- -
- 100%
- +
Глава 1. Вечер в пятиэтажке
Окна панельной пятиэтажки светили в вечерний сумрак летнего вечера неярким жёлтым светом. В кухне с голубыми панелями и полосатыми самоткаными половиками вели неспешную беседу три не молодые женщины, три вдовы: сестры Устинья и Акулина, да их соседка, жившая этажом ниже, Портнягина Татьяна. Гостья сидела на стуле с высокой деревянной спинкой, прямо, ничуть не сутулясь, складки широкой чёрной юбки опустились почти до пола, строгая тёмная кофта и белый платок, закрывающий лоб – делали её образ почти зловещим. В слабо освещённой кухне, она пристально присмотрелась к Устиньи:
–Надолго вернулась? – в голосе Татьяны прозвучало что-то такое, отчего Устинья явно заволновалась и принялась защищаться:
–А куды ж мне его девать? Сын он мне. Понятно, с ним тяжко, а бросить душа не позволяет. Надысь чёртиков ловил и себе по карманам распихивал. – Она расправила на коленях складки платья и продолжила: – Так и то сказать: коль не Томкин фортель, може Илюшка бы нЕ пил. На какой верхатуре работал! Он же монтажник – высотник! А так, можно сказать, сгубила баба мужика.
Правильные черты лица, голубые глаза, платок, закрывающий ещё не поседевшие русые волосы, а лицо, всё испещрённое морщинами, будто каждый прожитый день оставлял чёрточку, а прошедший год глубокую борозду на душе и на лице. И только статная фигура, которую ни тяжёлый труд, ни время не смогли окончательно уничтожить, напоминала о былой юности и красоте.
Устинья уже много лет жила вместе со своей сестрой Акулиной, вначале в дощатом бараке, потом барак снесли и сёстрам на двоих дали однокомнатную квартиру. Всем полученным жизненным благам обе были несказанно рады. Особенное удовольствие доставлял балкон. «Валхон», как его называла Акулина, использовался для хранения солений и варенья, а также всяких старых вещей, выбросить которые было жаль.
Акулина – маленькая, худенькая, черноволосая женщина в синем шерстяном, хорошо отглаженном платье. Капроновый белый платок аккуратно завязан кончиками назад. Единственную свою дочь она похоронила ещё перед войной, и семья сестры давно стала её семьей.
Квартира соседки Татьяны располагалась под квартирой сестёр. А переселили её туда из того же барака. У Татьяны два сына. Оба Леониды. В документах значится, что рождены Лёньки в один и тот же день и месяц, только с разницей в восемь лет. История старая и тёмная, да и изменить уже ничего нельзя.
Это был один из многих вечеров, которые вдовы коротали вместе. Прошлое вспоминали редко. Чаще обсуждали события минувшего дня. У Устиньи от всего её потомства остались две дочери – Надежда Тихоновна и Елена Тихоновна, да сын Илюшка. О нём и зашёл разговор. Допившийся до белой горячки, жил один в двухкомнатной квартире и, чтоб мужик совсем не погиб, мать находилась при нём. Чего ей это стоило – знает одно материнское сердце.
–Уж говорено, переговорено, поберегла бы себя. А то Илюшенька – свет в окне! Он что – дитё малое беспомощное? И не Томка ему водку в глотку льёт. Про девок и не вспоминаешь! – Акулина присела на край большого деревянного сундука, обитого кованым железом. Когда сундук отмыкали ключом с вензелями, он издавал мелодичный звон.
Темнота, сгущаясь за окном, вползая в кухню, смешивалась со слабым светом лампы, образуя причудливые тени. Постепенно разговор перешёл на стоимость мойвы, потом на соседа Николая.
–Здоровенный детина. Дом – полная чаша. Правда, детей бог не дал. А пьёт не менее мово Илюшки, – вздохнула Устинья.
– Уже неделю не просыхает! – сердито заметила Татьяна.
– Пьёт-то он пьёт, но чтоб где валялся, или при его силе драку устроил – в этом замечен не был, – заступилась за соседа Акулина.
–Вчера сижу на лавочке возле подъезда, смотрю, идёт красавчик, еле ноги переставляет. Опять, говорю, назюзюкался, а он мне: «Не пьют, баба Таня, одни телеграфные столбы. У них чашечки вверх донышками».
