Осовец Книга 6 Память

Лето 1915 года выдалось душным, как натопленная баня. Сводки с фронта приходили теперь редко, словно их кто-то душил ещё на подступах к крепости. Они становились всё короче и мрачнее, пока не превратились в одно слово: «Отходим». Русская армия катилась на восток, оставляя за собой растянутые, как порванные струны, фланги и выжженную пустошь, где дымились брошенные обозы.

Осовец, ещё недавно бывший щитом империи, внезапно оказался островом в чужом, глухом немецком тылу. Снабжение умерло не сразу — оно захрипело, задергалось и испустило дух с последним паровозным гудком. Пришли ещё два состава: один — доверху набитый снарядами, другой — сухарями да солониной. После этого железнодорожную ветку взорвали отступавшие саперы. Крепость затянула пояса и замерла в режиме строжайшей экономии, считая каждый патрон и каждую щепку для растопки.

Сестра милосердия Ли Цзи работала сутками. Переполненный лазарет в казематах бывшего артиллерийского двора пропах карболкой, кровью и той особенной, сладковатой вонью, которую даёт только гниющая плоть. Раненых с передовой привозили всё меньше — не потому, что их становилось мало, а потому, что вывозить их стало нечем и некуда. Но Ли Цзи не знала покоя. Теперь к ней поступали не столько тела, сколько искалеченные души, которые смотрели на беленый потолок остановившимися, невидящими глазами.

Она первая заметила страшную тенденцию. Сначала мельком, потом — настойчивым, профессиональным взглядом врача, привыкшего искать закономерности там, где обычный человек видит лишь хаос.

Всё чаще под её ножницы попадали пулевые и осколочные ранения, нанесённые не в грудь и не в лоб. В спину. Чуть выше поясницы, между лопаток, в затылок — туда, куда не поворачивается солдат, идущий в атаку. Это были не раны воинов, павших с оружием в руках. Это были раны беглецов. Расстрелянных своими же за панику. За то, что побежали первыми. Или просто попавших под шальную очередь во время беспорядочного, животного отступления, когда уже никто не разбирал, где свой, где чужой.

Её ум — аналитический, острый, отточенный годами учёбы в харбинской гимназии, а потом и на курсах сестер милосердия — сразу же переключился в режим диагностики. Ли Цзи стала вести учёт. Молча, аккуратно, на обрывках бумаги для перевязок. Она записывала локализацию раны, характер входного отверстия, показания раненых — тех, кто ещё мог говорить. Как вела бы учёт симптомов новой, неизвестной болезни.

Результат её наблюдений оказался неутешительным.

Процент таких ранений рос в геометрической прогрессии. Если в мае это были единицы — три, четыре случая на сотню, которые можно было списать на случайность, на «огонь с фланга», то к середине лета каждый пятый поступивший к ней имел пулю или осколок в спине.

Ли Цзи отложила карандаш и долго смотрела на свои записи. За окном каземата, где-то за тремя линиями укреплений, глухо ухнуло — немцы пробовали новую гаубицу. Она подумала о том, что Осовец умирает не от голода и не от бомб. Он умирает от страха. А страх, как она знала ещё по Харбину, заразен и неизлечим, если не отсечь больное место.

Она перевернула листок и записала дату: 15 июля 1915 года.

Однажды вечером Кирилл сам пришёл к ней. Не посыльный, не вестовой — он. Обветренный, с запахом пороховой гари и махорки, въевшейся в шинель так глубоко, что не вытравить никаким кипячением. В лазарет он заглядывал редко — не любил этот запах смерти вперемешку с надеждой. Но сегодня пришёл.

Ли Цзи стояла у стола, перебирая склянки с йодоформом. Увидела его — и не спросила о делах. Не спросила, как держится фронт, не спросила, сколько ещё продержится крепость. Она вообще ничего не сказала.

Вместо этого она молча подошла к нему, взяла за локоть — холодную, жилистую руку — и повела за собой. Сквозь полумрак лазарета, мимо стонов и редкого, прерывистого дыхания. Остановилась у ряда коек в дальнем конце, там, где раненые лежали лицом к стене.

Она просто указала взглядом.

