Осовец. Книга 5: Химическая атака

— Слушай, земляк, — обратился молодой стрелок к соседу, разрывая на полосы свою единственную запасную рубаху. — Ты понял, к чему это?

— Не понял, — честно ответил тот. — Но капитан Львов дурного не прикажет. Я его ещё под Лодзью помню. Он людей зря не гонял.

— Да я не против. Но тряпки? Вода? Мы что, мокрыми тряпками немцев закидаем?

Сосед пожал плечами. Потом вдруг посерьёзнел, опустил голос:

— Ты слышал, что разведчики докладывали? Баллоны у них там. Баллоны с газом.

— С каким газом?

— А чёрт его знает. Но раз капитан велел тряпки мочить — значит, от этого газа тряпки спасают. Или хотя бы пытаются.

Молодой стрелок замолчал. Потом молча разорвал рубаху на четыре полосы вместо двух.

Ли Цзи стала его главным консультантом и организатором с медицинской стороны.

Пока Кирилл метался между мастерскими, проверял ёмкости и материл нерадивых, она сидела в углу каземата на перевёрнутом ящике и строчила инструкции. Её почерк, обычно идеальный — каллиграфический, как у китайских учёных, — сейчас сделался торопливым, угловатым, почти нечитаемым.

Но санитары разбирали эти листки, как священное писание.

«Признаки отравления: кашель, жжение в глазах, головокружение. При тяжёлой форме — синюшность губ, пена изо рта.»

«Повязка: два слоя марли или тонкой ткани. Пропитать раствором. Накладывать немедленно при первых признаках.»

«Состав раствора: на литр воды — две столовые ложки питьевой соды. Если соды нет — гипосульфит. Если нет ничего — моча. Не стесняться.»

Последняя фраза была написана крупно, подчёркнута дважды, и рядом стояло восклицание. Ли Цзи не брезговала. Она знала: в окопах стесняться некогда. И умирать — тоже.

Она лично обошла все мастерские.

Её тихий, но властный голос, в котором не было и следа той хрупкой китаянки, какой её знали по лазарету, прорезал гул недоумения и усталости.

— Слушайте меня внимательно! — говорила она, останавливаясь посреди группы солдат, разрывающих ткань. — Повязка должна быть мокрой. Сухая — бесполезна. Пропитывать заново каждые полчаса. Раствор простой: сода и вода. Две ложки на литр.

— А если воды нет, барышня? — спросил кто-то из сапёров, с хитринкой в глазах.

Ли Цзи посмотрела на него в упор. Без тени смущения, без намёка на девичью стыдливость.

— Если нет воды — используйте мочу. Это важно. Лучше моча, чем сухая тряпка.

Сапёр поперхнулся смешком. Кто-то хмыкнул. Но смех быстро затих, потому что в глазах у этой маленькой женщины была такая серьёзность, что шутки казались кощунством.

— Поняли? — переспросила она.

— Поняли, барышня, — ответил за всех пожилой фельдфебель. — До мочи дойдёт — не постесняемся. Не впервой.

Ли Цзи кивнула и пошла дальше.

Параллельно она проводила ускоренные «курсы» для санитаров и офицеров.

В тесной землянке, где пахло сыростью и махоркой, собралось человек двадцать. Санитары с красными от бессонницы глазами, ротные командиры в мятых кителях, несколько вольноопределяющихся с карандашами наготове.

Ли Цзи стояла перед ними, держа в руке повязку, свёрнутую в плотный рулон.

— Смотрите сюда, — начала она без предисловий. — Фосген — газ тяжёлый. Он стелется по земле. Если вы увидели туман, который клубится ниже пояса — не ждите, пока он поднимется к лицу. Бегите вверх. На бруствер, на насыпь, на деревья. Всё, что выше, — лучше, чем в траншее.

Она развернула повязку.

— При первых признаках — резь в глазах, першение в горле, кашель — накладывайте повязку. Немедленно. Не дожидайтесь, пока человек упадёт. Если упал — тащите. За шиворот, за руки, волоком. Любое промедление — смерть.

— А если он уже задыхается? — спросил молодой санитар, бледный, с дрожащими губами.

Ли Цзи посмотрела на него. В её взгляде не было жалости — только ледяная, профессиональная правда.

— Если задыхается — кладите на левый бок. Голову приподнимите. Не давайте пить. Не пытайтесь вызвать рвоту. И не оставляйте одного. Человек с отёком лёгких тонет в собственной слизи. Ему страшно. Будьте рядом.

— А лекарства? — спросил кто-то из офицеров.

— Лекарств нет, — ответила Ли Цзи так же спокойно, как если бы сообщила погоду. — Есть только кислород. Но у нас его тоже нет. Поэтому ваша задача — не лечить. Ваша задача — облегчить. И отсрочить. Пока лёгкие ещё работают.

В землянке стало тихо. Кто-то выругался сквозь зубы. Кто-то перекрестился.

Ли Цзи сложила повязку и убрала в карман.

— Вопросы? — спросила она.

Вопросов не было. Потому что задавать их было некому. Война не любит вопросов.

Она вышла из землянки и столкнулась с Кириллом. Тот стоял, прислонившись к стене, и курил — жадно, глубоко, с наслаждением человека, который не знает, когда сможет сделать следующую затяжку.

— Всё? — спросил он, взглянув на неё.

— Почти, — ответила Ли Цзи. — Осталось только ждать.

Он кивнул, затушил папиросу о каблук и посмотрел на небо. Серое, низкое, без единого просвета.

Ветер дул с запада.

Всё ещё с запада.

— Ждать, — повторил Кирилл. — Это мы умеем.

Её самая страшная работа началась в лазарете.

Ли Цзи стояла посреди операционной, оглядывая пространство глазами хирурга, привыкшего раскладывать инструменты в идеальном порядке. Но сейчас она раскладывала не скальпели и зажимы. Она готовила лазарет к наплыву жертв, зная: для многих из них помощь будет бесполезна.

— Освободить всё, что можно, — сказала она старшей сестре. — Лёгких раненых — перевести в казармы. Тяжёлых — оставить, но сдвинуть, чтобы освободить место на полу. Снимите койки, где возможно. Люди будут лежать на носилках, на матрасах, на шинелях. Им всё равно будет не до комфорта.

Старшая сестра, пожилая женщина с лицом, изрезанным морщинами и горем, молча кивнула. Она давно перестала задавать вопросы.

Ли Цзи прошла к столу, где лежали стопки свежих бинтов. Она принялась раскладывать их ровными рядами — десятки, сотни. Белые полотнища, ещё не тронутые кровью. Она знала: через сутки они станут бурыми, пропитанными сукровицей и пеной.