В квадрате окна стали проглядывать первые звёзды. А в самом уголке засветился тонкий серп луны. Гул машин, шум шагов, голоса людей на улице постепенно затихли. В вечерней тишине каждая думала о своём. Акулина перебирала в памяти знакомых и соседей. Выходило, чуть не каждый второй к бутылке прикладывался. Вон и бабоньки потянулись туда же. Мысль перебил негромкий стук в дверь. Акулина встала, посмотрелась в зеркало, которое висело прямо над сундуком и было таким старым, что амальгама с обратной стороны местами осыпалась, однако видно было ещё хорошо. Потом проверила, не помялось ли платье, поправила непослушный завиток, выбивающийся из-под платка, и только потом заспешила открывать. Будто ждала очень важного для себя человека. Но в дверях стоял ещё один сосед, в сером вязаном свитере, высокий и русоволосый:
–Фёдоровна, ну… – Не находя слов, он развёл руками.
–Проходи уж.
Устинья и Татьяна, поздоровавшись с вечерним гостем, перешли в комнату. Он же зашёл в кухню и устроился возле стола, где только что сидела Устинья.
Акулина достала яйцо, ложечку, солонку, маленькую рюмку толстого старинного стекла и пол литровую бутылку, плотно заткнутую свернутой газетой. Налила рюмку доверху, поставила перед гостем. Он аккуратно взял яйцо, ложечкой разбил верхний край, слегка подсолил и выпил его. Потом взял рюмку, перелил её содержимое в пустую скорлупку и медленно, как будто это был не крепкий самогон, а всё то же куриное яйцо, проглотил содержимое. Немного посидел, потом сказал, что жена сегодня работает во вторую смену, но он никуда не пойдёт, разве что ещё одну рюмашку пропустит.
«Вроде и не пьяница, но кто ж его знает, задавит мужика этот змей или нет?» – подумала Акулина, молча наливая самогону в ту же рюмку. Достала ещё одно яйцо и всё повторилось. Когда сосед ушёл, женщины вернулись в кухню. Вечер продолжался своим чередом.
–Не было мужика и это не мужик, – определила его качество Татьяна.
–Так где ж на всех хороших наберёшься?!– то ли спросила, то ли ответила Устинья.
–А мой, какой-никакой, лишь бы вернулся! Хучь последние годочки вместе прожить. – Акулина достала трёхлитровую банку самодельного кваса, налила Устинье.
–А тебе чаю навести? – обратилась к Татьяне. Та никогда не пила квас.
–Нет, вечерять домой пойду.
Акулина все-таки налила полстакана. Татьяна отпила глоток и поставила стакан на место.
–Сколько лет прошло, а ты знай своё… Был бы жив, приехал бы или написал. Война-то тридцать лет назад кончилась.
–И сколько ты жила с ним – всего ничего?! Тепереча уж о смерти пора думать, а ты всё туда же: возвернётся, возвернётся!!! – передразнила Устинья сестру. Акулина только плечами пожала:
–У каждого своя жисть. Твоя тоже не сладкая оказалась.
И продолжила уже для Татьяны:
–Перед самой войной Тихон всю свою семью: Устинью и весь их выводок, из наших подмосковных мест привез сюда, в Красноярск. А до этого, покель жили в деревне, ездил он в Москву на заработки. Грамотный был, умом бог не обидел. Приедет оттуда, смастерит Устинье брюхо и опять в Москву. А она с малыми детьми и швец, и жнец, и на дуде игрец. И огород на ней, и дом, и хозяйство, и дети мал мала меньше. Село наше Покровское Ухоловского района Рязанской области хучь от Москвы и недалекО, а бедность тогда образовалась страшная.
–Да ить покель землю наделами делили, сколько человек в семье, столько и паёв, жили не плохо. Кто не ленился, жаловаться было грех. – Вспомнив молодость, Устинья вся подобралась и даже лицо посветлело. – А за Тихона я очень выйти хотела. Из сверстников самый приглядный жених. Грамотный потому как попёнок. Волоса чёрные, вьются. Чего уж там, женщины его вниманием не обходили. А только муж он был мой, и детей его я рожала. Не он – может, нас и никого уж в живых не бЫло. – Она говорила, а сама будто всматривалась куда-то далеко-далеко, в своё прошлое. – Вернулся однажды, да и говорит, что был в таком месте, где хлеба мы все наедимся досыта, работа легче, а в колхозе ждать особо нечего. Что у него на уме было, не знаю, только спешил он очень. Говорил, что в деревне нас оставить не может, потому как погибнем мы без него. Я тогда не особо в его слова вслушивалась, страх брал. Шутка ли, удумал ехать в Сибирь с малыми детьми и старой матерью. Ну и опять же, Кулинка тогда встала на его сторону. – Она посмотрела на сестру и чуть улыбнулась. Лучики морщинок разбежались от глаз.
