Жизнь и приключения вдовы вампира

– Кто бы из нашего рода мог достичь таких высот?! Нет, в угоду своим женским чувствам я не откажусь от графа Немирова… если, конечно, с его стороны последует предложение, – не в силах сдержать эмоции, проговорила вслух. Прислушалась к ночной тишине. В кабинете скрипнуло кресло. Значит, батюшка тоже не спит. Она тихонько подошла к дверям кабинета, приоткрыла. С порога негромко окликнула:

– Батюшка?

Аким Евсеич открыл глаза, встал, поправил на плечах тёплый плед, кивнул на кресло:

– Садись. Не спится?

– Батюшка, если граф Немиров сделает предложение, я выйду за него замуж.

– Натальюшка, – Аким Евсеич обнял дочь, поцеловал кудрявую макушку и замер, сам не зная отчего, стараясь запомнить запах её волос – в её детстве они пахли так же – и ощущение её тонкой, хрупкой фигурки, – доченька.

Немного помолчал, беря себя в руки:

– Ну, ты тогда… завтра на обеде у городского головы веди себя так, чтобы повода Алексею Петровичу не давать…

– Я понимаю, батюшка.

Потом они вспомнили, как Аким Евсеич вырывал у неё молочный зуб, привязав за дверную ручку. Как она рыдала, когда увидела, как купленной для супа курице отрубили голову, а он её успокаивал, как… и все воспоминания их были добрыми и тёплыми, такими, будто они на многие годы вперёд пытались согреть друг друга любовью отца и дочери.

Обед у городского головы был роскошным. Блюда подавались одно за другим, искусно приготовленные поваром, которого кто только не пытался сманить у него, но Пётр Алексеевич закрепил за выписанным из Франции поваром уютный домик с условием, что тот перейдёт в собственность повара через пятьдесят лет! На грустный взгляд приезжего француза, не дожидаясь словесной мольбы с его стороны, произнёс:

– Корми так, чтобы эти пятьдесят лет как один обед пролетели.

И бывший француз постепенно обрусел, женился на местной девушке, пошли детишки. И он решил, что жизнь удалась.

Вот теперь на третью перемену блюд принесли утку под рыжиками, а на четвёртую – жареную дичь: куропаток, на гарнир к которым подали соленые лимоны и яблоки, а ещё телячью голову с черносливом и изюмом.

Блюдя фигуру, Натали ела очень мало. И третий час сидения за столом порядком утомил её. Но гости были в восторге. Особенно усердствовал за столом местный стихотворец. Не уставая воспевать оду поданным блюдам, умял тридцать блинчиков с икрой и продолжал менять тарелки. Слуга, стоявший за его спиной, только успевал ставить чистую посуду да подкладывать в неё яства.

Однако сидевший напротив Натали Алексей Петрович, казалось, не замечал времени, он выразительно поглядывал на Натали, а она делала вид, будто занята очередным блюдом.

Десерт был приготовлен в соседней комнате. Сначала мокрый: компоты, холодные кисели со сливками, ягодное суфле, бисквиты и мороженое. Их кушали ложками. Потом сухой: слоёные пироги, зефиры, миндальные печенья. Также десерты были накрыты в бильярдной комнате. Там собирались любители выкурить трубку. Но таковых за столом выискалось мало, поэтому большинство гостей переместились в зал.

Устав сидеть, Натали стояла у колонны, слушала лёгкую музыку, смотрела, как гости поглощали вкуснейшие десерты, и хотела, и боялась только одного – чтобы Алексей Петрович подошёл к ней.

– Простите… я… помешал вам? – и вон он, тут как тут.

– Нет. Нет, нет… Я слушаю музыку.

Глаза их встретились. И Натали, не в силах отвести взгляд, чувствовала, как непрошеные слёзы туманом закрыли лицо Алексея Петровича. Она старалась не моргать, но слёзы всё равно катились по щекам.

– Натали? Что с вами? – растерянный голос Алексея Петровича прозвучал будто издалека.

Очнулась она в кресле. Аким Евсеич держал стакан с водой. Из настежь распахнутого окна лился прохладный воздух.

– Ничего, ничего. Утомилась, милая, – и Аким Евсеич раскланялся с хозяевами. – Простите великодушно. Направимся-ка мы домой.

