Хроники Аальхарна: Изгнанник. На границе чумы. Охота на льва
- -
- 100%
- +
– Вроде и есть, а вроде и нет. От мужа она на сторону не ходила, ну, то есть народ не замечал, чтоб ходила. Вот только захаживал к ним в гости один кавалер. И когда Хостка дома был, и без Хостки. – Милица вдруг всхлипнула и утерла нос рукавом. – Он добрый был, Хостка. Вся улица плакала, когда его хоронили.
– Что за кавалер? – хмуро осведомился Шани.
Милица снова шмыгнула носом.
– Сразу видно, что знатный. Одежда дорогая, на шее цепь с каменьями. И экипаж богатый, с четырьмя лошадьми. И будто бы очень он с Хосткой дружил, чуть ли не через день заглядывал. А на похоронах его не было.
В особняке Хостки открылось окно на втором этаже, и служанка, трижды крикнув положенное «Поберегись!», вылила в сточную канаву содержимое ночной вазы. Из дома вышел слуга с парой мешков и неспешно двинулся по улице в сторону набережной. Снова стало тихо, улица дремала под теплыми солнечными лучами раннего лета.
Милица опять придвинулась поближе к Шани, а он снова отстранился и произнес:
– Что еще ты замечала?
– Да ничего страшного, – шепнула Милица ему на ухо. – Кавалер этот только под вечер приходит. Соседи говорили, что он дом купил со всей обстановкой, а вдова съезжает скоро.
Запах духов стал невыносимым, и Шани буквально оттолкнул девушку. Она обиженно пересела в дальний угол и заявила:
– А еще я в том доме привидение видела.
Шани недоверчиво хмыкнул, решив, что она лжет от обиды.
– Врешь, поди?
– Вот тебе круг святой, не вру! – воскликнула Милица и в подтверждение своих слов обвела лицо кругом. – За два дня до смерти Хостки это было. Я как раз проводила парня одного и сидела на том месте, где ты сейчас сидишь. Спать уже собиралась, а на улице две собаки сцепились, я и засмотрелась. Только глядь – что за притча? Смотрю, а в чердачном окне свет горит. Я глаза протерла и вижу: стоит Хостка, белый весь, с фонарем в руке, и водит им вверх-вниз возле косяка, словно знак кому-то подает. Мне сразу и подумалось, что это смерть его пришла. Он и умер через два дня.
Шани хлопнул себя по лбу и вскочил со стула. Теперь ему стало ясно, где искать то, что нужно Никешу в старом доме.
– Слушай, Милица, – сурово сказал он, стараясь нагнать побольше строгости: девчонка до сих пор смотрела на него, как на свежевыпеченный пирог. – Вот что ты должна будешь сделать…
* * *На чердаке ему пришлось просидеть четыре с половиной часа. Шани умудрился пробраться туда незамеченным: благодаря тому, что все дома в столице строились в линию, он с легкостью прошел по крышам и нырнул в приоткрытое чердачное окошко, помянув добрым словом уроки физкультуры в лицее и лазанье по крышам Шаавхази. Выглянув из окошка, Шани увидел, как Милица машет ему рукой. Что ж, теперь оставалось только ждать.
На чердаке было много разномастного хлама. Шани устроился в углу сломанного дивана и задремал. Теперь он знал, почему Никеш купил особняк вместе с мебелью и бумагами.
День постепенно склонился к закату, фонари подсветили розовые летние сумерки, и с улицы донеслись голоса гуляющих горожан. Шани еще раз посмотрел в окошко – Милица уже зажгла свечу и сидела на прежнем месте. С площади Святого Маха донесся звон часов. Если верить девушке, то именно в это время некий богатый кавалер наведывался в гости к Хосткам.
Шани посмотрел вниз и увидел остановившуюся возле подъезда карету. Спрыгнув с запяток, лакей услужливо открыл дверь, и на мостовую ступил господин в пышной шляпе с перьями и темном плаще. Вот и дорогой гость, легок на помине. Шани поправил во внутреннем кармане камзола пакет, извлеченный несколько часов назад из потайной панели в стене, и покинул чердак.
В опустевшем доме никто не попался ему на пути. Шани заглянул в кабинет покойного Хостки и никого там не обнаружил. Маленькая гостиная на втором этаже также была пуста. Ветер, проникший в приоткрытое окно, гонял по полу обрывок бумаги. Вздохнув, Шани пошел дальше и увидел тонкую полоску света под одной из дверей.