–Помнишь, как сродная сестра твово Тихона – Мария, хотела ехать вместе с вами? Да была по ту пору замужем. Вот мужик её и отговорил. Куды, говорит, ты с больной-то ногой? – кивнув в сторону Татьяны, Акулина добавила: – Мария ещё в детстве ногу в бане ошпарила, выболела нога и стала тоньше и короче другой. За энто её в деревне Колченожкой прозвали.
–Колчножка-то, Колченожка, а замуж трижды выходила, – вставила Устинья.
–Ну, уж ты напраслину не возводи. Она що ль виновата, что пришлось троих мужей похоронить?
–А её никто и не виноватит. Помнишь, как после войны Илюшка приноровился в женское общежитие захаживать, да Ивану хвалился, какие девки там пригожие, а только суждено им век одиноким куковать? Да и помоложе Колченожки. Так что, хучь и отказывалась она, но всё одно пользовалась своим умением. – Устинья хотела добавить, что привораживала Мария мужиков, но Акулина перебила:
–Всё одно переехала. Пусть и после войны, и вдовая. Да и не только об себе она думала. Приёмыш-то вот вон в какого мужика вымахал.
–Приехала-то вдовой, да недолго вдовой побыла, – усмехнулась Устинья.
–Будет вам. Чего за Марию взялись? Не все же, как вы! Свои мужья – свет в окошке, хоть там давно ночь кромешная. – Татьяна чуть усмехнулась уголками губ, и только во взгляде ничего не изменилось.
–Сама-то на мужиков волком смотришь, а туда же! Ты-то чего столько лет как сыч одна?
–Будет тебе, Устишка, будет! – одёрнула сестру Акулина.
–Ладно. Пора на покой. Закрой за мной. Спокойной ночи. – И Татьяна пошла к выходу. Через тонкую дверь было слышно, как она спустилась на этаж ниже. Щёлкнул дверной замок, и в подъезде всё затихло.
Глава 2. Акулина
В ночной тишине, лёжа на пуховой перине, которая ещё помнила её первую ночь с Тимофеем и делила с ней долгие вдовьи годы, Акулина вспоминала прошлое. В окно всё так же заглядывали звёзды, тихо посапывала уснувшая Устинья. А Акулина, закрыв глаза, мечтала, как раздастся негромкий стук в дверь и вдруг вернётся Тимофей. Она не представляла подробности этого момента, она переживала чувства, почти осязаемо, почти зримо… И сердце сжалось от боли, на мгновенье замерло и застучало часто- часто. Лежать стало невтерпёж.
Она встала, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить сестру, открыла скрипучую дверку шифоньера, достала картонную коробку, наполненную пузырьками с лекарствами, и, привычно выбрав корвалол, пошла на кухню. Постелила возле батареи старую плюшевую жакетку, прилегла на ней, накрывшись шерстяным платком, и закрыла глаза. Исходившее от радиатора тепло постепенно расслабляло, и острая боль ушла, уступив место привычной, с которой Акулина жила уже тридцать лет с того дня, когда получила казённое письмо, что её муж, Тимофей Винокуров, пропал без вести в боях под Москвой.
В годы, на которые пришлась её молодость, рязанские деревни хватили горького до слёз. Акулина была в семье самой младшей, и потому выпало ей лихо с самого детства. А началось лихо с того, что землю стали делить не по едокам, а по душам. Душами признавались только мужчины и мальчики, если в семье рождались дочери, то один отцовский пай не мог всех прокормить, и семья обрекалась на голод. Объясняли это тем, что женщины не в силах обработать землю. Чтоб спастись от голодной смерти, оставалось одно – в Москву, на заработки. Но тут молодое советское государство организовало колхозы, куда добровольно принудительно должны были войти все деревенские жители. Тех, кто был против колхозной жизни, отправляли во всем известные – места не столь отдалённые. Паспорта колхозникам выдавать не полагалось. А без документов – куда податься? Вот и выходило: не привязан, да визжишь.
Подошёл срок Акулине готовить себе приданое: вышитую рубаху, вышитую панёву, передник, самотканый пояс, цветастый платок, душегрейку, полотенца из отбелённого льна, вышитые красными и чёрными нитками по краям и обвязанные кружевами. Всё добро складывали в сундук. Обитый полосками железа в клеточку и раскрашенный в красный и зелёный цвета, сундук издавал мелодичный звон, когда ключ с вензелями отмыкал его.
