грузчиком, а экспедитором при транспортировке газеты. Затем я мотался по всей столице, не заснув ни на секунду, развозил газету, разгружал ее то там, то здесь, машину за машиной. Уже утром с трудом успевая к назначенному преподавателем времени, я впрыгнул на кольцевую станцию метро, плюхнулся в полупустом вагоне на сиденье и буквально вырубился под мерный перестук колес. Я висел на последнем крючочке, на последней зацепочке, еще один неуд и все:

Я проспал в метро два с половиной часа, видимо просто необходимые молодому организму для полного восстановления сил, и заявился к преподавателю с двухчасовым опозданием.

Елена Андреевна! Она меня накормила, поставила искомую тройку и хотела оставить играть с ребенком, чтобы накормить обедом. Но так далеко уже моя наглость не простиралась. Я раскланялся, поблагодарил и скрылся из этой столь приветливой квартиры, навсегда, запомнив для себя имя-отчество ее волшебной хозяйки.

Это все кухня, это наша общежитейская кухня. Арабы, финны, канадцы, штатовцы – они не пользуются кухней. Если только погреть чайник, они не знают для чего кухня предназначена. Вьетнамцы насилуют ее в самых изощрённых видах и позициях. В те годы вьетнамские студенты получали самую высокую стипендию среди студентов. Что-то от 120 до 140 рублей. Для студента это были огромные деньги. А еще им выдавали форму, пальто «булыжного цвета» и шапку-ушанку. И все понимали, что им платили, поскольку экономика их страны находилась под постоянными ударами американской военщины. И все равно узкоглазые последователи Хо Ши Мина умудрялись экономить, чтобы отправить посылку или перевод в родные болотистые джунгли. Они покупали самые дешевые сорта селедки, что-то от 60 до 90 копеек за килограмм рыбы, вымачивали ее в водопроводной воде, а затем жарили на подсолнечном масле. Запах жареного подсолнечника смешивался с запахом тухлой рыбы, а вымоченная селедка дешевых сортов почему-то ничем иным пахнуть не желала, и полученное амбре проникало во все уголки близлежащих комнат. Народ терпел, понимал, что нужно помогать другому братскому борющемуся народу и терпел. Особо восприимчивые просто в это время уходили на часок другой из общежития.

Все терпели и кухня тоже терпела. Пока я обо всем этом думал, сало окончательно приготовилось. Оно было светло бежевого цвета, раскаленное, слегка подпрыгивало в кипящем жиру, слабо щелкали в воздухе, лопающиеся на его поверхности пузырики, и сами кусочки сала то и дело пытались в прыжке покинуть сковородку. А как все это пахло! Боже, где еще можно почувствовать такой запах, если не на студенческой кухне с пустым желудком через три часа после крайнего срока завтрака!

Арабы уже, наверное, раз пятый заглядывали на кухню, а точнее на аромат, распространяющийся по всему коридору. Они не могли никак сообразить, что это так заманчиво пахнет? Наконец, один из них, кажется, Оскар, обратился ко мне с заинтересованным видом, спрашивая, что это такое у меня жарится, запах чего так для них заманчив, но они, никто из четверых, никак не могут определить какой это продукт может издавать такое заманчивое амбре.

Я с арабами всегда находился в дружелюбно-нейтральных отношениях. С вьетнамцами мы как-то почти не контактировали, а с арабами и с индусами жили дружелюбно, но без близких знакомств. И то с представителями Индии потом жили совместно в одной комнате, и поневоле как-то сближались.

Вообще первый иностранец, с которым я познакомился близко, на уровне «Как тебя зовут» и «Пойдем пить пиво», был вьетнамец. Маленький, щуплый, изящный, стройный, он казался мальчиком рядом со мной. Но, когда он сказал, что ему уже 28 лет, что он уже немного повоевал, а сейчас приехал немного поучиться, а на приглашение пойти попить пива, заметил, что пиво и учеба совмещаются недостаточно хорошо, мне он показался занудой, который берется за наставления, когда его не просят, и знакомство наше очень быстро распалось.

