Уголовно-правовое воздействие: понятие, объект, механизм, классификация

Весьма неоднозначно в уголовно-правовой литературе решается вопрос об отсрочке отбывания наказания беременным женщинам или женщинам, имеющим малолетних детей. Данный институт уголовного права весьма часто рассматривается как одна из мер уголовно-правового воздействия85. Для решения этой проблемы необходимо определиться с сущностным признаком отсрочки отбывания наказания и ее правовым содержанием.

Отсрочка применения наказания предполагает, что исполнение меры воздействия откладывается на определенный срок в связи с невозможностью или нецелесообразностью немедленного исполнения приговора. Справедливо замечено, что назначение отсрочки отбывания наказания беременным женщинам или женщинам, имеющим малолетних детей, состоит в том, чтобы женщина могла нормально родить, вскормить, вырастить и воспитать ребенка. Основанием применения института является наличие у осужденной беременности или малолетнего ребенка86. Совершение общественно опасного деяния и назначение наказания служат предпосылками, значимыми юридическими фактами реализации нормы об отсрочке. Непосредственным же основанием отсрочки выступает факт наличия беременности или малолетнего ребенка.

Правовое содержание данного института не позволяет говорить о наложении на осужденную дополнительных правоограничений, обусловленных совершением общественно опасного деяния. Забота и воспитание ребенка – общая конституционная правообязанность каждого из родителей. По своей юридической природе отсрочка, предоставляемая беременным женщинам и женщинам, имеющим малолетних детей, является условным освобождением от реального отбывания назначенного судом наказания.

В то же время женщина, получившая отсрочку отбывания наказания, считается судимой в течение всего периода отсрочки87, испытывая правоограничения в свободе передвижения, подчиняясь контролю со стороны специализированного государственного органа за своим поведением и соблюдением условий предоставления отсрочки. Судимость является следствием назначения наказания и предоставления отсрочки от его отбывания под определенным условием. Во всех остальных случаях освобождения от наказания судимость не входит в содержание второй формы уголовно-правового воздействия, поскольку в соответствии с ч. 2 ст. 86 УК РФ лицо, освобожденное от наказания, считается несудимым.

По истечении срока давности исполнения обвинительного приговора суда уголовно-правовое воздействие в отношении женщины, получившей отсрочку, прекращается. При отмене (ч. 2 ст. 82 УК РФ) либо окончании срока отсрочки (если не истекли сроки давности) – может продолжать реализовываться по первой форме уголовно-правового принуждения.

Таким образом, вторая форма воздействия имеет место в случаях исполнения принудительных мер воспитательного воздействия и медицинского характера при освобождении лица от наказания либо при реализации судимости в период отсрочки от отбывания наказания.

Основу третьей формы уголовно-правового воздействия образует условное осуждение, сочетаемое с содержанием судимости и дополнительными наказаниями.

Относительно правовой природы условного осуждения не сформировано единого мнения. УК РФ не дает ответа на данный вопрос. Законодатель не совсем удачно раскрывает понятие условного осуждения через процедурные особенности его назначения (ст. 73). Нелогичным является и расположение данного института в главе 10 Кодекса «Назначение наказания». По замечанию Т.В. Кленовой, место расположения нормы об условном осуждении в УК РФ говорит об официально воспринятой концепции определения его как особого порядка назначения наказания88.

Большинство авторов признают сущностью условного осуждения условное освобождение от отбывания назначенного наказания. В этом случае условное осуждение соотносится с совершенным деянием через посредство наказания. Так, С. И. Курганов полагает, что условное осуждение представляет собой один из видов освобождения от наказания, основанием которого является не преступное деяние, а установленные судом обстоятельства нецелесообразности реального отбывания кары89.

Утверждается не только приоритетность названного «сущностного» свойства условного осуждения, но и невозможность его сочетания с иными функциональными признаками.

Э. А. Казарян в категоричной форме заявляет, что «условное осуждение не может быть «уголовно-правовой мерой общественной безопасности» по определению… при условном осуждении назначается наказание, а не иная мера уголовно-правового характера»90.

Сложившаяся тенденция понимания условного осуждения представляется односторонней.

Во-первых, не соответствующим закону является определение фактического основания условного осуждения. Часть 2 ст. 73 УК РФ к таким обстоятельствам в числе прочих относит характер и степень общественной опасности деяния. Совершение преступления выступает первичным юридическим фактом, допускающим возможность прочих необходимых условий.