На спины солдат. Замотанные кровавыми бинтами. На многих повязки проступали свежими пятнами — значит, перевязывали только что, но кровь уже сочилась снова. Пулевые отверстия угадывались без слов: маленькие, аккуратные, почти не оставляющие сомнений.

Кирилл смотрел. Долго. Молча.

И понял всё без единого звука.

Его собственные худшие опасения — те, что он гнал от себя, цепляясь за карты, за сводки, за последние утешительные донесения из штаба, — теперь обрели плоть. Они лежали здесь, на грязных простынях, и дышали с хрипом. Физическое, жуткое подтверждение его страхам оказалось хуже любой бумаги. Бумагу можно оспорить, усомниться в цифрах. Спину с пулевым отверстием — нельзя.

Он сглотнул. Кивнул. И пошёл за ней дальше.

Позже, в их каземате — тесном, сыром, где на столе всегда горела коптилка из гильзы, — Ли Цжи наконец заговорила. Она не жаловалась. Не плакала. Не требовала каких-то действий.

Она просто выложила перед ним свои записи.

Листки, исписанные мелким, каллиграфическим почерком — дань харбинской школе. Даты. Количество. Характер ранений. Примерные дистанции, с которых были сделаны выстрелы (осколочные ранения в спину она отделила от пулевых — и тех, и других хватало). Её голос, когда она заговорила, был спокоен и бесстрастен. Голос врача на консилиуме, который перечисляет симптомы безнадёжного больного, потому что скрывать уже нечего.

— Ранения в спину, — сказала она, водя пальцем по строчкам. — За последнюю неделю — сорок семь случаев. Сорок семь, Кирилл. Это не считая тех, кто умер по дороге или не поступил вовсе.

Она подняла на него глаза — тёмные, усталые, без блеска.

— Это не случайность. Это симптом. Симптом развала.

Кирилл молчал. Он привык к артиллерийскому гулу, к свисту пуль, к треску рвущейся шрапнели. Но тихий, ровный голос этой женщины, перечисляющей пулевые отверстия в солдатских спинах, резал сильнее любого снаряда.

Её холодный, медицинский анализ отрезвлял лучше самых гневных тирад. Скажи она ему: «Трусы бегут, расстреливайте заградотрядами!» — он бы ещё возразил, сослался бы на усталость, на невозможность сдержать лавину. Но она не говорила как патриот. Не говорила как женщина, потерявшая веру в армию. Она говорила как диагност. Как патологоанатом, который вскрывает труп и констатирует причину смерти.

Организм под названием «фронт» умирал. И умирал он не от внешнего врага.

— Крепость обречена, — произнесла она тихо.

Слова повисли в воздухе — тяжёлые, бесповоротные, как приговор военно-полевого суда. Она не сказала это с отчаянием. Не заламывала рук. Не истерила. В её голосе звучала лишь горькая ясность — та самая, что приходит к человеку, который уже видел, как рушатся империи.

Кирилл знал, что она видела. Харбин. Русско-японскую. Беженцев, текущих по дорогам, как кровь из перерезанной артерии. Она помнила, как трещали по швам государства. И сейчас смотрела на это снова.

Он накрыл её руку своей — горячей, прокуренной ладонью. Сказать было нечего. Она и так знала всё лучше любого штабного офицера.

Снаружи, за толщей кирпича и земли, снова ударила немецкая гаубица. Каземат дрогнул, с потолка посыпалась известковая пыль.

Ли Цжи не вздрогнула. Только перевернула листок и написала в своём журнале ещё одну цифру.

Сорок восьмой.

Он вернулся в свой блиндаж, долго сидел над картами, водил пальцем по линиям обороны, пересчитывал резервы, прикидывал углы флангового огня. Цифры не врали. Его укрепления — бетонные капониры, системы рвов, пулемётные гнёзда, всё, что он строил, чертил, отстаивал перед начальством, — всё это становилось бесполезным.

Потому что за спиной не было единой линии фронта.

Он вдруг остро, почти физически ощутил это: крепость превратилась не в щит, а в камень, торчащий из воды. Немцы не пойдут в лоб — зачем? Они обойдут, сомкнутся, отрежут последние тропы. И тогда Осовец станет не твердыней, а мишенью. Большой, неповоротливой, напичканной людьми мишенью, которую рано или поздно возьмут в клещи.