Оно, конечно, бывало, молодые девицы и дамы падали в обморок, тут ничего необычного, когда тело сжато жёстким корсетом, да и иногда в некоторых ситуациях дамам такой выход был очень даже удобен. Но от Натальи Акимовны… от вдовы вампира никто подобного не ожидал. И хоть взволновал Акима Евсеича непритворный обморок дочери, отчасти он понимал, почему, и даже полагал, что уехать пораньше по уважительной причине – это, наверное, к лучшему. Поскольку граф Немиров ещё предложения не делал, то заранее отказываться от возможного сватовства Алексея Петровича по меньшей мере глупо. Натали же, даже понимая все эти нюансы, с трудом заставляла себя держаться избранной роли.

Местную ресторацию было не узнать. Такое заведение одно-единственное на весь невеликий городок. Поход туда выливался в кругленькие суммы, поэтому бывали там в основном либо приезжие гости, либо местные толстосумы свои сделки увенчивали роскошными ужинами в красивой зале, на белой крахмальной скатерти, да под музыку хоть и местного, но вполне приличного оркестра. А в этот раз ресторан граф Немиров откупил полностью. Ярко сверкали люстры, на столах возвышались изысканные букеты – таких цветов местные отродясь не видывали, их специально доставили, полностью заняв одноместное купе в поезде. На скатерти постелили шёлковые салфетки, посуду хозяин выставил наилучшую. Пуговицы швейцара, начищенные до яркого блеска, стройными рядами красовались на красной ткани мундира. Что творилось на кухне – не высказать. Оказалось, граф привёз с собой своего повара.

От всех этих новостей городок вдруг начал преображаться: дворники надели чистые фартуки и с раннего утра взялись мести улицы. А пожарники, чтобы показать себя с лучшей стороны, возле конюшни не только навоз убрали, но свои упряжки начистили и рядом с пожарным сараем выстроили – пусть, мол, именитые гости видят, что и в Бирючинске пожарная команда не лыком шита!

Когда открываются двери

Глава 25

Казалось, Натали не замечала происходящего, бледная, бесшумным призраком ходила по комнатам.

– Натали, ты хорошо подумала? Я не буду тебя принуждать принять то или другое решение. У меня душа и разум между собой спорят, и я… я сам не знаю, как тут быть. Ведь вместе с графом приехал его дядюшка, а поскольку родителей молодого Немирова в живых нет, то… то это смотрины… можно считать.

– Батюшка, судьба дважды такие двери не открывает. Бог даст, будут у меня дети, у тебя внуки… И их жизнь будет проходить там, – она подняла глаза вверх, – или тут.

Кивнула на окно, за которым дворник выяснял банальную, всем надоевшую истину:

– Токмо что всё собрал, и вот! Нате вам! Чья это лошадь успела насрать? Ездют тут, ездют…

Натали захлопнула оконную створку.

– Да, конечно, бедности такой, как в моём девичестве нас ожидала, мы теперь можем не опасаться. Но я одним глазком подглядела другую жизнь, и если меня туда впустят – войду!

– Но я же вижу, ты сама не своя.

– Если сказать правду, то да, Алексей Петрович очень мне к душе. Да и с вами не хочу расставаться. Но меня одолевают заботы, которые не позволяют душевному смятению взять надо мной верх. Упаси бог сделать неуклюжий первый шаг в те самые двери. А как там надобно? Сказать некому. И от того мне так волнительно.

– А граф Немиров? Тебе с ним жизнь коротать.

– Я жить хочу интересно, красиво, а не коротать долгие годы, хоть в сытости и довольстве.

Впервые за последние годы Аким Евсеич почувствовал себя старомодным, чего-то не понимающим человеком. Он полагал, что дочь будет рыдать и говорить, что любит Алексея Петровича и жизнь с нелюбимым ей не мила, а выходило – бог весть что выходило! В растерянности он поднял с кресла шляпу Натали.

– Вот и кстати. Эта шляпа из бронзового муара с золотым узором ещё в моде? Или я буду выглядеть в ней не комильфо? Откуда мне знать? А знать надобно.

– Натали, это всего лишь шляпа. Конечно, гардероб – это важно, но…

– Милый батюшка, шляпа – это изысканность, элегантность, возможность показать свой стиль и вкус. А от этого, как ты знаешь, зависят мой будущий статус и моя надежда на возможное в будущем высокое положение в обществе.

– Натали… – Аким Евсеич не находил слов.

– Да, конечно, душа моя болит и плачет, но сейчас я очень занята. Мне недосуг страдать и заламывать руки. Я потерплю. Ведь терпела раньше, в бытность супругой Кузьмы Федотыча? – увидев, как дрогнули руки отца, Натали подошла к нему ближе, положила голову на плечо.