Затем был араб. Это был первый иностранец, с которым я более-менее близко познакомился. Это было еще в Стали и Сплавов. Его звали, кажется, Бумизрак. Мы убегали с ним с лекций по матанализу от Гольдберга и с аналитической химии от профессора Жванко. Мы шли в столовую, садились за столик, скрытый от дверей колоннадой и предавались разврату на полную катушку. Мы пили пиво в два бездонных горла и травили анекдоты. Анекдоты были самые разные и про евреев, и про арабов, и про русских, и про американцев, про Брежнева с Кеннеди, и про мужа из командировки. Это раздолье длилось бесконечно долго, пока лекция не заканчивалась и подошедшие студенты не уводили меня на семинары. Бумизрак обычно после возлияний шел к себе домой.

У него вечно при себе в комнате был дипломат битком набитый, кажется, шведскими журналами с порнухой и кассетами с новейшими записями. И далеко не все записи были с арабскими мелодиями. Но я как-то обычно не увлекался ни порнографической макулатурой, ни западными ритмами, поэтому ничего у него не брал.

Вечером на Пасху мы здоровенной подвыпившей компанией отправились в Донской Монастырь. Бумизрак шел посреди группы, возвышаясь на голову и выглядел весьма импозантно. На груди у него висел здоровенный крест. Был ли он христианином или правоверным, я так никогда и не понял из его бестолковых путанных объяснений. На лице у него всегда красовалась приятная восточная бородка. Мы остановились, собираясь в этом месте дожидаться крестного хода. Но вдруг богобоязненные старушки, долго переговаривавшиеся между собой, начали торопливо креститься на Бумизрака. Уж не знаю, что там им привиделось, но мы не дожидаясь прихода каких-нибудь распорядителей или вообще представителей милиции, ретировались в общагу.

Бумизрак смеялся и говорил, что бабушки его за самого Христа приняли! Не иначе, как был он неверующим. Потому так и смеялся. Но в целом был мужик добрый и не жадный. Когда я на воскреснике поранил топором руку, так, что кровища хлестала на метр с лишним, он лично остановил кровь какими-то тряпками, а потом увез меня со стройки в Дом Коммуны, так называлась общага Стали и Сплавов, намазал всю рану какими-то импортными мазями и у меня дней через десять даже шрамов не осталось. Когда уже после армии, я наводил справки о старых знакомых и узнал, что его выслали из Союза за антисоветскую деятельность, которая выразилась в распространении порнухи и чуждых нам идеологических мелодий (меня убила эта формулировка!), я очень долго огорчался.

Мысли крутятся вокруг иностранцев и память подбрасывает все новые и новые истории сходные с анекдотами про студентов из других стран. Как, например, где-то в Бауманском училище два наши балбеса начали поднимать китайских студентов в шесть утра слушать, как по радио играют гимн СССР. И все шло нормально, для студентов из КНР это было в порядке вещей, пока наши не решили, что хватит вставать ни свет, ни заря и собрались какой-то день манкировать прослушиванием, тем паче, что накануне они засиделись с друзьями за рюмкой чая и легли спать даже не поздно, а скорей слишком рано. Тогда уже китайцы разбудили наших неудавшихся идеологов и предложили прослушать главную мелодию страны.

Но все-таки мы говорим о пище. И тогда всплывает такой казус. Один хороший знакомый какой-то год въехал в общежитие раньше всех. Комнаты стояли пустые, люди еще только собирались ехать в Альма-матер, а он уже занял выделенное ему койко-место.

Накануне день был хлопотный, да и в это утро пришлось вставать пораньше, чтобы успеть получить у комендантши чайник, утюг и еще кой-какие части домашнего уюта. Днем же все успокоилось и устаканилось, хлопоты ушли в небытие и он решил устроить себе тихий час, вздремнув в пустой комнате часок-другой.