Кирилл отодвинул карты. Смотреть на них больше не было сил.

Нарастающее чувство обречённости оказалось хуже любого обстрела. Оно не убивало сразу — оно просачивалось медленно, как вода в трюм обречённого корабля. И атмосфера в крепости начала меняться.

Исчезла решимость. Та самая, что держала солдат в окопах, когда по шву шёл «Кольт» и земля вставала дыбом. Ушла она не в один день — испарилась по каплям. Сначала перестали спорить о тактике. Потом перестали смеяться в коротких передышках между налётами. А потом наступила тишина — не мирная, а та, что бывает перед концом.

Солдаты сидели у бойниц с отсутствующими лицами, курили последнюю махорку и смотрели на восток. Туда, где ушла армия. Туда, где их бросили. Никто не говорил этого вслух, но каждый чувствовал: они стали лишними. Расходным материалом, которому забыли дать приказ отступать.

— Бросили, ваше благородие, — сказал ему однажды старый унтер, глядя в землю. — Как щенков в реке.

Кирилл не нашёлся, что ответить. Потому что унтер был прав.

Даже подвиг «атаки мертвецов» — то, о чём теперь начинали шептаться по окопам, — казался теперь не победой. Не триумфом. Не тем славным мгновением, которое переписывает историю.

Это была последняя вспышка света перед неминуемой тьмой.

Короткая, ослепительная — и бессмысленная, как спичка, зажжённая в затопленной шахте. Слава пришла к ним слишком поздно. Или слишком рано. Она стала не наградой, а предвестником гибели. О них узнают, о них напишут, но это случится уже после. Когда крепость падёт. Когда их кости смешаются с известкой казематов.

Кирилл понимал это холодным, трезвым умом штабиста. И ненавидел себя за это понимание

В этом море тотального пессимизма — чёрном, безбрежном, затягивающем, — они остались друг у друга единственной опорой.

Кирилл и Ли Цзи.

Их союз, рождённый в огне первых бомбардировок, теперь закалялся в ледяной воде безнадёжности. Это была иная закалка — не та, что делает сталь твёрже, а та, что не даёт ей раскрошиться от одного удара. Он приходил к ней в лазарет не за утешением — за воздухом. За тем глотком реальности, который не был отравлен ложным оптимизмом.

Он пытался находить решения. По ночам, при свете коптилки, чертил планы прорыва — стрелки на картах, пунктиры путей, расчёты времени. Сводил дебет с кредитом: сколько людей, сколько патронов, сколько вёрст до своих. Выходило всегда одно: почти невозможно. Почти — это слово, на котором он держался. Почти — значит, есть шанс.

А она находила слова.

Не чтобы обмануть его сладкой ложью. Не чтобы сказать «всё будет хорошо» — Ли Цзи никогда не лгала, даже во спасение. Она находила слова, чтобы поддерживать в нём волю к жизни. Когда его идеи разбивались о суровую реальность — о ту же самую суровую реальность, что лежала на койках с простреленными спинами, — она молча садилась рядом, брала его за руку и говорила:

— Ты ещё жив. Пока ты чертишь — ты жив.

И этого оказывалось достаточно, чтобы пережить ещё одну ночь.

А утром — новый обстрел. Новые раненые. Новая цифра в её журнале.

И тихий, страшный отсчёт дней, которых у крепости оставалось всё меньше.

Они вдвоём продолжали делать свою работу.

С идеальной, почти механической точностью. Он — инспектировал посты, проверял амбразуры, поправлял подразмокшие мешки с песком, считал патроны и снаряды, которых с каждым днём становилось меньше. Она — делала перевязки, ампутировала, вытаскивала осколки, записывала имена умирающих в потрёпанный журнал.

Со стороны можно было подумать, что ничего не изменилось. Что крепость по-прежнему держится. Что порядок нерушим.

Но это была маска.

За их профессиональной выправкой, за ровными голосами, за чёткими рапортами и спокойными движениями сестры милосердия скрывалась общая, глубокая трещина. Она прошла через них обоих — не сразу, не с одним ударом, а постепенно, как трещина в крепостной стене от многомесячной бомбардировки. Сначала незаметная, потом — зияющая, через которую уже видно чёрную пустоту.

Кирилл больше не чертил планов прорыва. Он понял, что они бесполезны. Ли Цзи перестала удивляться количеству пуль в спинах — она просто фиксировала цифры, как метеоролог фиксирует падение давления перед ураганом.

Немцы, в отличие от них, не торопились.

Они понимали ситуацию лучше любого русского штаба. Их разведка работала безупречно — агентурная, воздушная, радио-перехват. Они знали, что Осовец отрезан. Что снабжения нет. Что резервов нет. Что за спиной у крепости — пустота и паника.

Поэтому они не штурмовали.

Зачем? Бросать пехоту на бетонные форты, на пулемётные гнёзда, на людей, которые ещё могут стрелять? Это было бы глупо. Немцы славились не только дисциплиной, но и умением считать.

Они брали крепость измором.

Медленно. Методично. Без лишней крови — своей крови. Они просто ждали. Каждый день, каждая неделя работали на них. Голод, болезни, падение духа — вот их главные союзники.

Их самолёты-разведчики появлялись в небе каждое утро. Тяжёлые, неуклюжие «Таубе» с железными крестами на крыльях. Они кружили над Осовцом неторопливо, почти лениво, на недосягаемой высоте. Не бомбили. Не стреляли. Просто смотрели.

Как стервятники.

Наблюдая за агонией.

Однажды Ли Цзи стояла у входа в лазарет, курила — странная привычка, которой она обзавелась здесь, на войне, хотя в Харбине никогда не притрагивалась к табаку. Кирилл подошёл к ней, чтобы доложить о состоянии северного фаса (ничего хорошего), но она не дала ему открыть рта.

Она смотрела вверх.

Там, в бледно-голубом небе, медленно чертил свой круг немецкий разведчик. Чёрный крест на крыле горел на солнце, как печать.

— Они ждут, — сказала она тихо. Не ему — скорее себе. — Ждут, когда мы сами умрём.

Кирилл замер.

Она повернула к нему своё бледное, осунувшееся лицо. Глаза — тёмные, глубокие, без дна — смотрели спокойно. Страшно спокойно.

— Зачем тратить патроны? — закончила она.

И улыбнулась. Невесёлой, горькой улыбкой человека, который всё понял раньше всех.

Эта фраза повисла между ними, как итог.

Итог всего происходящего.

Они больше не были солдатами, отбивающими атаки. Не были защитниками крепости в том героическом смысле, который вкладывают в это слово газетные репортёры. Они были другими.

Они были обречёнными.

Приговорёнными к смерти не по приговору суда, не под дулом расстрельной команды, а по приговору географии и логистики. Их палач не торопился. У него было время. У него были снаряды, продовольствие, свежие полки. У них — ничего. Только бетон, ржавеющие пушки и всё растущее число пулевых ранений в спину.

Палач терпеливо ждал. И они это знали.

Чувство обречённости перестало быть абстрактным.

Оно стало физическим — как голод, который выкручивает желудок по утрам. Как холод, который пробирается под шинель в промозглые августовские ночи. Оно проникло в еду — в жидкий баланду, которую варили из последней конины. Оно проникло в сны — тяжёлые, липкие, из которых просыпаешься с криком.

Оно проникло в кости.

Кирилл чувствовал его, когда поднимался по ступеням форта. Ли Цзи чувствовала его, когда брала в руки скальпель. Оно стало пятым элементом бытия — таким же реальным, как воздух, вода, огонь и земля.

И главными провидцами этой катастрофы стали не генералы в штабах.

Не те, кто сидел в глубоком тылу, чертил жирные стрелки на картах и рассылал бодрые сводки в Петроград. Не те, кто говорил о «стойкости духа» и «священном долге», никогда не нюхав карболовой крови.

Главными провидцами стали русский инженер и китайская медсестра.

Они читали диагноз не по гадательным книгам и не по патриотическим телеграммам. Они читали его по ранам на спинах солдат. По цифрам в её журнале. По пустоте в его картах. По глазам людей, которые перестали смотреть на запад — и уставились на восток, туда, где их бросили.

Их пророчество было самым страшным из возможных.

Потому что оно основывалось не на догадках. Не на предчувствиях. Не на истерике или панике. Оно основывалось на фактах. На сухих, неумолимых, запротоколированных фактах, от которых не спрятаться, не отмахнуться, не сказать «мне это только кажется».