– Батюшка, милый батюшка, я очень тебя люблю. Ты ещё устроишь свою судьбу. Например, приедешь ко мне в столицу в гости и встретишь там прекрасную даму…

Родного дядю по отцовской линии графа Немирова Михаила Михайловича величали Михайло Николаевич. Аким Евсеич ожидал увидеть высокого, грузного, с пышными бакенбардами господина, а на входе гостей уважительно встречал лощёный метрдотель, коего никогда прежде никто из местных здесь не видывал, и после громкого объявления имени и титула провожал к племяннику и дяде Немировым.

Рядом с высоким и стройным Михаилом Михайловичем его дядя Михайло Николаевич выглядел щуплым, маленьким подростком. И только бакенбарды были именно такие, как представлял заранее Аким Евсеич.

Натали присела в глубоком реверансе.

– Ну будет, будет вам. Почти все приглашённые уже в сборе. Прошу вас, – и подал Натали руку. Она подняла глаза, и Аким Евсеич увидел в потемневших до глубокой синевы глазах дочери сверкающие бриллианты слёз. Яркий свет люстр переливался и отражался от её глаз, как от драгоценных сапфиров.

– Что вы, милочка, что вы? – в голосе Михайло Николаевича звучала неподдельная растерянность и почти отцовская нежность.

– Простите меня. Быть представленной вам… так волнительно, – почти прошептала Натали. Эта простая бесхитростная фраза, вкупе с искренним взглядом её прекрасных глаз, произвела самое благоприятное впечатление.

Граф Михаил Михайлович через плечо дядюшки выразительно глянул на Акима Евсеича, еле заметно чуть наклонил голову и приподнял вверх левую бровь, давая понять, что оценил момент по достоинству. Затем направился следом за дядюшкой и Натали к столу. Постепенно напряжение первого знакомства спало, и хотя Аким Евсеич всё-таки держался настороже, вечер прошёл к обоюдному удовольствию сторон.

Когда мертвецы приходят помыться

Глава 26

Не прошло и двух дней после посещения ресторации, как Аким Евсеич получил депешу, в которой супруг Марьи Алексеевны, граф Кирилл Романович, просил Акима Евсеича приехать для внесения некоторых уточнений в первоначальный план ремонта, указать которые в письме он не считает возможным. Ехать нужно было безотлагательно, поскольку указывалось, что Кирилл Романович планирует в ближайшее время отъезд.

– Боже милостивый, как я могу в такой важный для моей дочери момент отлучиться? – метался по кабинету Аким Евсеич. – И как могу отказаться от столь доходного дела? Такая свадьба, а всё к тому идёт, немалых денег стоит.

А утром следующего дня нарочной почтой получил небольшое письмецо от Марьи Алексеевны: «Приезжайте срочно. Дело не терпит отлагательства». И прикинув – день туда, день там, день обратно – за трое суток обернётся, Аким Евсеич решился ехать. А ещё через день, когда поезд уносил Акима Евсеича в уездный город, в Бирючинске сразу после полудня разыгрались удивительные события.

Ввиду знатности гостей сам городской голова показывал графу Немирову и его дядюшке места происшествия необъяснимых и пугающих событий. Вначале посетили могилку Кузьмы Федотыча, проехав по мосту, на котором околоточный надзиратель собственными глазами видел и даже окликнул ехавшего в повозке на второй день после своего погребения Кузьму Федотыча.

Жуткую историю выхода вампира из могилы Михаил Михайлович уже однажды слышал на спиритическом сеансе – княгиня Самойлова в подробностях обрисовывала, поэтому откровенно скучал, а дядюшка его и вообще задал откровенно странный вопрос:

– А не скажете ли мне, любезный Пётр Алексеевич, часто ли Наталья Акимовна посещает могилку мужа?

– Так она-то тут при чём? – столь же откровенно удивился Пётр Алексеевич. – Девицей была скромной, тихой. А вот Кузьма Федотыч до неё трёх молодых жён со свету сжил. Только пока не преставился, никто и подумать не мог, отчего здоровые и молодые дамы безвременно на тот свет уходят. Теперь-то очевидно – это дело рук злостного вампира, – убеждал знатных гостей в подлинности происшедших событий городской голова так, что сам почти что верил в эту историю. Да и что тут удивительного?

– Так Наталья Акимовна вроде в городке вдовой вампира числится? – не отставал Михаил Николаевич.