Это оказалась супружеская спальня. Заглянув туда, Шани увидел, что давешний кавалер уже успел расстаться и со шляпой, и с плащом и со всем пылом любит свежеиспеченную вдову.
Парочка была так занята друг другом, что заметила Шани только тогда, когда он постучал по двери и нарочито громко произнес:
– Инквизиция. Вы бы, господа, прикрылись, что ли.
Услышав его голос, вдова встрепенулась и тотчас же натянула одеяло на грудь. Судя по ее лицу, она сразу же узнала своего утреннего гостя.
Кавалер, в котором Шани опознал Никеша, известного ему по картинкам в газетах, не принял его всерьез и небрежно бросил:
– Проваливай отсюда, сопляк.
Шани сунул руку в карман и извлек пакет. Увидев его, Никеш побледнел и сел на кровати.
Туго свернутый пакет Шани извлек из тайника в оконной раме. Покойный Хостка и не догадывался о случайной свидетельнице, которая видела его проверяющим тайник.
– Повежливей, сударь, – посоветовал Шани. – Я ведь при исполнении. Вот, обнаружил пакет документов, которым вы интересовались настолько, что убили несчастного Хостку.
Хетти жалобно ахнула, сделав вид, что ничего об этом не знала. Вышло неубедительно.
– То, что вы заодно интересовались его женой, уже не мое дело, – продолжал Шани. – Скажите, вы в самом деле собирались отпустить ее в Загорье, чтобы она спокойно жила там и хранила вашу общую тайну? Или же на одной из безлюдных дорог ее ждал разбойничий отряд и плату за ее голову вы подготовили?
Вот теперь вдова в самом деле испугалась. Такого поворота событий она действительно не ожидала, а по лицу Никеша было видно, что Шани прав: Хетти ожидал незавидный финал.
Никеш потянулся было к плащу, лежавшему на краю кровати, но Шани отрицательно покачал головой:
– Не советую. На выстрел сбежится больше народа, чем вы можете представить.
Никеш опустил руку. Его плечи поникли, словно он смирился с неизбежным.
– Полагаю, что эти бумаги попали к покойному Берилю случайно, – сказал Шани. – Об истинной их ценности он узнал позже, когда вы зачастили к нему в дом. Узнал, но дал вам честное слово друга, что никому не расскажет о том, что в них содержится. А содержится там последняя версия завещания, составленного вашим покойным отцом, из которого следует, что вам не достается ни монетки. Ваше состояние, господин Никеш, присвоено незаконно. Всплыви эти документы, и вы лишились бы всего. И честного слова друга вам было мало.
Никеш прошипел что-то невнятное. Вдова закрыла лицо ладонями и молчала.
Шани, который за время, проведенное на чердаке, успел полностью изучить завещание Никеша-старшего, продолжал:
– И тогда вы решили завести близкое знакомство с его женой. Молодая привлекательная женщина, которой постепенно стал надоедать супруг в возрасте. Вы наверняка спели ей целую оперу о своей любви и новом счастье, а потом убедили ее пропитать страницы книги ядом, чтобы избавиться от помехи в виде мужа. Хостка умер, а вы перевернули вверх дном содержимое его стола и шкафов, но пакета не нашли. Кстати, что вы обещали госпоже Хетти? Жениться на ней?
Хетти всхлипнула. Шани взял лампу, стоявшую на столе, и поднял ее выше, словно хотел получше разглядеть Никеша и вдову. Никеш молчал. На его переносице залегла глубокая мрачная складка.
«Есть чему удивляться, когда твои планы раскрыл какой-то сопляк, – с удовольствием подумал Шани, – причем совершенно случайно раскрыл. Не встреть я Милицу, не расскажи она мне о призраке на чердаке, никто бы ни о чем не догадался».
– И поэтому вы купили дом, чтобы потом без проблем обыскать его сверху донизу и найти завещание. Я прав? – Никеш не ответил, и Шани закончил: – Господа, поскольку зеленый змееполох, который вы использовали для отравления Бериля Хостки, относится к порчевым растениям, то я обвиняю вас в преднамеренном убийстве с использованием колдовства.
С лестницы донесся тяжелый топот – это шел охранный отряд, которому Шани подал сигнал лампой в окно.
Потом, когда Никеша и Хетти увезли в допросную, а капитан охранцев успел по какому-то поводу сцепиться с Михелем, куратором практикантов, прибывшим на место происшествия, Шани вышел из дома и сел на ступенях, ведущих в подъезд. Милица, свесившись из своего окна, лузгала зерна поднебесника и с любопытством следила за происходящим на улице. Уже сегодня она будет рассказывать соседям, как охранный отряд сидел у нее в комнате и ждал сигнала, чтобы броситься и арестовать негодяев. Наверняка рассказ будет приукрашен уймой несуществующих подробностей.
Михель, пожелав уезжающему капитану подавиться брюквой, съесть сто колючек и всю жизнь пить только парное молоко, сел рядом с Шани и довольно произнес:
– Молодец. Честно говоря, я не ожидал.
Шани пожал плечами: дескать, ну что вы, невеликое дело.
– Практика тебе, естественно, зачтена, – сказал Михель. – Оформишь документы и можешь уже приступать к работе. Думаю, ты недолго задержишься в чине младшего инквизитора. – Он помолчал и добавил: – У тебя впереди очень интересная жизнь. Очень интересная.
Шани подумал, что она и сейчас интересная. Куда уж больше.
Глава 4. Хельга
Аальхарн, 1233 год от прихода Заступника
Хаатор, столица Аальхарна, встретил Хельгу ярким солнцем после проливного дождя. Спрыгнув с телеги гончара, который привез на рынок горшки и кувшины, искусно расписанные алыми цветами, Хельга на какое-то мгновение замерла и даже приоткрыла рот – ну как есть деревенщина! А как девчонка из крохотного поселка, затерянного в запольской глуши, может не удивляться дворцам, паркам за изящными оградами, толпам народу на улицах, античным статуям?
«Я не девчонка, – сказала себе Хельга, поправляя тощий рюкзачок за плечами. – Я Хельгин Равиш, сын разорившегося купца. Мне даже в мыслях нельзя называть себя девчонкой».
Какой-то разодетый щеголь толкнул ее на бегу, и Хельга окончательно опомнилась и быстрым шагом двинулась по улице в сторону инквизиторского общежития. Медлить было нечего.
До нужного здания она добралась через полтора часа пути и остановилась у распахнутых дверей, где подъехавший в этот момент экипаж от души окатил ее водой из лужи.
Хельга замотала головой, смахивая грязные капли, и крикнула, понимая, что добьется не справедливости, а тумака:
– Ну ты смотри, куда едешь-то, а?! Камзол же новый!
Камзол и правда был новенький. Хельга купила его на немногочисленные сбережения, которые остались после смерти матери: сказала лавочнику, что готовит подарок для брата-близнеца.
Экипаж открылся. Хельга увидела темно-сиреневый инквизиторский плащ и ойкнула, на всякий случай сделав шаг назад. Вот попала-то. А если это комендант? А если это, например, декан одного из факультетов?
Вышедший из кареты был долговязым и светловолосым, и Хельга сразу же мысленно обозвала его белобрысой жердью, но потом посмотрела в скуластое лицо и странные светло-сиреневые глаза, и ей как-то сразу расхотелось обзываться. Незнакомец был молод, но эта молодость не мешала ему выглядеть жестким. Он успел многое повидать, и увиденное заставило его внутренне окаменеть и застыть. Но за этим холодом Хельга вдруг ощутила огонь – могучий, ровный, куда там драконьему пламени. Вырвется – от города останется только пепел.
Она сделала еще один шаг назад и уперлась в кого-то; ее тотчас же хлопнули по затылку и душевно посоветовали:
– Пацан, куда лезешь? Отвали!
Хельга обернулась, увидела краснолицего здоровяка, которого, судя по цвету физиономии, оторвали от кружки пенного с хорошей закуской, и заявила:
– Я не лезу! Я учиться приехал, вот так!
Инквизитор вопросительно поднял светлую бровь. Внутренний огонь в его взгляде, который так напугал Хельгу, сделался мягче.
Краснолицый отпихнул Хельгу пузом в сторону и распорядился:
– А раз учиться, тогда давай направляющий документ. Без документа никак.
Хельга сунулась в рюкзачок и вытащила вчетверо сложенный лист бумаги. Священник поселка Хромки отправлял Хельгина Равиша на учебу в столичный инквизиторский корпус. Если бы кто-то узнал, сколько он выпил, перед тем как подмахнуть написанное Хельгой письмо, то этот случай стал бы легендой.
– И как тебя зовут? – осведомился инквизитор. Наверно, когда он так смотрел на ведьм, то они признавались во всем, что сделали и чего не сделали.
«Он понял! Он все понял! Разоблачена!» – заорал внутренний голос. Все внутри покрылось льдом от ужаса, и Хельге понадобилось все ее самообладание, чтобы не убежать. Куда угодно, лишь бы подальше от этого человека, который, кажется, заглядывал в самые дальние уголки ее души.
– Хельгин Равиш, – буркнула она.
Красномордый изучил письмо Хельги, протянул инквизитору; тот прочитал несколько строчек и спросил:
– И что, крепко пьет ваш священник?
На листе бумаги красовался красноречивый отпечаток стакана.
Хельга опустила голову и угрюмо ответила:
– Крепко.
– Ладно. – Инквизитор улыбнулся, и улыбка у него оказалась вполне располагающей. Невидимая рука, которая сжала все у Хельги внутри, ослабила хватку. – Лука, он пойдет на мой курс. Заселяй его на третий этаж, в ту каморку у лестницы.
Красномордый кивнул, он смотрел на инквизитора так, словно над ним ясное солнышко взошло.
В просторный холл общежития они вошли все вместе, но инквизитор больше ничего не сказал и даже не посмотрел в сторону Хельги, ушел куда-то по коридору.
Поднявшись вслед за Лукой на третий этаж, Хельга оказалась возле узенькой двери. Комнатушка за ней смогла вместить лишь койку и маленький стол.
– Вот, давай устраивайся, – сказал Лука. – Тут раньше ведра да метлы хранили, а теперь вот народ заселяют. Потом спустишься ко мне на второй этаж, подушку и одеяло дам. А завтра с утра – на занятия в главный корпус.
Мимо прошли двое крепких ребят, несли какие-то бумажные свертки. Посмотрели на Хельгу так, словно прикидывали, не отсыпать ли ей горячих в знак приветствия. Не отсыпали, поднялись на четвертый этаж, и Хельга услышала хохот.
Потом, переодевшись в сухое и получив у Луки подушку с одеялом, она пришла в комнату и подумала, что ей просто невероятно повезло. У нее приняли документы. Она будет жить в комнате одна, без соседей и без страха разоблачения. Ей повезло, и Хельга надеялась, что будет везти и дальше.
* * *Первый учебный день начался тихо и спокойно. Ректор академии, такой старый, что, наверно, видел Всемирное потопление, тепло приветствовал новый набор, в котором было всего двенадцать человек со всех концов Аальхарна, пожелал им сил в освоении наук и будущей борьбе с ересью и отпустил в аудитории. Хельга вздохнула с облегчением: она боялась, что старик заведет шарманку часа на два, не меньше.
Пара в это день была всего одна. Введение в античную философию вел куратор курса, давешний знакомец Хельги, который так щедро выделил ей отдельную комнату в общежитии. Хельга уже знала, что его зовут Шани Торн, что родом он с севера, воспитывался в монастыре и успел прославиться цепким умом и непреклонностью в борьбе с ересью. И было в нем еще что-то – то, что заставляло Хельгу пристально, не отводя глаз, смотреть на него.
– Античная философия – это та скала, на которой мудрецы новых времен строили свои замки, – говорил Шани, когда Петер, которого назначили дежурным по классу, раздавал ребятам старые истрепанные учебники. – Но еретические учения зачастую базируются как раз на опасных поворотах античной мудрости, и мы должны изучать ее, чтобы суметь отличить ересь от истины.
Ну и книги! Они готовы были рассыпаться в руках от малейшего неосторожного прикосновения. Сколько же поколений академитов их изучало? Хельга осторожно открыла учебник и достала тетрадь. Ее сосед по имени Алек угрюмо смотрел на книжные строки, запустив руки во взлохмаченные волосы, и выглядел так, словно готов был разреветься.
– Ты чего? – спросила Хельга.
Парень шмыгнул носом.
– Я отсюда вижу, что такая мудрость мне не по зубам, – угрюмо сообщил он, и оба тотчас же получили по легкому удару линейкой по плечу.
– Не стоит болтать на моих занятиях, – ледяным тоном посоветовал Шани.
Алек кивнул, перевернул тетрадь другой стороной и написал:
Это он еще легко. Профессор Кива, говорят, до крови лупсячит.
Хельга не знала профессора Киву, но готова была сидеть как статуя. Все начиналось с линейки, а заканчивалось розгами, и вот этого точно нельзя было допустить.
После занятия, когда куратор выдал расписание уроков на завтра, Хельга сгребла тетрадь и двинулась было к выходу, но ее остановили. Выпустив остальных ребят в коридор, Шани одной рукой придержал Хельгу за плечо, а другой закрыл дверь, и у Хельги заледенели внутренности от страха.
– Лавку видишь? – спросил Шани, глядя на Хельгу таким студеным, пронизывающим взглядом, что ей стало больно дышать. Она обернулась к лавке, на которой незадачливые академиты получали порку, а куратор произнес: – Снимай штаны и укладывайся. Я видел, как ты разорвал книжную страницу, Равиш.
– Я ее не р-рвал…
От страха Хельга даже начала заикаться. Нет, нет, она не могла так провалиться в первый же учебный день! Что теперь ее ждет за такую подмену: тюрьма или костер? Наверно, обвинение в ведьмовстве и костер: только ведьма могла вот так проникнуть в самое сердце инквизиции, чтобы погубить тех, кто охотится на ее племя. Хельге хотелось лечь на пол, свернуться калачиком и закрыть голову ладонями.
– Ну, я же не слепой. Спускай штаны, ложись. Проступок не такой серьезный, двух ударов будет достаточно.
Хельга не сразу поняла, почему класс вдруг расплылся перед глазами, а шум академиума за дверями растворился – в ушах зашумело, глаза заволокло слезами. И сейчас ей вдруг с обжигающей четкостью стало ясно: она может рассчитывать только на этого человека с пугающим сиреневым взглядом и тайной, которую она чувствовала в глубине его души.
– Дайте слово, что никому не скажете, – прошептала Хельга.
Шани едва заметно улыбнулся.
– Что ты девушка, а не парень? – спросил он, и каждое слово было похоже на пощечину. – Хорошо. Даю слово, что сохраню твою тайну, если ты объяснишь, к чему этот маскарад.
Хельга не сразу смогла поверить, что услышала именно то, что было сказано. Она провела ладонями по лицу, стирая слезы, и взглянула на куратора. Теперь Шани смотрел на нее с мягкой усмешкой, и это был очень дружеский, поддерживающий взгляд.
– Я хочу отомстить, – негромко ответила Хельга. – Владетельный сеньор нашего поселка убил мою мать. Он домогался ее, и она… – Горло стиснуло спазмом, и Хельга едва слышно прошептала: – Повесилась. Не выдержала.
Права дворянства в Аальхарне доходили до немыслимых пределов, и по большому счету золотое сословие считалось только с государем и инквизиционным трибуналом, все прочие для благородных господ значили много меньше плевка в дорожной пыли.
Со дня похорон матери Хельга мечтала о том, как закончит курс в инквизиторском академиуме, получит документы, подтверждающие ее полномочия, и отправится в родной поселок, где первым же делом устроит сеньору свидание с дыбой. Понятия презумпции невиновности уголовное право Аальхарна не ведало.
И вот теперь все ее мечты лежали в ладони человека с сиреневыми глазами.
Некоторое время Шани молчал. Потом кивнул.
– Тебе нужно быть лучшим, Хельгин Равиш, – произнес он. – Чтобы ни у одного преподавателя даже мысли не возникло тебя наказать. Ты должен стать лучшим академитом со дня основания академии.
– Я понимаю, – кивнула Хельга.
Страх, охвативший ее, медленно отступал. Она видела, что ее не собираются выставлять на всеобщее обозрение как еретичку и ведьму, и от этого становилось легче дышать.
– Я тебе помогу, если что, – будто бы нехотя ответил Шани. – Прикрою. Но ты сам понимаешь: не все в моей власти. Я могу поселить тебя в отдельную каморку, но… Будь осторожен. Будь очень осторожен.
– Да, – откликнулась Хельга. – Да, хорошо. Я… Я буду хорошо учиться.
– Вот и славно, – улыбнулся Шани.
И Хельга вдруг поняла, почему он решил ей помочь, а не поволок в ректорат с рассказом о том, как поймал ведьму со злыми намерениями. У него тоже была тайна. Глубокая, пугающая, давняя. Прикоснись к такой – и рука отнимется по плечо.
Глава 5. Аметистовый перстень
Аальхарн, 1234 год от прихода Заступника
– Ну, сын мой, достиг ты таких высот, что выше некуда, – сказал отец Гнасий, разливая по бокалам вино из монастырских подвалов. Благородный напиток имел насыщенный рубиновый цвет и фруктовый аромат с едва заметной ноткой горечи, свойственной всем южным винам. – Выпьем!
Шани послушно осушил бокал. Вино, пусть даже и такое хорошее, он не любил и сомневался, что когда-нибудь полюбит. Отец Гнасий налил еще и взглянул на своего духовного сына с лукавой искоркой в глазах.
До него давно уже долетали радовавшие его новости о том, что Шани Торн, скромный послушник северного монастыря Шаавхази, делает головокружительную карьеру в столице, известен по всему Заполью благочестием, смирением и искренней верой и пользуется репутацией чуть ли не святого. Впрочем, того, что его духовный сын распоряжением патриарха Кашинца будет назначен деканом инквизиции – высокий, очень высокий чин в иерархии псов Заступниковых, – отец Гнасий все-таки не ожидал: слишком много куда более достойного народа ждало своей очереди, подыскивая высоких покровителей и попутно так и норовя перегрызть друг другу глотки.
– Рассказывай, птица Заступникова, каким образом так взлетел.
Шани замялся и смущенно опустил глаза. Говорить о себе он не любил, тем более что молва людская справлялась с этим гораздо лучше него. А людские языки в Аальхарне были длинными: разговоры о том, чем занимаются ближние, составляли основную часть досуга всех слоев общества, от мала до велика.
– Да ничего особенного, отче, – ответил Шани. – Как вы и учили, делал свое дело со смирением и любовью к Заступнику и людям.
Отец Гнасий довольно улыбнулся, затем протянул руку и, взяв кочергу, поворошил ею дрова в камине. В зале сразу же стало теплее и уютнее. Отблески огня побежали по стенам, озаряя гобелены с вышитой историей Страстей Заступниковых и старинные иконы, играя золотыми искрами на корешках множества фолиантов в книжном шкафу и рассыпаясь брызгами по витражу в окне. Шани вдруг подумал, что запомнит этот вечер навсегда.
– Хвалю, – произнес отец Гнасий, и в его голосе уже не было прежней доброжелательной мягкости. Когда требовалось, добрый настоятель Шаавхази становился и суровым, и жестким. – Но ты должен накрепко запомнить одну вещь, Шани. Пост декана инквизиции – это не только великая честь, но и огромная ответственность. Я понимаю, почему ты не рассказываешь мне подробностей о своей столичной жизни. Правильно делаешь. Я и сам могу рассказать о тебе не хуже.
Шани опустил голову так низко, что уткнулся подбородком в грудь. Эта привычка водилась за ним с детства: когда парнишка не мог пробиться сквозь дремучие дебри богословских трактатов, то так же опускал голову, смиренно готовясь принять щелчок в наказание.
Отец Гнасий усмехнулся и погладил его по взлохмаченным светлым волосам.
– Ты органически не способен на подлость. Но при этом умудрился пройти такую шкуродерню по пути к аметисту, что даже и вымолвить страшно. Я прекрасно понимаю, что на такие посты назначают не за праведность и добродетель. Отнюдь. И это только начало, сын мой. Дальше тебя ждут горечь предательств и обид, переменчивое настроение властей предержащих, у тебя на пути встанут десятки тех, кто будет следить за каждым твоим шагом и подстерегать удачный момент для толчка в спину. Готов ли ты к этому?
– Да, готов, – быстро ответил Шани, быстрее, чем ожидал отец Гнасий.
Настоятель в очередной раз подумал, что вырастил этого мальчика, но так и не познал его души, она навсегда осталась для него глубочайшей, непроницаемой тайной. Возможно, Заступник хранил от ее постижения: некоторые секреты способны убивать.
– Хорошо, – кивнул отец Гнасий. – Отдохни и подумай еще, я тебя не тороплю.
Шани кивнул и откинулся на спинку кресла. Ему и в самом деле надо было отдохнуть: он домчался сюда из столицы за двое суток, загоняя лошадей и не тратя времени на сон и отдых. Отец Гнасий тоже устроился поудобнее и взял в руку свой бокал.
– А что бы вы мне предложили? – поинтересовался Шани.
Отец Гнасий ответил быстро: ответ на этот вопрос у него был готов очень давно.
– Вернуться в монастырь. Здесь есть множество занятий, в которых ты преуспеешь. Впрочем, я прекрасно понимаю, что венец святого подвижника и книжного мудреца тебя не прельщает и твой путь лежит совсем в другой стороне.
Шани ничего не ответил, глядя, как в бокале вина проплывают алые блестки.
– Отче, расскажите лучше, как вы меня нашли, – попросил Шани.
Отец Гнасий улыбнулся: эта история с давних времен служила для Шани чем-то вроде любимой сказки на ночь.