Проснулся он от какого-то бульканья и непонятной чужой гортанной речи. Он приподнял голову, озираясь, где, мол, это он и что он здесь делает. Комната стояла пустая, на одной кровати был матрас, а две оставшиеся светились непристойной наготой панцирных сеток. Пол комнаты был залит солнечным светом, но до него солнце не доставало. И это хорошо, а то могла бы разболеться голова. У окна в самом углу за столом сидели три негра. Перед ними стояла литровая бутылка подсолнечного масла. Перед каждым на тарелочке лежал кусочек черного хлеба и стояли три граненые стакана. Один из негров, видимо старший, разливал из бутылки по стаканам, как обычно у нас мужики разливают водку. Он закончил, взял стакан, что-то коротко произнес на своем гортанном наречии и они все втроем выпили. Была полная иллюзия, что три наши пьянчуги лупят водку где-то в подворотне.

Приятель поворочался помотал головой, может исчезнет наваждение, но ничего не исчезало, не пропадало. Он прикрыл глаза, пытаясь обдумать, что это такое происходит, но сон опять навалился на него как мягкая теплая добрая медведица и он провалился обратно в темную яму.

Когда он окончательно проснулся в комнате никого не было. Не было и намеков на недавнее присутствие негров, стаканов и бутылки подсолнечного масла.

Не иначе, как сон такой. Еще и солнце яркое светило, а ведь даже покойная бабушка говорила, что, если спишь днем на солнце, то всегда голова болит и кошмары всякие видятся.

Только дня через два он встретил негра, поселившегося в соседней комнате. Когда он поздоровался и хотел спросить про подсолнечное масло, негр неожиданно начал извиняться, что они сели перекусить без спроса в его комнате. Вот такие дела.

Арабы опять заглянули на кухню. Я как раз уже поглощал, не уходя с места производства, шикарные свиные шкварки с капающим шкварчащим салом. Шкварок получилось много. И я угостил любопытствующего. Он собрался было взять кусочек, но когда услышал, что это жареная свинина, кухня наполнилась такими ужасающими воплями! И на кухне отвратительно пахло, и эту вонь теперь никак отсюда не убрать, и нормальный человек не может терпеть такие ужасы, и даже в неубранной конюшне запах стоит лучше!

Я, не обращая внимания, доел буквально разговаривающие со мной шкварки, забрал сковородку и ушел в свою комнату. Когда минут через десять я вернулся в кухню за кипяточком, вся арабская братия, демонстративно открыв окно, кипятила на плите чайник.

Я начал наводить в банке смородину. Один из арабов ехидно поинтересовался:

– Что теперь с кипятком будешь свою нечисть есть?

– Вот какую я глупость сделал, – начал я сожалеть. – Если бы я не сказал тебе, что жарю свинину, ты бы тот кусок проглотил, и еще за добавкой полез бы.

– Что ты, что ты! Нам нельзя свинину, свинья – нечистое животное! – стал очень серьезным Оскар.

– Ну вот сам не ешь, а другим не мешай! Можно подумать, что верблюд намного чище! – Верблюд очень чистое и очень вкусное животное. Вы в России ничего не понимаете, потому и верблюжатину не кушаете.

– Понимальщики нашлись. Ты, понимальщик, сам-то хоть что-нибудь сготовить можешь?

– Я? Да очень даже могу. Я плов могу!

– Ну вот сготовь на обед плов!

– Как сготовь? Баран надо, рис надо, горох надо, чернослив надо…

Он бы еще долго перечислял, исходя слюной, что ему надо, чтобы сготовить миску плова.

– Ха! А я за час, ну за два полный обед сделаю не хуже, чем в столовой.

– Да ты выдумываешь!

– Ничего не выдумываю. Вот давай с вас троих пять рублей и в два часа, ладно в три будет горячий обед.

Оскар побежал советоваться.

Получил я пятерку, прошел по магазинам вокруг студгородка. Приобрел набор для борща, в котором было все уже почищенное: свеколка, несколько картошин, кусок морковки и капусты и даже небольшая корявая косточка. Затем взял несколько помидорин и пару огурцов, пару луковиц, полбулки черняшки, двести грамм развесной сметаны и двести грамм подсолнечного масла. На оставшиеся деньги приобрел полкило пельменей, причем очень насмешил продавщицу вытребовав с нее справку, что в состав пельменей входит только куриное мясо и говядина. Она почему-то сначала очень разозлилась, а потом неимоверно обрадовалась и все время повторяла: «Страусятины вам в пельмени не требуется?»