Поскольку сын его всё-таки имел определённые виды на Натали, то распускать подозрительные слухи городской голова не пожелал:

– Вдова-то она, конечно, вдова. Не иначе Бог уберёг от проклятого вампира душу чистую, безвинную, – перекрестился Пётр Алексеевич.

И на всякий случай сообщил, что подтвердить всю эту историю могут несколько человек, подлинных очевидцев. Тут уж и Михаил Михайлович проявил заинтересованность. А Пётр Алексеевич добавил к сказанному:

– Вот, к примеру, истопник. Многое может порассказать. А, кстати, он сейчас должен в церковной лавке находиться, ну той, что возле входа на кладбище, – увидев удивлённый взгляд молодого Немирова, городской голова пояснил: – Обычное дело. Когда приезжают любопытствующие господа, истопник на всякий случай приходит в лавку. Господам интересно, вот вам интересно? А ему доход.

С этого-то всё и началось. Истопник действительно был в лавке и, по своему обыкновению, увидев знатных гостей, принялся рассказывать давно и хорошо обкатанную историю. Голова слушал его в пол-уха, пока не уловил какую-то странность.

– Стой-стой! Это ещё что за чертовщину ты несёшь?!

– Христом богом клянусь! – перекрестился истопник. – Доказательства имеются.

– Какие доказательства? В уме ли ты? Рехнулся, похоже!

Но знатные гости заинтересовались так, что пришлось ехать в ночлежку для бездомных. А там в книге регистрации постояльцев чёрным по белому были записаны фамилия, имя, отчество, дата рождения и дата смерти Кузьмы Федотыча.

– И вот, вот… эти двое иже с ним с кладбища пришедшие, – показывала, ничуть не удивляясь нереальности события, пожилая регистраторша ещё две записи с датами рождения и смерти.

– Водовоза отправляли на кладбище удостовериться. Приехал, всё так и есть в точности – имена и даты на памятниках. А у Кузьмы Федотыча могилка сильно потревожена. Неаккуратно вылезал, однако.

Тут в дверях показалось распаренное дебелое лицо.

– А вот и Марфа подтвердит.

– Да! Да! Так оно и было. От них смердело так, что кто бы сомневался – с кладбища! Ей-богу, с кладбища! И пролежали в гробах не иначе как не по одному году. Тела местами попортились, подгнили малость…

– Тише, будьте добры, – схватился за голову Михаил Михайлович. А Михаил Николаевич смотрел на Марфу так, будто она сама с того света явилась.

– Вы так тараторите, я ничего не разберу.

– Что тут разбирать? Пришли покойнички, помылись, переоделись, а в ночь исчезли. Никто не видел, как и когда. Одно слово – мертвяки! – пожала плечами регистраторша.

– А я-то, я-то – опять вклинилась в разговор Марфа, – халат Кузьмы Федотыча узнала. Правда, теперь он тоже местами истлел, но я помню: как-то, когда он, Кузьма Федотыч, значит, жив был, бельё ему стирала и халат тот на нём собственными глазами видела.

Заметив, что господа вроде решили её перебить, замотала головой:

– Нет-нет! Никак не обозналась. Больно приметный: красный бархатный с золотыми драконами.

Пётр Алексеевич перелистал книгу, записи ровные, аккуратные. Тверёзой рукой писано, никак не спьяну. Быть такого не могло. Но записи-то вот они, есть! Значит и люди… были. Следом другие страдальцы вписаны. Документ официальный, книга регистрации прошнурована, листы пронумерованы, печатью заверена! Так что по документам выходило, что три покойника пришли, помылись и… вернулись на кладбище?

– Бред! – промокнул выступивший на лбу пот городской голова.

Верить во всё это или не верить – это вопрос второй. А сейчас надо было как-то выкрутиться перед знатными гостями. И Пётр Алексеевич взял себя в руки:

– Вот видите, как в наших краях злостный вампир бесчинствует? – озабоченным голосом хозяина города прокомментировал сей факт Пётр Алексеевич. – Есть что приезжим людям показать, чтобы душа в пятки ушла. Где ещё подобное случается? – хорохорился городской голова, а в душу мерзкий осадочек из суеверного страха червём могильным впился.

Старший граф Немиров, несмотря на преклонный возраст, юрким живчиком оббежал ночлежку, остановившись перед обустраивающимися мужиками. Сопровождавшая толпа протиснулась следом через двери. И только Михаил Михайлович явно тяготился этой экскурсией, он лениво шёл следом. А дядюшка его поздоровался с мужиками и спросил, не особо чинясь: что им известно о ночевавших тут покойничках? Рассказывать мужики кинулись наперебой, поскольку ничего более удивительного в жизни не видали. Наконец терпение у Михаила Михайловича лопнуло:

– Дядюшка, милый дядюшка, у нас на сегодня ещё множество дел намечено. Может быть, перенесём более подробную беседу на другой день? – и аккуратно оттеснил Михаила Николаевича к выходу.

По дороге назад граф Михаил Николаевич всё ёрзал на сиденье в карете, будто что-то мешало. И, наконец, не вытерпев, повернувшись к племяннику, высказался:

– Ты доходные дома видел?

– Да, для такого городка… откуда только гости берутся?

– Вот! Вот-вот! Я и то думаю, чего это городской голова взялся убеждать нас, что тут запросто так покойнички с кладбища прийти в ночлежку или ещё куда могут? А он не так прост, как казаться желает! Интересно, кто строительством заправляет? Хваткий, однако, человек должен быть!

– Ну да, едут люди посмотреть на все эти страсти, а местным доход. Но нам-то что за дело? – удивился Михаил Михайлович.

– Нам-то? Да пока никакого. Но, думаю, надо забирать этот чудный бриллиант из этого сумасшедшего дома. А тот факт, что вдова она, не девица… да… нежелателен, конечно. Но прецедент в нашем роду был. Бабка моя, царствие ей небесное, хоть и под венцом до деда не стояла, но отбил он её у… э… очень, очень… высокородного господина. И скрыть этот факт не удалось. Так вот и ты не вздумай прятать прошлое Натальюшки… кхе-кхе… А то найдутся люди, всунут нос, пляши потом под их дудку. Прошлым её поражать общество должно, тогда даже польза будет. Пусть опасаются, как ни крутись: вампир – он есть вампир! Да ещё подлинно из умершего восставший! Кхе-кхе!

Михаил Михайлович с удивлением взглянул на дядю, уж больно по-родственному, по-свойски прозвучало имя Натали. А характер у старшего Немирова был тот ещё! Чем взяла она его? Одному богу известно. Но младший Немиров понял, что одобрение дядюшки получено.

Акима Евсеича у поезда встречала карета графа Сташено-Дагомышского, которая и доставила его прямо во дворец. А там на входе учтивый слуга, забрав у него саквояж, пояснил, что специально для него приготовлена комната и сам Кирилл Романович ожидает его в своём кабинете.

– О-о-о! Аким Евсеич! – граф светился каким-то радостным внутренним светом. – У меня такая новость, которую я пока не сообщаю даже самым близким людям. А вот вам, – граф вытащил большой батистовый платок и промокнул бисеринки пота на лбу, – а вот вам сообщу, – он улыбнулся счастливой и даже немного глупой, как показалось Акиму Евсеичу, улыбкой.

«Что за странная личность? И жаль его, и видеть невыносимо. Раздражает всё: и потный лоб, и огромный платок, и дурацкое лицо счастливчика», – так думал Аким Евсеич, но внешне вежливо раскланялся и пояснил, что у его дочери в эти дни судьба вершится, поэтому он желал бы поскорее покончить с делами и вернуться в Бирючинск.

– Моя жена ждёт ребёнка, – наклонившись к самому уху Акима Евсеича, прошептал граф.

Не удержавшись, Аким Евсеич непроизвольно отстранился, но тут же сделал удивлённый вид:

– Да?

– Да! Да! Мы пока это держим в секрете. Так жена пожелала. Мы даже врача вызывали из Бирючинска, чтобы раньше времени слухов не наделать. И он подтвердил. Ну, понимаете, капризы беременной женщины, но… но я счастлив! Это всё горный воздух и травы! Мне говорили тамошние травницы, что с этих трав даже древние деды отцами становятся! Я не верил! И вот, вот свершилось! – от столь длинной тирады граф задохнулся и сел на диван, хватая воздух ртом как рыба. Аким Евсеич немного подождал, когда он придёт в себя, и спросил:

– Так я-то тут при чём?

– Вы? Вы? Вы включите в ремонтный список переделку одной из комнат в детскую и рядом комнату для кормилицы.

– Укажите – какую?

– Вам потом моя жена укажет. А мне нужно уезжать назад. Видимо, я не долечился. Городской воздух мне вреден. Жену же в таком положении я не могу с собой взять, хоть она и настаивает! Вы понимаете? Я… я… – граф опять задохнулся и вынужден был некоторое время молчать, набираясь сил, – я не могу позволить ей рисковать моим ребёнком. Дорога дальняя, мало ли что?