Весенние работы закончились, но дел хватало и на подворье. На рассвете, с первыми петухами надо было затопить печь, заварить свинье пойло, напоить корову, выгнать её в стадо, сварить семье прокорм на день – обычно кашу или постные щи, потому что мяса от забитой по осени скотины хватало только до половины зимы. Потом надо было натаскать воды для полива огорода и других хозяйственных нужд. Таскали воду на коромысле с реки. Своего колодца не было. И только когда вечерние сумерки спускались на деревню и вернувшееся стадо разбредалось по стойлам, когда струи молока переставали бить в подойник, а куры утихомиривались на насесте, парни и девушки направлялись за околицу.
Там Акулина встретила статного красавца Тимофея. Самые красивые деревенские девушки оказывали ему знаки внимания. Самые завидные семьи были не против такого зятя, хотя все в деревне знали, что Тимофей – сирота и на руках у него младший брат.
Невысокая, тоненькая, как тростинка, голубоглазая, с чистой белой кожей и румянцем во всю щёку, с выбивающимися из-под платка чёрными, слегка вьющимися волосами, Акулина только украдкой поглядывала на Тимофея. Лет ей было ещё мало, да и не шла она ни в какое сравнение со статными, пышногрудыми девушками, семьи которых жили куда в большем достатке. Деревенская молва уже наметила парню невесту. И Акулина бежала вечерами за околицу с замиранием сердца, всякий раз ожидая, что вот сегодня Тимофей пойдёт провожать намеченную деревней избранницу, а там и сватов пошлёт. Только он вечер за вечером уходил с посиделок один и не оказывал особого внимания ни одной из девушек.
Щёки Акулины с каждым днём горели всё сильнее, и тёплый летний вечер не мог остудить жар, который светился в её глазах. Сама того не замечая, она всё чаще и дольше смотрела на Тимофея. Акулина наблюдала веселье старших подруг, и лишь изредка вступала в разговор или подпевала затянутую кем-то песню. А когда все расходились по домам, мечтала, что вот дойдут до её ворот, и все пойдут дальше, а Тимофей останется рядом с ней. От этих мыслей кружилась голова, и Акулина почти не замечала, что творится рядом.
Сумерки становились всё гуще. Темнота растекалась в ветках яблонь у домов, погружая деревню в ночную дрёму. Летние ночи коротки. Встаёт деревенский житель с рассветом и работает до заката. И молодёжь, утомлённая за день, кто парочкой, кто небольшой компанией расходилась по домам.
Акулина встала со ствола старой берёзы, когда-то поваленной ветром, отряхнула подол, проверила, не помялся ли он, пока сидела и, поправив кончики платка на голове, направилась к дому. Пройдя сосем немного, оглянулась, поискала глазами Тимофея и не нашла. В вечерней темноте виднелись только очертания светлых девичьих нарядов. Голосов почти не было слышно. Дневная усталость давала о себе знать, но молодость, всему наперекор, всё же звучала тихим девичьим смехом.
Возле ворот своего дома Акулина остановилась. Девчата и парни один за другим исчезали в ночи. Она повернулась к калитке и скорее почувствовала, чем увидела: кто-то стоит в нескольких шагах от неё.
–Неи пугайся, это я…
Сразу оборвалось и куда-то покатилось сердце. И не то, чтобы она испугалась, а просто мечта неожиданно превратившись в явь, сделала ворота её дома, соседский забор, и всё-всё вокруг неправдашным, ненастоящим. Ей казалось, что это не она, а кто-то другой на её месте. И виделось, и слышалось всё будто бы со стороны.
–Это я, Тимоха. – Парень решил, что она испугалась, не разглядев его в темноте, шагнул вперёд и оказался почти рядом с ней. Если бы Акулина подняла голову, то, наверное, коснулась бы своим лбом его губ. Она чувствовала его дыхание и, кажется слышала, как подол платья, отдуваемый лёгким ветерком, задевает его сапоги… И молчала, молчала секунду, минуту… Не помнит сколько…
–Ты не думай, я не в обиду и не для насмешки.
Стоять так дольше было невозможно, и Тимофей отошёл к воротам. Темнота скрывала выражение его лица и глаз. Но голос… Ноги Акулины совсем онемели. Счастье тёплой волной накрыло её с головой.
–Вставать скоро… – Она зачем-то развязала и снова завязала платок.
–Ладно… Не против, если я завтра при всех подойду и провожу тебя? – Вглядываясь в темень, Тимофей пытался разглядеть её лицо. Тишину летней ночи нарушали лишь куры, устроившиеся на насесте.
–Не согласная, значит? – Его голос дрогнул.
–Нет, я… Я… – От волнения голос Акулины пропал. – Я киваю…
–Что ж, вставать и мне на заре. Тогда до завтра.
Она ещё раз кивнула и прошла мимо Тимофея в калитку.
Говорят, что Бог любит троицу. Так вот эта ночь была первой из трёх самых счастливых в её жизни. Вторая – ночь перед свадьбой. Ожидание счастья. Заботы родительского дома уже позади, а своих ещё нет. И самое большое счастье – ночь после рождения дочери. Когда после всех дневных волнений и болей они с Тимофеем, положив между собой махонький свёрток, старались затаить дыхание, чтобы не разбудить их доченьку. Как коса из трёх прядей, сплелась её жизнь из этих трёх ночей. Сплелась и завязалась в тугой узел. Но в тот летний вечер для Акулины всё только начиналось.
После свадьбы молодые жили у Тимофея. Но родительский дом он решил оставить младшему брату, а для своей семьи построить новый.
Посадили большое поле картошки. Заняли под неё весь надел и огород возле дома. Чтоб урожай был хорошим, под каждый корень во время посадки положили навозу. Всё лето Акулина таскала на коромысле воду, поливала, окучивала – и осенью накопали знатный урожай. Было чем кормить скотину и самим кормиться. Ухоженная и сытая корова давала хороший надой. Молоко почти всё продавали, собирая деньги на приобретение стройматериалов для дома.
Устинья в это время уже имела четверых детей, мал мала меньше. Жила очень голодно и Тимофей, видя, как переживает Акулина, велел ей каждое утро кувшин молока относить сестре.
Прошла зима. Жили дружно. Брат у Тимофея был работящий, старался во всю, зная, что когда молодые построят себе дом, у него останется родительский. Был Тимофей старше Акулины и в первые же недели совместной жизни обсудил с ней, что дитё им пока заводить рано. Вот построят дом, тогда и рОдят. Акулина согласилась, видя тяжёлую, беспросветную жизнь вечно беременной старшей сестры. Однако по молодости лет и тёмному неведению молодой жены Тимофей сам оберегал её, оберегал любя…
Череду воспоминаний прервали шаги в подъезде. Кто-то из припозднившихся соседей возвращался домой.
Акулина посильнее натянула на голову шерстяной платок. Волна непонятного беспокойства пробежала по её телу. Она встала, вернулась в комнату. Устинья дышала тихо, почти бесшумно, подложив под щёку сложенные лодочкой ладони.
Взгляд Акулины упал на кровать: те же подушки, та же перина и одеяло то же. Вещи хранили память тех ночей. Она неслышно подошла к кровати, откинула угол одеяла, разгладила и поправила подушку у стены. Это место Тимофея. Сама она спала с краю, чтобы вставая первой по хозяйству, зря не тревожить мужа. А позднее рядом расположилась люлька их маленькой дочери. Тихо-тихо прилегла на край и накрылась с головой. Ночь за окном текла медленно. Жизнь прошла быстро.
Акулина лежала и всей душой верила (и не было в мире силы, которая могла бы её разуверить), что Тимофей вернётся.
А воспоминания наплывали и наплывали, хотя за все эти годы не было ни одного дня, часа, минуты или секунды, чтобы она его не помнила. Так и жила в вечном ожидании. И кто знает, было это её болью или спасеньем от боли?
Осенью картошку продавать не стали, а, перебрав и просушив, спустили в подпол, рассчитывая весной продать дороже. Так оно и вышло. Ещё и Устинье не одно ведро унесли. На деньги собранные от продажи молока и картошки, закупили необходимый материал и летом начали строительство. Вывели стены, поставили стропила, закрыли крышу. Но досок чтобы настелить пол не хватило, и деньги тоже кончились. Поэтому пол остался земляной. И всё равно Акулина была несказанно счастлива. Оба мечтали, что подкопят денег и достроят свой дом! В это время выяснилось, что Акулина понесла. Свою беременную жену Тимофей старательно оберегал, и всё было нормально. Они планировали, что на будущий год достроят дом и переедут туда жить.
Подошёл срок, и у них родилась дочь. Миновала третья счастливая ночь Акулины. Девочка росла розовощёкой и весёлой. Вот уже и детские волосики можно собрать в небольшие косички и Акулина вплетает в них атласные ленты. Однако человек предполагает, а Бог располагает. Тимофея призвали на срочную службу. Часть их стояла недалеко, и, выспросив разрешение, он изредка, отмахав не одну версту, прибегал в деревню, чтобы помочь Акулине. Нравы в деревне строгие и, чтобы не жить в одном доме с молодым и холостым деверем и не наделать по деревне разговоров, она перешла жить в недостроенный дом.
Непокрытый ли земляной пол виной или так на роду написано, только девочка заболела.
С рассветом Акулина стояла у крыльца правления. Наконец появился председатель.
– Егор Савыч, дите болеет, мне бы подводу, али лошаденку. В райцентр к доктору надо. Помоги, не откажи солдатке.
Председатель снял картуз, почесал голову:
–Ты свою сопливую самодельшену катать по райцентру будешь. А тут в хозяйстве дел невпроворот. Нет подводы и лошади нет.
–Егор Савыч, горит ребёнок, боюсь не сдюжит.
Председатель поднялся на крыльцо правления, глянул сверху на Акулину:
–И не стой над душой. Сказано, нет, значит – нет!
Оставив дочку на Устинью, Акулина сбивая ноги в кровь, пешком бежала в райцентр. Там был медпункт. Условившись, что врач приедет на попутной подводе, не отдыхая, тем же ходом бросилась назад. Врач приехал на следующий день, выписал лекарства. Сказал, что дело серьёзное, и он на днях наведается с какой-нибудь попуткой. Акулина собрала все свои сбережения и вместе с врачом вернулась в райцентр. Купила выписанные лекарства и опять пешком бежала домой. Третий, четвёртый, пятый день… Жар не спадал. Потное, малиновое от высокой температуры личико дочери таяло на глазах. Приехавший врач выписал другие лекарства и сказал, что достать их, наверное, она не сможет. Но Акулина всё-таки купила эти таблетки!
Тимофей получил письмо жены, написанное печатными буквами. Акулина окончила только два класса приходской школы. Жена писала, что дочь болеет, лекарства не помогают: «Как быть? Присоветуй!» И столько было боли в каждой неровной букве, в каждой кривой строчке! Но командир и слушать не стал. Не мужичье это дело с детскими соплями валандаться. Только не было для Тимофея такой мировой проблемы, которая бы стала ему дороже этих двух людей – жены и маленькой дочки. На попутке, на подводе, пешком, добравшись до райцентра, побежал в медпункт. Врач сказал, что теперь как Бог даст.
–Где взяла твоя Акулина таблетки, которые я выписал без всякой надежды, что их можно достать, не знаю…
Не дослушав врача, Тимофей выскочил во двор. Поняв, что надеяться на попутный транспорт не приходится, зашагал по просёлку, прося об одном: «Спаси и помилуй». Еды у него с собой никакой не было, денег тоже и, чувствуя, что шаг его становится всё мельче, Тимофей поднял лицо к небу: «Господи, попутку бы, али подводу…»
Пыльная просёлочная дорога бесконечной лентой уходила к горизонту. Тимофей всё шагал и шагал. И когда добрая половина пути была уже позади, а солнце перевалило за полдень, за спиной послышался скрип деревянных колёс и стук лошадиных копыт об утрамбованный просёлок. Не веря своим ушам, не оглядываясь на приближающиеся звуки, Тимофей посторонился на обочину. Телега, запряжённая тощей клячей, обогнала его и, проехав несколько метров, остановилась.
–Тимоха, що ли?
Тимофей смотрел в знакомое лицо деревенского соседа и не верил своим глазам.
–Садись, що ли!
Мужик поёрзал на подводе, будто стараясь уступить ему место. Тимофей устроился с краю, и конские копыта опять застучали о просёлок. Какое-то время ехали молча.
–Тебя отпустили али как? – к Тимофею повернулось загорелое до черноты, всё изрезанное морщинами, лицо возницы.
–Али как. – Тимофей посмотрел на мужика и вдруг понял, что ничего он у него про своих не спросит. И вообще, ему самое главное успеть добраться, а там он их защитит. Он им поможет. Да, конечно, одна Кулинка, а уж вместе-то они справятся. От чего защитит, с чем справится, до чего добраться – он и сам не знал.
–Я третьего дня из деревни, ну тады у вас по хозяйству Устишка справлялась. Знать, твоя неотлучно при девке. Да, ты особливо не убивайся. Может, ещё обойдётся. Ну, а ежели воля божья, то ваше дело молодое, так что и не будешь знать, куды от энтих детишек деваться.