Во-вторых, признание условного осуждения одним из видов освобождения от назначенного наказания вовсе не исключает возможности рассматривать его в качестве одной из мер, выражающих реакцию государства на совершение общественно опасного деяния. Более того, узкая интерпретация института условного осуждения и постановка его в столь жесткую зависимость от назначенного судом наказания серьезно упрощает функциональное значение института.

Условное осуждение выступает мерой воздействия, альтернативной наказанию, связанной с назначением последнего, но относительно самостоятельной от него.

В-третьих, освобождение – разовая акция, в то время как условное осуждение представляет собой процесс, продолжающийся в течение испытательного срока, выступающего количественным параметром правового содержания воздействия. Испытательный срок по условному осуждению выполняет две функции. Сам по себе он не несет правовых ограничений, однако служит пределом накладываемых на условно осужденного ограничений в связи с его испытанием и определяет продолжительность действия правоограничений, обусловленных судимостью.

Само терминологическое сочетание «испытательный срок» предполагает оказание определенного влияния. Продолжительность такого срока – важная составляющая определения правоограничительности этой меры. Думается, что законодательные критерии его установления регламентированы не совсем удачно. Длительность испытания зависит от срока назначенного наказания. Имеет место опосредованная связь с основанием уголовно-правового воздействия – общественно опасным деянием – через наказание, не применяемое под условием. Уместным было бы устранить такую зависимость.

В-четвертых, рассматривая условное осуждение лишь как вид освобождения от назначенного наказания, не представляется возможным обосновать целесообразность наложения составляющих его правоограничений, поскольку не все правовые последствия условного осуждения охватываются освобождением от наказания. Наличие открытого перечня правоограничений (ч. 5 ст. 73 УК РФ), предъявляемых к виновному, позволяет рассматривать условное осуждение как самостоятельную меру государственного принуждения и уголовно-правового воздействия, обладающую индивидуально-определенным качественным содержанием.

Перечень таких правоограничений в законе является открытым. Отсюда в научной литературе круг возможных к наложению обязанностей принято подразделять на две группы: определенные в законе и назначаемые по усмотрению суда91.

К первой группе принадлежат обязанности не менять постоянного места жительства, работы, учебы без уведомления специализированного государственного органа, осуществляющего исправление осужденного, не посещать определенные места, пройти курс лечения от алкоголизма, наркомании, токсикомании или венерического заболевания, оказывать материальную поддержку семье.

Деление обязанностей на две обозначенные группы весьма условно и отражает степень нормативно-правового закрепления. По своему правовому качеству накладываемые ограничения не должны каким-либо образом различаться. По справедливому замечанию И. А. Тарханова, «любой примерный перечень допускает использование и других мер, однако норма функционально ориентирует правоприменителя на допустимость назначения судом иных (прямо не предусмотренных законом), но однородных по характеру, сходных по направленности обязанностей»92.

Контраргументами противников признания условного осуждения мерой уголовно-правового характера являются указания на необязательность таких ограничений и отсутствие в них уголовно-правового характера, охватываемого содержанием уголовной ответственности (Э. А. Казарян)93.

С первым нельзя не согласиться. Действительно, согласно ч. 5 ст. 73 УК РФ возложение на виновного исполнения определенных обязанностей является правом суда. При этом научно-практический комментарий отмечает целесообразность установления хотя бы одного условия испытания в отношении каждого условно осужденного94. Ученые же предлагают внести изменения в уголовный закон, устанавливающие испытание условно осужденного как обязательное либо как полномочия суда по последующему их назначению95. Сам Э. А. Казарян пишет, что ситуация, когда на осужденного вообще не будет возложено каких-либо обязанностей, фактически лишает орган, осуществляющий контроль за его поведением, реальных критериев оценки исправления субъекта96.

Заметим, что уголовно-исполнительное законодательство предусматривает обязательное во всех случаях ограничение условно осужденного в правах на свободу передвижения, организацию своего времени. Согласно ст. 188 УИК РФ осужденный обязан отчитываться перед уголовно-исполнительными инспекциями и командованием воинских частей о своем поведении и являться по вызову в уголовно-исполнительную инспекцию. Однако представляется ошибочным относить такие ограничения к содержанию условного осуждения. Думается, в этом случае имеет место конкретизация содержания судимости. Согласно п. «а» ч. 2 ст. 86 УК РФ на время испытательного срока на осужденного накладываются ограничения, обусловленные судимостью.

Второй контраргумент, что перечисленные в ст. 73 УК РФ обязанности не носят уголовно-правового характера, представляется необоснованным. Автор не поясняет, из чего следует этот вывод. В своей совокупности налагаемые на условно осужденного ограничения отвечают как первичному (сущностному), так и вторичным (формальным) качествам уголовно-правового воздействия. Они применяются к лицу, совершившему общественно опасное деяние, закреплены уголовным законом, обеспечены силой государственного принуждения, в той или иной степени ограничивают права и свободы лица.

Весьма оригинально понимание условного осуждения А. С. Пунигова. Он представляет данный институт в качестве сложной правовой конструкции, выражающей взаимодействие наказания и альтернативного ему средства – испытания. Наиболее оптимальной модернизацией института условного осуждения, на взгляд автора, является разделение условно назначенного наказания и испытания97.

Думается, что в этом нет необходимости. Данное предложение обусловлено процедурным аспектом, который не является исключительным предметом уголовно-правового регулирования. Нет оснований усматривать в условном осуждении сочетания двух мер воздействия. С правовой точки зрения его содержание образуют лишь правоограничения, составляющие альтернативу наказанию. Фактически карательное воздействие не имеет места. Лишь в случае отмены условного осуждения воздействие может продолжать реализовываться по первой форме. Думается, что наложение наказания, не подлежащего применению под условием, в правовом аспекте может быть оценено как превентивное действие уголовного закона, не более того.

Исходя из анализа основания и правового содержания условного осуждения, можно заключить, что оно выступает индивидуальной, исключительно определенной мерой выражения реакции на совершение общественно опасного деяния.

Специфика третьей формы воздействия состоит в возможности, наряду с условным осуждением к одному из основных видов наказания, реального исполнения дополнительного наказания. «В подобных случаях имеет место одно осуждение, порождающее два вида уголовной ответственности»98 или две формы уголовно-правового воздействия. Относительно необходимости в уголовном законе нормы (ч. 4 ст. 73), допускающей такую практику, высказываются противоположные точки зрения.

В. А. Ломако отмечает ряд положительных последствий реализации такого воздействия: дополнительное наказание устранит условия, способствующие совершению преступлений, повысит эффективность самого условного осуждения, заставит виновного и окружающих с большим уважением относиться к данной мере99. Весьма схожую мотивировку дает Э. В. Лядов100.

А. Э. Казарян, напротив, полагает, что при условном осуждении дополнительное, как и основное, наказание не может быть исполнено реально. На его взгляд, это нарушает соотношение основного и дополнительного видов наказания, возникает «противоречие между необходимостью реального исполнения дополнительного наказания, которое по определению не может быть строже основного, и признанной судом возможностью достижения целей наказания без реального отбывания основного наказания»101.

Наиболее обоснованной видится точка зрения первой группы авторов. Думается, что описываемое противоречие в соотношении дополнительного и основного наказаний преувеличено. Напротив, имеет место дифференцированный подход к определению содержания воздействия, отвечающий уголовно-правовому принципу справедливости.

Четвертая форма выражения государственной реакции на совершение общественно опасного деяния имеет место при освобождении несовершеннолетнего (а в исключительных случаях и лица в возрасте от восемнадцати до двадцати лет) от уголовной ответственности с назначением ему принудительных мер воспитательного воздействия (ч. 1 ст. 90, ст. 96 УК РФ).

Законодатель относит к таковым предупреждение, передачу под надзор родителей, лиц, их заменяющих, либо специализированного государственного органа, возложение обязанности загладить причиненный вред, ограничение досуга и установление особых требований к поведению несовершеннолетнего, а также помещение в специальное учебно-воспитательное учреждение закрытого типа органа управления образованием (ч. 2 ст. 90, ч. 2 ст. 92 УК РФ).

В научной литературе сложились две противоположные тенденции по вопросу о природе названных правовых средств.

Ряд криминалистов не склонны усматривать в их содержании наличие государственного принуждения.

По И. Э. Звечаровскому уголовно-правовой статус несовершеннолетнего изменяется вследствие применения не принудительных мер воспитательного воздействия, а предшествующих актов освобождения от уголовной ответственности или от наказания102.

Несмотря на спорную мотивировку, необходимо признать, что в своей сути подобные высказывания справедливы. Не все из предлагаемых в ч. 2 ст. 90 УК РФ варианты воздействия обладают правоограничивающими возможностями.

Е. В. Поводова справедливо отмечает, что принудительным содержанием не наполнены предупреждение и передача под надзор родителей (лиц, их заменяющих). Суть предупреждения сводится к разъяснению последствий совершенного преступления, лицо не несет никаких дополнительных обязанностей и убеждается в том, что может безнаказанно уклоняться от исполнения имеющихся. И если первая мера, на ее взгляд, при изменении законодательного определения посредством придания принуждению условного статуса и значения усиления последующего воздействия способна стать выражением государственного принуждения, то вторая не имеет под собой правового основания и не может обеспечиваться правовыми средствами. Воспитание и забота о детях – равное право и обязанность родителей, которые в случае совершения общественно опасного деяния явно выполнялись неэффективно103.

Представляется, что в остальных случаях принудительные меры воспитательного воздействия сопряжены с определенными правовыми ограничениями и возложением дополнительных обязанностей. При их исполнении несовершеннолетний может ограничиваться в свободе передвижения, общения, праве определения места пребывания, рода занятий, организации досуга, труда и проч.

На взгляд А. С. Пунигова, правовые способы воздействия в отношении несовершеннолетних не отличаются особым разнообразием и сводятся к аналогичным по характеру обременениям. В связи с этим автор предлагает объединить их в рамках одной меры – передачи под надзор специализированного государственного органа, возложив на последний полномочия по избранию ограничений в каждом конкретном случае104.

Подобные рекомендации не могут быть оценены положительно. Во-первых, их реализация приведет к дублированию условного осуждения. При этом за счет широких полномочий несудебных органов общая мера будет являться менее строгой в сравнении с реформированным специальным средством. Во-вторых, они не отвечают задачам создания ювенальной юстиции, которая, напротив, предполагает развитие видового разнообразия специальных мер воздействия и усиление их различий в характере и продолжительности элементарного содержания.

Другая тенденция связана с разграничением карательных и некарательных правоограничений. А. С. Пунигов отмечает, что помещение несовершеннолетнего в специальное учебно-воспитательное учреждение по своему содержанию имеет больше сходства с наказанием, чем с иными мерами в силу остроты своего ограничительного проявления. На его взгляд, уместно исключить данное средство из перечня принудительных мер воспитательного воздействия и дополнить систему наказаний специальным видом лишения свободы105.

Оценивая это предложение, можно заметить, что даже при неизменности содержания данной меры пострадают интересы несовершеннолетнего преступника. Учитывая, что наказание во всех случаях сопровождается судимостью, совокупное правоограничение будет значительно строже вследствие формального изменения статуса данной меры.

Наиболее обоснованным представляется противоположный вариант: сужение режимных требований деятельности специальных учреждений, а также корректировка целей и условий применения этой меры. Думается, она может быть реформирована из наиболее строгой в меру особого влияния в отношении несовершеннолетнего, находящегося в неблагоприятной социальной обстановке, выступающей криминогенным фактором его поведения.

Последняя, пятая форма состоит в применении уголовно-правового воздействия к «страдающим психическими расстройствами лицам, совершившим общественно опасное деяние, и заключающееся в психиатрическом лечении этих лиц»106.

На взгляд многих авторов, принудительные меры медицинского характера не являются иными мерами уголовно-правового воздействия в силу специфики своего субъекта, оснований применения и содержания. Так, по С. Г. Келиной, отнесение законодателем их к иным мерам не совсем обоснованно. Автор считает, что из них таковыми могут быть признаны только меры, применяемые наряду с наказанием к лицам, виновным в совершении преступления и страдающим психическими расстройствами, не исключающими вменяемости107.

Данная точка зрения не только сужает предмет уголовно-правового регулирования, но и искусственно разделяет меры медицинского характера на две группы, которым приписываются не просто формальные, а существенные отличия – разность правовой природы.

Особенностью данных мер воздействия следует признать фактические обстоятельства, обуславливающие их применение. Объединяет принудительное лечение с другими уголовно-правовыми мерами инициирующее их общественно опасное деяние. Исключительность проявляется во втором необходимом для оказания такого рода воздействия основании – наличии психического заболевания, исключающего (снижающего) возможность лица осознавать общественную опасность своих действий и (или) руководить ими.

Следует заметить, что время возникновения первого и второго оснований реализации воздействия имеет большое значение для правовых последствий реализации принудительных мер медицинского характера. Излечение лица, у которого психическое расстройство наступило после совершения преступления, в пределах сроков давности может привести к существенному изменению содержания уголовно-правового воздействия. Согласно ч. 4 ст. 81 УК РФ такие лица подлежат уголовной ответственности и наказанию, т. е. могут претерпевать правоограничения, составляющие первую из вышеперечисленных форм.

Аналогично сущностному критерию воздействия содержательный критерий принудительного лечения носит сложный состав. В нем необходимо выделять медицинский и правовой аспекты. Одна из основных причин отрицания уголовно-правовой природы принудительных мер медицинского характера заключается в преимущественном рассмотрении медицинского и слабой изученности правового аспектов. В специальной литературе либо вообще не указывается на то, что они влекут ограничение лица в правах и свободах, либо данное обстоятельство замечается вскользь108.

Познание медицинского содержания принудительного лечения в рамках уголовного права необходимо для уяснения конкретизированного содержания принуждения, способного обеспечить реализацию определенных медицинских мероприятий. Данное обстоятельство должно определять глубину и достаточность такого познания.

Право при реализации воздействия по пятой форме выполняет прикладную роль. Государственное принуждение направлено в данном случае на обеспечение излечения лиц (улучшение их психического состояния) и предупреждение совершения новых общественно опасных деяний. Соблюдение врачебных рекомендаций, режима, лечебных, диагностических и реабилитационных мероприятий является обязательным.

Обеспечение их выполнения осуществляется как медицинским персоналом, так и сотрудниками органов внутренних дел. Специальная превенция достигается, помимо указанных средств, изоляцией лица в психиатрическом стационаре. Как следствие, исполнение принудительных мер медицинского характера неизбежно ограничивает свободу лица и его личную неприкосновенность109.

Следует согласиться с мнением ряда авторов, высказывающихся о необходимости возвращения в УК РФ принудительного лечения алкоголиков и наркоманов. Принуждение к лечению от алкоголизма и наркомании в настоящее время возможно при наложении судом соответствующей обязанности на условно осужденного по ч. 5 ст. 73 УК РФ110. Прохождение обследования у нарколога, а при необходимости курс лечения от наркомании либо алкоголизма рекомендуется назначать в рамках принудительной меры воспитательного воздействия в виде ограничения досуга и установления особых требований к несовершеннолетнему при совершении преступления в связи с употреблением наркотических средств либо спиртных напитков111. Сложившаяся ситуация не вызывает поддержки.

Думается, статус самостоятельной меры, способной выступать дополнением всех форм принуждения, будет иметь большую практическую значимость. Кроме того, возложение контроля за исполнением данной обязанности на уголовно-исполнительные инспекции нецелесообразно. Последние не обладают необходимыми ресурсами для оценки динамики заболевания и эффективной реализации лечения, чему способствует созданный законом порядок его продления, изменения и прекращения (ст. 102 УК РФ).

Особый статус конфискации позволяет дополнять содержание первых трех обозначенных выше форм принудительным безвозмездным обращением по решению суда в собственность государства указанного законом имущества. Законодатель разрешил первоначальную дискуссию по вопросу о правоприменительном акте, выступающем основой применения данного средства, указанием на реализующий его обвинительный приговор суда (ч. 1 ст. 1041 УК РФ).

Вызывает поддержку новое определение правового статуса этого института. Анализ фактических и юридических оснований конфискации позволяет усматривать тождество с мерами уголовно-правового воздействия и массу различий с мерами уголовно-процессуального принуждения. Цели последних, а именно обеспечение установленного порядка уголовного судопроизводства, надлежащего исполнения приговора (ч. 1 ст. 111 УПК РФ), не соответствуют назначению рассматриваемого средства.

Качественное преобразование содержания данной меры исключает интерпретацию воздействия как карательного, так как изымается не все (часть) имущество виновного, а только незаконно приобретенное или незаконно используемое.

Неоднородный характер подлежащего конфискации имущества позволяет выделить три варианта правового воздействия, различающегося по содержанию лишений (ограничений).

Во-первых, лишение лица имущества, полученного в результате совершения преступлений, и доходов от его использования, включая то, во что это имущество и доходы были превращены или преобразованы (п. «а», «б» ч. 1 ст. 1041 УК РФ). В данном случае производится изъятие из незаконного владения, что фактически означает приведение виновного в прежнее имущественное положение, которое у него было до совершения преступления. Имеет место так называемое обратное восстановление, или реституция112.

Некоторые авторы отмечают, что при конфискации имущества, полученного в результате преступления, не могут быть реализованы какие-либо правоограничения, поскольку у лица отсутствует право на него113. Отчасти с таким утверждением можно согласиться. Действительно, в этом случае в социально-правовом отношении изъятие имущества естественно, однако оно зачастую нежелательно для недобросовестного приобретателя, фактически осуществляющего права владения, пользования и распоряжения.