– Вы, как всегда, правы. Прикажите супруге указать мне нужные комнаты.

– Что вы? Что вы? Прикажите? Я её попрошу… сейчас. Побудьте здесь, – и вышел из кабинета.

Мысли у Акима Евсеича пошли на раскоряку. Как Марья Алексеевна надеялась скрыть срок? Уму непостижимо! Когда ребёнок вместо девяти месяцев родится через шесть? Жуткая мысль обожгла Акима Евсеича, он вспомнил, что бирючинский врач выезжал сюда по приглашению знатной дамы. А кто из местных знает этого доктора? Только Марья Алексеевна! Да и граф подтвердил, что приезжал именно этот врач. Тем более она уже высказывала страшное намерение. Но и это жуткое предположение при таком раскладе приходилось отбросить. Ведь всем известно, когда граф вернулся после лечения, и значит, ранее этого срока Марья Алексеевна не могла понести ребёнка.

– Ах, дорогой, с этим бесчувственным сухарём – нет-нет! Пусть за мной приедет Настасья. Она служит в моём доме, – голос Марьи Алексеевны, капризный до неузнаваемости, её нарочитая игра (или не игра, и она в самом деле считает его сухарём?) неприятно царапнули слух Акима Евсеича.

– Хорошо-хорошо! Но он нам нужен, и… и ремонт на нём. Осторожней, аккуратней… – сюсюкал граф. И так всё это препротивно выглядело для Акима Евсеича, что он поторопился завершить разыгрывающуюся сцену.

– Простите, я невольно услышал ваш разговор, – Аким Евсеич раскланялся перед Марьей Алексеевной. – Вы назовите комнаты. Или укажите их на плане. А Настасью я пришлю за вами к указанному сроку.

На том и порешили. Утром следующего дня карета везла Акима Евсеича на вокзал. И удивительное дело, как только дверь купе закрылась и поезд тронулся, Аким Евсеич испытал такое облегчение, будто тесную обувь с ног сбросил. Не прошло и двадцати минут, как он уснул спокойным сном.

Зато сразу по приезде Федот, третий год находившийся у Акима Евсеича в услужении, дождавшись, пока хозяин устроится на сиденьи, крякнув для порядка, начал издалека:

– Дозвольте спросить, Аким Евсеич…

– Давай, Федот, не тяни.

– А ежели в ночлежке в книге чья фамилия записана, значится, тот человек там точно побывал?

– Федот, что за околесицу несёшь? Регистрируют каждого, кто остался ночевать, по имени-отчеству и дате рождения. Тебе-то зачем? Вроде отдельной каморкой обеспечен.

– Я-то благодарствую. Каморка тёплая, с лежаком. Не то что в сырой земле обретаться, – Федот заёрзал на облучке и даже оглянулся на Акима Евсеича.

– Никак помирать собрался? – улыбнулся Аким Евсеич. – Лучше бы за дорогой следил. А дурь из головы повыкинул.

– Так тут такое дело, выходит… – и, набравшись решимости, продолжил: – Зятёк ваш Кузьма Федотыч и двое его суседей кладбищенских пришли в ночлежку, помылись, переоделись, а Кузьма Федотыч даже свой любимый халат сдал сначала в стирку, а потом рукой махнул да и велел сжечь.

Аким Евсеич поначалу своим ушам не поверил:

– Ты с утра к бутылочке, случаем, не прикладывался?

– Бог с вами, Аким Евсеич, непьющий я вовсе.

– Так что ж несёшь такое непотребство?

– Не верите, так граф Немиров и его дядюшка собственными глазами убедились.

Дыхание у Акима Евсеича перехватило, и он еле выговорил:

– Это каким же образом?

– Обныкновенно. По первОй – истопник рассказал, да хоть бы и кто другой мог. Весь город знает. А как энти господа про такие чудеса услыхали, тоже не поверили. Направились в ночлежку, чтобы убедиться.

– Боже милостивый! – схватился за голову Аким Евсеич.

– А там Кузьма Федотыч вкупе с двумя дружками, тоже мертвяками, в книге записаны. И Марфа подтвердила, что будто бы самолично узнала Кузьму Федотыча.

– Какая ещё Марфа?! – подскочил на месте Аким Евсеич.

– Та самая, которая в бытность Кузьмы Федотыча среди живых бельё ему стирать нанималась. Вот она-то сразу как увидала, так и узнала. А потом и водовоз подтвердил!

– Он-то каким боком?