В те дни купить в магазине мясо страуса казалось запредельной фантастикой, а для нас это становится повседневной реальностью. Уже появляется на прилавках страусятина, мясо ламы или вместо говядины продают аргентинских буйволов.

В заключение на оставшиеся копейки я приобрел в винном бутылку «Сахры» – кто не знает, это приятное узбекское крепленое вино, светлое и очень сладкое, по вкусу напоминающее виноград.

Поход по магазинам занял полчаса. Еще полчаса, за которые сварилась эта корявая косточка, я резал овощи. На арабской сковородке, чтобы не пахло салом, я пережарил слегка мелко нарезанный лук, который тоже отправил в борщ, а затем в остатки лука положил пельмени и на подсолнечном масле обжарил пельмени. Короче меньше чем за два часа был готов отличный обед из нескольких блюд. Помидор с огурцом и луком с половиной сметаны стали салатом. Конечно не хватало лаврушки, перца, укропчика и еще кое-каких мелочей, но и то что получилось лишило бедных семитов голоса. Они пытались возразить насчет пельменей, но я достал коронную справку. Арабы покочевряжились было, потом попробовали и полетели эти страусинные пельмени за милую душу, только их и видели.

От вина они тоже поначалу отказывались. Мол, мы правоверные, нам в дневное время нельзя, да и вечером… Но понюхав, подумав, посмотрев как я пью второй раз по чуть-чуть… Короче, слаб человек, будь он хоть крещеный, хоть обрезанный. И улетела «Сахра» вместе с пельменями.

И тут же память, ведомая, одной ей известными законами напомнила еще одну историю. Мы занимались на физкультуре в группе туризма или, если хотите туристической секции. Я записался в эту секцию одним из первых, резонно решив, что рекорды и достижения мне не светят ни в одном виде спорта, идти, допустим в плаванье, это показывать какие-то ркорды, до которых еще добраться надо, а здесь знай броди по округе, рассматривай красоты и расширяй свой кругозор. Будущее показало, что в своих прогнозах я оказался прав, и в течение осени ко мне, а через два месяца я уже считался здесь старожилом, стали переходить и легкоатлеты, и футболисты, и лыжники и все остальные друзья и товарищи услышавшие мои рассказы.

За осень мы прониклись туристическим духом и сходили пару раз в туристические походы в район Кубинки.

Александр Иванович, так звали нашего руководителя, отлично знал ближнее Подмосковье, и если и не каждую тропинку, то уж, наверняка, каждый населенный пункт и дорогу, по которой из пункта А можно было бы пройти в пункт Б.

Зимой он нас на заснеженной местности не мучил. За зимние месяцы мы научились вязать страховочные узлы на репшнуре, а как только тропки и дорожки в лесах и весях просохли мы пошли в походы. Чуть позже началась сдача норм ГТО и БГТО и мы, как вместе с нашим бессменным руководителем, так без него стали принимать зачеты по туризму у различных факультетов.

Как правило, сдача нормативов заключалась в следующем. Мы встречались вместе с факультетом в районе Филей, ехали на электричке до платформы Ильинское, там выходили и «таежными тропами», через лес по свежему воздуху, проходили до станции Усово. Это было приблизительно требуемое для зачета расстояние.

Не доходя до Усово, делали привал, отдыхали, кушали, играли волейбол, затем шли на платформу, садились в электричку и возвращались обратно до Филей, Филевского парка или Рабочего Поселка, кому куда было нужно. Ничего трудного, ничего сложного. Проводились эти походы, как правило, по субботам, и это был просто великолепный субботний отдых.

Так продолжалось весь апрель и май. Потом экзамены, каникулы, а осенью все с начала.

В ту пятницу мы начали собираться вечером как обычно. Ничего не предвещало каких-то небывалых событий назавтра. Только Николай Ныкин, плотный парнишка почти квадратной формы от распиравших его мышц, вдруг заявил: