Генка и Нинзя
- -
- 100%
- +
Кивнув самому себе, он уселся на качели и принялся ждать остальную команду.
Девчонки пришли ровно без двух минут десять, никто не опоздал. Гена специально взглянул на электронные часы на запястье, с которыми ни за что бы не расстался, хоть они и были скорее мальчишеские.
Девчонки пришли кто в штанах, кто в шортах, все в удобных футболках. Соня несла кукольную кастрюлю, накрытую крышкой.
Без одной минуты десять явилась и Нин-зя, обвела всех взглядом, как заправский полководец. Скомандовала:
– Пошли.
Они гуськом двинулись в соседний двор, оттуда прошли мимо гаражей в следующий, затем через сквозной подъезд в третий, всё удаляясь и удаляясь от мест, которые Гена хорошо знал. Девочки не произнесли ни слова, пока шли, и это молчание было почему-то немножко торжественным. Генка хотел спросить, куда они идут, даже открыл рот, но натолкнулся взглядом на Аню, которая покачала головой.
Всё это было очень таинственно, а когда они остановились у старинного, заброшенного дома в конце улицы, стало даже чуточку страшновато. Двери подъезда были заколочены крест-накрест, на воротах висел замок. Дети обошли дом сбоку, пролезли между погнутых прутьев забора. Нина, забравшись на ящик, прислоненный к стене, отодвинула доску, прикрывавшую окно первого этажа.
«У них тут «своё» место, как у нас на пустыре», – догадался Гена. Хитро… Он огляделся: с улицы их было не видать, забор почти весь порос диким виноградом, уже начинающим кое-где желтеть. С другой стороны, понятное дело, дом… А справа, за небольшим заброшенным садиком, длинная кирпичная стена, огораживающая дом – довольно высокая. Генка увидел крупные выщербины в кирпичах и что-то шевельнулось в памяти… Похоже на следы… от пуль? Нет, от снарядов, точно. Он глянул наверх, рассматривая крышу заброшенного дома. Так и есть, она провалилась внутрь почти целиком. Дом, скорее всего, бомбили.
Первой полезла внутрь Аня, потом Лиза. Нин-зя передала тем, кто уже влез, кастрюльку Сони и помогла той забраться наверх. Тут «вожатая» впервые нарушила молчание с момента, когда они вышли со двора:
– Лена, аккуратно внутри, могут быть ржавые гвозди и стекло.
Генка только через секунду понял, что обращаются к нему, поспешно кивнул. Он забирался последним – вернее, предпоследним, потому что замыкала Нина; она закрыла за ними проход, поставив доску на место. Генка тем временем осматривал дом изнутри.
Несмотря на то, что крыша провалилась, внутри было довольно темно. Генке даже подумалось, что, пока они пролезали внутрь, на абсолютно чистое небо наползли тучи, но, во-первых, тучи так быстро не передвигаются, а во-вторых – он видел в провалы над головой всё то же чистое небо. Оно просто стало чуть тусклее.
Под ногами действительно хрустело стекло. Большая часть стен рухнула, но, применив воображение и достроив их мысленно, можно было бы представить, как выглядел дом до бомбежки. Сейчас они находились в большой комнате сбоку от прихожей – наверное, тут раньше была столовая. Под ногами вздыбленной чешуей торчал паркет. На стенах кое-где висели остатки обоев – с крупными, нежно-розовыми цветами. Посреди «столовой» лежала люстра, вернее, то, что от нее осталось: изъеденный ржавчиной остов, скелет диковинной круглой рыбы. Свет падал вниз крупно порубленными кусками, словно у стен второго этажа были острые, как бритва края, и в тех местах, куда он не попадал… Там не просто «не было света», там была тьма. Генка очень явственно почувствовал эту разницу – не просто отсутствие света, но присутствие его противоположности. Ему стало не по себе.
– Чего стоишь, пошли, – позвала шепотом Аня.
Девочки осторожно шли вперед, стараясь двигаться вдоль стен и не выходить на середину комнат. Они миновали «столовую», вышли в «прихожую» и Нинка резко свернула к парадной лестнице, вернее, к ее основанию. Там обнаружилась маленькая дверь, и вела она на кухню в задней части дома. То, что это именно кухня, Генка понял сразу – где еще будет валяться такое количество огромных кастрюль и сковородок?
От кухни шел вбок коридор, и потом была каменная лестница, ведущая вниз; пройдя по нему, девочки и «Ленка» пришли, наконец, к небольшой каморке. У нее были и стены, и потолок, потому освещения не хватало, и Генка не мог толком увидеть, что там дальше. Нина остановилась, все остальные тоже. Что-то зашуршало, потом раздался характерный звук – чиркнула спичка. Нин-зя зажгла несколько свечей, что были укреплены на торчащих из стены кирпичах, и каморка озарилась теплым, дрожащим светом.
Внизу впереди Генка увидел створки то ли двери, то ли крышки, и понял, что там вход в подвал. Или погреб.
Нина повернулась к остальным.
– Я и Соня пойдем, остальные ждут тут.
– Может, я просто отдам их тебе… – жалобно протянула Соня, но Нинка коротко и категорично ответила:
– Нет.
Соня покрепче перехватила свою кастрюлечку. Нина взялась за кольцо правой дверцы в погреб, со скрипом потянула на себя и откинула вбок.
«Она, наверно, ужасно тяжелая», – подумал Генка. Нина кивнула Соне и та пошла вперед, спускаясь еще ниже по металлическим, судя по стуку подошв ее сандалий, ступенькам. Дорогу ей освещала Нина – она взяла одну из свечей со стены. Желтый свет прыгнул в подвал, мазнул стенки пару раз и пропал, а вот звук шагов девчонок было слышно еще долго. Наверное, лестница длинная…
Гена посмотрел на Аню и Лизу, которые остались с ним, наверху, пытаясь понять по их лицам, что ему делать и чувствовать. Несмотря на его самообладание, ему очень хотелось вскочить и убежать, хотя ничего страшного вроде бы кругом и не происходило – подумаешь, заброшенный дом.
Однако с Геной происходило то, с чем он раньше ни разу не сталкивался. Он не мог отделаться от ощущения, будто в тот момент, когда он ступил на территорию дома, весь остальной мир исчез. И чем больше Гена пытался понять это странное чувство, тем больше он проваливался в него, как в болото.
Он ощущал, что существовал только этот дом. За его стенами – пустота, небытие. Все, что там осталось – поблекло, как полузабытый сон. Генка с трудом мог припомнить подробности вчерашнего разговора с Витькой, а воспоминания о старой школе и вовсе казались смазанными картинками, половина из которых вообще была кем-то наверняка выдумана. Гена подумал о родителях – они представились ему не как живые, реальные люди, а как чьи-то старые фотографии в альбоме, будто кто-то показывает на них высохшим узловатым пальцем и рассказывает Генке – «Вот мама Гены, Алефтина… Вот его папа, Александр… они жили на Межевой, в двадцать пятом доме, много лет назад…»
– Ой, мышь!
Если бы Лиза не вскрикнула, Гена бы потерял всякое чувство реальности… вернее, оказался бы в какой-то другой, утонул в чем-то зыбком, но громкий, резкий голос вернул его обратно. И – странное дело, теперь уже его ощущения казались ему надуманными и полузабытыми. Только что он чувствовал, как погружается в вязкое забытье, и вот секунду спустя он уже кричит «Ой, ой, где?» вместе с двумя девчонками, для конспирации, конечно.
«Придут же глупости в голову», – подумал Генка, а вслух сказал:
– Наверное, убежала. Или тебе показалось.
– Убежала… точно была, я видела.
Аня наморщила нос:
– Фу-у-у. Не люблю мышей. И крыс. Правильно Соня их взяла.
– Зачем? – Удивился Гена. – Куда взяла?
– Вниз, – Аня кивнула на открытую пасть погреба. – К Фрицу.
– Кому-кому? – Еще больше запутался Гена.
– Ну, Фрицу. Нинка, правда, зовет его индейским именем каким-то, но мне кажется, что он больше похож на фрица. На немца. У него на голове… или где там, шлем такой железный…м-м-м…
– Каска? – предположил Генка.
– Точно! Каска. Как у рабочих, что работают на стройке, только железная.
– А что он там делает? – Вконец запутавшись, Генка посмотрел на Лизу, может она поможет. Но та молчала, лицо ее нервно подергивалась и взглядом она искала на земле мышь. Генка повернулся к Ане. Ему показалось, он понял. – В смысле, там что… С войны остался труп немца?
– Наверное, не знаю. С какой войны? Великой отечественной? Или которая раньше была?
Генка подавил желание расспросить девочку о форме каски, знаках отличия и прочем – это выдало бы его, девчонки в таком не разбираются.
– Ну-у-у… вообще немцы наш город оккупировали только в Отечественную, поэтому немцу с Первой мировой тут нечего делать. И как он сюда попал?
– Не знаю, может на парашюте спрыгнул. Попал в подвал и застрял там. Чего ты прицепилась? Какая разница? – голос Ани звучал резко и раздраженно, но Генка сразу понял, что она попросту боится говорить о том, что в погребе.
Тогда он повернулся к Лизе.
– Лиз… Там правда Фри… то есть скелет немца?
– Не скелет, – чуть напряженным голосом ответила Лиза, не отрывая взгляда от пола.
– Кости?
– Не-а. – Коротко ответила Лиза. Генка замолчал. Но в голове теснилось слишком много вопросов и пару минут спустя, он, не выдержав, снова обратился к Ане:
– А зачем Нина и Соня туда пошли?
– Я же сказала. Понесли мышей.
У Гены вытянулось лицо.
– У Сони в кастрюле… мыши? – Аня кивнула. – Какие? Зачем?
– Белые. Из зоомагазина. Фрица кормить. Заткнись уже, а?
Генка заткнулся. Чем дольше отсутствовали Нина с Соней, тем больше злилась (или боялась?) Аня, и тем чаще вздрагивала Лиза. Прошло несколько минут – хотя казалось, что часов, – и из подвала донеслись мерные звуки шагов. Шлеп, шлеп. В каморке стало светлее – из погреба высунулась рука со свечкой, потом показалась Нина, а за ней – Соня.
– Ну как? – Подскочила Аня.
– Все хорошо, – ответила Нинка. – Только Соня, дурында, вместе с кастрюлей их уронила. Но вроде все нормально, как и раньше.
Нин-зя обвела всех довольным взглядом:
– Мы сегодня опять победим.
4. Охота
Дорогу назад Генка помнил плохо, возможно, потому что шел на автомате, в голове крутились вопросы и сумасшедшие предположения.
Получалось так, что в погребе каким-то образом оказался немецкий солдат или офицер, он погиб там во время войны, когда была оккупация… или позже, когда город освобождали. И вот к этому скелету девчонки зачем-то носят мышей. Или не к скелету? Может, там кот раненый? В смысле, вполне себе живой и современный кот, а не немецкий кот из прошлого… или там машина времени и настоящий, живой «фриц»? «Тьфу, слишком много фантастики для обычного заброшенного дома, это не Кир Булычев, это жизнь, – дал себе мысленного пинка Генка, – и вообще, лучше пока не делать выводов, а просто запоминать всё хорошенько, как будто я камера кинохроники, а обдумать потом… с Витькой».
Они уже почти вышли на улицу, когда Нина остановилась и повернулась к «Лене».
– В следующий раз с тобой пойдем. Тебе надо будет принести кого-нибудь, ну типа мышь, крысу ручную… вряд ли ты поймаешь дикую. Или хомяков, морских свинок. Можешь родителей упросить купить тебе морскую свинку?
Генка, с трудом поспевая за мыслью Нины, покачал головой. Родители у него были класс, но вот с живностью у них был пунктик. Даже рыбок – ни-ни.
– Карманные деньги есть? – Вздохнула Нина нетерпеливо. – Должны быть. Купишь в зоомагазине кого-нибудь. Поняла-то хоть, зачем? Девчонки объяснили?
– Я ей сказала, что… – начала Аня, но Нин-зя резко ее оборвала:
– Я не у тебя спрашивала.
Аня тут же сникла.
– Объяснили… – Медленно, подбирая слова, ответил Генка. – Вы там внизу кого-то кормите. А еще там скелет немца с войны…
Нина фыркнула и ощутимо ткнула Аню в плечо:
– Опять ты со своим Фрицем. Сколько раз говорить? – И посмотрела на Гену серьезным, тяжелым взглядом. – Ты ее не слушай. Немцы тут ни при чём. Он не Фриц, он – Маниту.
– Мани…? – запнулся Генка.
– Древний индейский дух. Ну, как в книжках Фенимора Купера, читала? Великий дух Маниту? Если ему приносить жертвы, он дает победу в любом бою. Но жертвы, само собой, должны быть живые. Пары мышей ему как раз хватает на один бой. Хомяки лучше – тоже пару, чтобы наверняка и быстро. Теперь понятно?
Гена медленно кивнул.
– На следующей неделе твоя очередь. Потому что ты новенькая, и потому что мы носим по очереди, и как раз должна была Тоня идти, но раз она уехала, а ты вместо нее… Короче, поняла? Крысу или пару мышей. Рыбки, кстати, почему-то не подходят.
– А птиц жальче, – добавила Соня. Глаза у нее были красные, будто она много плакала.
– Поняла? – переспросила Нина.
– Поняла. – Ответил Гена.
– И еще одно. Никому ни слова о доме и Маниту, слышишь? Если взрослые узнают… короче, поклянись, что никому не расскажешь про то, что тут было. И вообще про то, что мы сюда ходили.
– Взрослые ничего не узнают, – уцепился Генка за единственный свой шанс обсудить весь этот дурдом с Витькой, за формулировку клятвы, на которую его натолкнула сама Нинка.
– Скажи, «чтоб мне сдохнуть».
– Чтоб мне сдохнуть!
Нина кивнула и полезла на улицу.
А потом был бой.
Назвать это игрой Генка мог бы раньше, но не после того, что видел в заброшенном доме.
Несмотря на все страхи и переживания утра, он словно наполнился энергией. Он бегал так быстро, как никогда в жизни. Крался бесшумно, как пантера.
Нин-зя выдала ему оружие. Он ожидал увидеть пластмассовый пистолет или автомат, но она дала ему лук и стрелы в колчане, сшитом из мешковины. Лук был почти настоящий – крепкий, тугой.
– Это мой лук, я сама делала, – объяснила Нина, перехватив его удивленный взгляд, – не поломай смотри.
– А ты с чем будешь?
– Не пропаду. Так даже удобнее, не надо стрелы экономить.– Нина ухмыльнулась и похлопала по поясу, где висела рогатка.
– А почему… Мы же в казаков-разбойников играем? Я думал, будет пистолет.
Обычно играли с пластмассовым оружием, изображая выстрелы громким «тра-та-та». Счастливчики были обладателями револьверов с пистонами – длинными узкими полосками бумаги, на которую нанесены кружочки «пороха». Боек щелкал по кружку, раздавался хлопок, летели искры, появлялся запах селитры… Были еще пистолеты с пластмассовыми дисками, автоматы, которые стреляли шариками или пульками, но они рано или поздно ломались, переходя в разряд «тра-та-та».
Нина в ответ на вопрос Генки пожала плечами.
– Мы играем в индейцев. А пацаны в кого хотят.
Все произошло быстро, во мгновение ока. Генка прятался в кустах во дворе девчонок, несмотря на то, что Нин-зя, перед тем, как убежать, указала ему совсем другую точку. Он перебрался в кусты, и не углядеть его там мог бы только идиот, либо слепой.
Но Леша стоял прямо напротив него, у качелей, и смотрел, казалось, Генке прямо в лоб… и не видел его!
Генка для пробы шевельнулся. Хрустнул веткой. Кашлянул. Леша развернулся и стал красться в другую сторону, смешно пригибаясь.
«Может, Витька приказал им меня не ловить и делать вид, что не заметили?» – предположил Гена.
Его почти сразу захватил азарт – сначала он думал, что попросту отсидится в кустах где-нибудь и ближе к середине даст себя поймать, но неожиданно обнаружил, что не хотел отсиживаться, не хотел быть пойманным, быть жертвой. Он хотел быть охотником.
Генка выпрыгнул из кустов, удивляясь самому себе и, натянув скрипнувшую тетиву, послал стрелу прямо Леше в спину.
– Убит! – весело крикнул Генка. Леша развернулся с выражением полнейшего удивления на лице. Увидев Гену, он, казалось, удивился еще больше. Опомнившись, он завопил:
– Ленка-коза! Воображала!
Потер спину, куда весьма ощутимо ударил тупой конец стрелы, и досадливо вздохнув, сел на качели.
Только Гена этого уже не видел. Крикнув «Убит!» он тут же развернулся и побежал, а колчан бил ему по спине. Генка несся по двору, приседая за машинами. Издалека выбирал самый короткий или безопасный путь. Нырнул в щель между домами, ловко пробежался по мусору – битым кирпичам и стеклу, остаткам шин, – выскочил с другой стороны.
Как ему показалось, выскочил быстрее, чем мог бы, если бы действительно бежал через щель… но анализировать происходящее у него не было ни времени, ни желания.
Он должен был найти следующего врага.
И убить его.
Игра «Индейцы и ковбои» закончилась быстро полным поражением «ковбоев». Последним «застрелили» Витьку, который быстро бегал и умел резко бросаться в стороны, так что попасть по нему было сложно. Но Нин-зя его нагнала и почти вплотную выпустила камешек из рогатки в спину.
Витя тут же остановился и, не показывая, что ему больно, подошел к Нинке. Он знал, что полагается делать. Быть главным – это не только командовать. Это еще и сдаваться, признавать поражение.
Гена и Лиза всё видели и теперь подошли поближе. Витька опустился перед Ниной на колени. Та заулюлюкала, как заправский индеец, высоко, протяжно и жутковато. Потом схватила Витю за вихор на макушке и дернула, другой рукой проводя линию вокруг головы, будто снимая скальп.
Витька старательно не смотрел на Гену.
Вечером они сидели на балконе, так же, как и за день до того – на полу, прислонившись спинами к стене, в полной тишине. От беготни у Гены в ногах была приятная слабость, мышцы чуть подрагивали.
Наконец Витька прервал молчание:
– Леша сказал, он тебя вообще не видел, пока ты не выскочил.
– Я сам удивился. Я прямо перед ним сидел.
– Ладно, Леша, значит, сам дурак. Рассказывай, ты ходы узнал?
Генка замялся. Как рассказать Вите о заброшенном доме, он не знал. Да и поверит ли друг? Вите пришлось чуть ли не клещами вытаскивать из него подробности их похода в старый дом. Спустя полчаса он подвел итог, и голос его звучал недоверчиво.
– Значит, девчонки никаких ходов не знают, а просто перед игрой ходят в подвал заброшенного дома и бросают туда крыс? И там есть скелет немца с Отечественной?
– Ну, Аня думает, что там немец. Нина говорит, что там Маниту.
– А ты сам как думаешь?
– Не знаю. Я же в самом подвале не был. Девчонки испуганные были… сначала. Но потом, знаешь, бегали как настоящие индейцы, даже Лиза, а она вообще обычно медленно ходит и пугливая. И я… – он запнулся, вспомнил свою странную жажду победы (или крови?) и продолжил: – Я тоже кое-что почувствовал. Будто какие-то силы появились, и видишь, Леша же меня не заметил. Так что я думаю… они кому-то крыс в жертву приносят.
– Ну не Маниту же, – дрогнувшим голосом сказал Витя. – Откуда в нашем городе Маниту? Это же не Америка.
– Да не знаю я.
Они снова замолчали. Потом Витька сказал:
– Да выдумывает Нинка. Пугает. Какой еще Маниту… Но, слышь, Ген… Тебе все равно надо туда пойти, посмотреть. Нин-зя же сказала, что следующая очередь твоя, так?
– Так. Но…
– Ты же разведчик. Вот и нужно разведать до конца… У тебя деньги есть на крыс? Если что, я свои дам. В смысле деньги.
– Есть. – Гена понял, что долг придется исполнить. – Схожу, куплю. Следующая война когда? Завтра?
– Нет, завтра у Лешки секция, а потом у кого-то из девчонок сольфеджо… Так что только в четверг. А со следующей недели школа, так что у нас последний шанс победить. – Витька шумно вздохнул. – Мне кажется, если ты с ними всю неделю будешь гулять, они тебя раскусят. Нин-зя так точно. Может, притворишься, что болеешь?
Генка задумался.
– Я им говорил, что болел… в смысле «болела» предыдущую неделю, так что про второй раз они не поверят.
– Ну, может, тебя к бабушке в деревню отправили. На сенокос или чего там. Придумай что-нибудь, только так, чтобы поверили.
– Придумаю.
Перспектива еще неделю просидеть дома Гену не радовала. Но подводить ребят и особенно Витю он не хотел. Все, что ему нужно – это потерпеть несколько дней, потом купить пару крыс, сходить с Ниной в подвал и выяснить, что там происходит…
– Погоди, – шепотом окликнул Гена Витю. Тот уже скрылся в комнате, но высунулся наружу. – Я придумал. Если Нинка придет расспрашивать, скажи, меня родители наказали, за то, что живность в дом принес.
– А они могут? – с недоверием в голосе спросил Витя. У него-то в комнате жили попугайчики и морские свинки. И еще говорил, что в следующем году щенка обещали. Везучий.
– Могут, – грустно прошептал Гена. – У них пунктик. Скажи, что посадили дома на три дня, заставили внеклассное читать.
– Угу, понял.
Они пожелали друг другу спокойной ночи и разошлись.
Гена спал плохо. Ему снилось что-то, он не помнил точно, но что-то нехорошее. Он просыпался несколько раз в поту, хватал ртом воздух; но только в эту ночь. Следующая была уже спокойней, а всю оставшуюся неделю Гена опять спал нормально.
В понедельник, выждав день на всякий случай, пришла Нин-зя. Мальчишки играли во дворе, крутились на карусели, быстро, так что потом едва стояли на ногах, шатались и хохотали, а потом опять кружились. Гена видел все это с балкона, где сидел в старом кресле и читал – и злился на них немного.
А потом увидел Нину. Она спросила что-то у Вити. Тот ответил, как показалось Гене, презрительно. Можно было догадаться – что «он не обязан следить за каждой дурацкой воображалой у себя во дворе».
Гена сполз в кресло поглубже.
– Пс! Пст! Лена! – послышалось снизу. – Лена!
Гена досадливо втянул воздух сквозь зубы, слез с кресла на пол и на четвереньках прополз в комнату. Натянул «ленину» кофточку и вышел на балкон, будто только что услышал зов.
– Чего? – буркнул Гена.
– Ты чего не выходишь?
– Наказали.
– А чего?
– За то, что животных в дом притащила.
– Тю! – фыркнула Нина. – Прятать не умеешь, что ли? Надолго посадили?
– На три дня.
– Так! – Скомандовала Нина. – Отдай их мне, родителям скажи, что убежали, извинись сто раз, они тебя и простят. И пустят гулять.
Внутри Генкиной груди запищал сигнал тревоги.
– Эм… Не могу выйти. Заперли.
– Тогда засунь их в пакет и на веревке с балкона спусти!
Генка ощутил легкие уколы паники.
– Да не поможет все равно, я же уже наказана, – заторопился он. – И веревки нет.
– Да ну блин же. Но к четвергу точно выпустят? Нам впятером надо.
– Точно, – Гена почувствовал, как облегчение прокатывается сверху вниз, как вода из душа.
– Ладно.
В среду с утра Генка переоделся в Лену и сходил в зоомагазин, купить мышей. Молодой продавщице, которая листала модный журнал, сказал, что для удава. Она спросила только:
– Сама кормишь его? Живьем? Вот выдержка. Я бы не смогла.
И вручила ему двух мышей в маленькой клетке, похожей на мышеловку.
Гена понес их домой – вернее, к Витьке, который согласился подержать их у себя одну ночь. Витя сначала долго отказывался, но потом признался, что может «слишком уж привыкнуть к ним», так, что потом и не расстаться, на что Гена, немного рассердившись (что, он один должен идти на жертвы?), твердо сказал, что у себя-то он точно их держать не сможет.
Шел Гена окольными путями, чтобы никто из девчонок его не мог встретить случайно. Мыши сидели в клетке тихо и сверлили Гену, как ему показалось, ненавидящими взглядами.
5. Война
В четверг утром Гена пришел во двор к девчонкам опять чуть раньше десяти. Но в этот раз на качелях сидела Нина, и будто ждала его. Он заметил, что ноги у нее еще сильнее исцарапаны. «Опять по деревьям лазила?» – подумал он.
– Вот, – показал он мышей. – Я сказала родителям, что нашла девочку, которой отдам.
– Правильно. Ладно, пошли, наши уже там, – только и сказала Нин-зя, как будто прошло не пять дней, а час с последней их встречи.
Заброшенный дом выглядел точно так же, как и в прошлый раз. Обычный старый дом. Гена даже удивился, чего он так боялся раньше? Но как только он оказался по ту сторону забора, и солнце стало светить тусклее, он начал вспоминать.
Лиза, Аня и Соня уже ждали во внутреннем садике с разбитым питьевым фонтанчиком из белого камня, но внутрь не заходили. Мыши в клетке в руках у Гены, словно почуяв неладное, стали бегать туда-сюда и попискивать.
– Вот потому я их и ношу в кастрюлечке, – тихо сказала Соня, подойдя ближе. – Хотя все равно она трясется, противно…
Они прошли, как и в прошлый раз, через прихожую, столовую, кухню и спустились в каморку. И, как и в прошлый раз, Гена почувствовал, что мир за пределами дома поблек, выцвел… почти перестал существовать.
Нин-зя зажгла свечи, и тени на ее лице заплясали, делая его пугающе суровым. Она откинула крышку погреба.
«Погреб, – подумалось Гене, – это когда что-то погребают…».
– Ну что, идем. – Сказала Нина тихо. Но если девчонки понижали голос от страха, у Нины был такой тон, которым люди обычно говорят в музеях. Или в храме. – Не споткнись, смотри под ноги.
Мыши, до этого бегали по клетке, а теперь успокоились и даже, как показалось Гене, заснули. Он начал спускаться вслед за Ниной. Она держала свечу сбоку, чуть приподнимая ее, чтобы «Лене» было видно, куда ступать.
В погребе было сыро. В воздухе висело столько влаги, что одежда Гены, казалось, намокла и потяжелела. Это было странно, потому что дом наверху был весь сухой и ломкий, как ноябрьский лист. А вся вода, получается, стекла сюда? Гена понял, помимо всего прочего, почему в прошлый раз слышал шаги Нины и Сони как шлепанье. Его подошвы сейчас издавали такой же звук – на ступеньках стояла вода. Гена стал считать их – и успел дойти до двадцати, как внезапно понял, что подсчетами, анализом и предположениями попросту старается заглушить страх.