Факты говорили: крепость умрёт.

Не сегодня. Не завтра. Но скоро.

И они — двое, стоящие на продуваемом всеми ветрами плацу, глядящие на стервятника в небе, — были единственными, кто знал правду. Не догадывался. Знал.

Кирилл молча взял её за руку. Холодную, тонкую, испачканную йодом.

— Тогда будем жить, пока можем, — сказал он.

Она ничего не ответила. Только крепче сжала его пальцы.

Над ними всё кружил немецкий разведчик, терпеливый, как смерть.

В штаб крепости шифровка пришла глубокой ночью.

Связист принял её молча, склонившись над аппаратом Юза, — лицо каменное, руки не дрожат, потому что на войне руки не имеют права дрожать. Но что-то в его спине, в том, как он замер на секунду, прежде чем начать записывать, выдавало: это не обычная сводка. Это не «противник активничает» и не «ожидаем подкреплений».

Депешу передали дежурному офицеру. Тот прочитал. Перечитал. Аккуратно положил лист на стол, словно боялся, что бумага взорвётся. Вышел в коридор.

Весть не огласили сразу. Никто не бил в колокол, не собирал собрание, не строил гарнизон на плацу. Но по офицерскому собранию — по этому тесному, прокуренному помещению с закопчёнными сводами — пробежал электрический ток тревоги.

Люди чувствуют такие вещи без слов.

Кто-то перестал смеяться над анекдотом на полуслове. Кто-то отложил недопитый стакан чая. Кто-то просто поднял голову и посмотрел на дверь, за которой исчез дежурный. Все поняли. Все ощутили спинами, затылками, какой-то древней, животной частью сознания: произошло что-то необратимое.

То, что перечеркнёт всё.

Генерал Бржозовский сидел в своём кабинете — маленькой, тесной комнате с низким потолком, где на стенах висели карты, исчерченные красными и синими карандашами. Когда ему принесли расшифрованную депешу, он взял её длинными, холёными пальцами — пальцами человека, который привык держать перо, а не шашку, но который за эти месяцы научился держать и то и другое.

Он читал.

Одна минута. Вторая. Третья.

Его плечи — всегда такие прямые, подтянутые, офицерские — медленно, почти незаметно, ссутулились. Не обвисли, нет. Генерал не позволял себе такого. Но какая-то внутренняя пружина, державшая его эти долгие месяцы осады, лопнула. Тихо. Без звука.

Он положил депешу на стол, повернулся к запылённому окну, за которым чернела августовская ночь. Долго молчал.

Потом, не оборачиваясь, произнёс тихо, сокрушённо — так говорят приговорённые к смерти, когда просят священника:

— Вызвать ко мне начальника медицинской службы.

Пауза.

— И сестру Ли Цзи

В лазарете Ли Цзи только что закончила ампутацию. Солдату — молодому, с невидящими глазами — отхватило осколком руку выше локтя. Кости раздробило в труху, спасать было нечего. Она работала быстро, чисто, как учили в Харбине. Скальпель, зажимы, пила Джигли — всё по правилам, всё как в учебнике.

Кровь на переднике ещё не высохла. Пот на лице смешался с известковой пылью, которая сыпалась с потолка при каждом разрыве.

Когда за ней пришли — вестовой, запыхавшийся, с горящими глазами, — она не спросила «зачем». Не побледнела. Не выронила инструмент.

Она аккуратно положила скальпель на стерильную салфетку, сняла перчатки, вытерла руки о фартук — и только потом подняла глаза.

По её лицу, испачканному кровью и потом, не пробежало и тени удивления.

Ни одного мускула. Ни одной морщинки, выдавшей бы эмоцию.

Она уже давно ожидала этого вызова. Месяц. Два. С того самого дня, когда начала считать пулевые ранения в спину. Она просто не знала, в какой форме он придёт — в виде ли немецкого снаряда, прошившего командный бункер, или в виде вот этого тихого, перепуганного вестового с дрожащими губами.

Теперь знала.

— Иду, — сказала она. И шагнула во тьму коридора.

Генерал Бржозовский не смотрел ей в глаза, когда она вошла.

Он стоял у стола, положив ладонь на депешу, как на Евангелие. Начальник медицинской службы — пожилой, седой, с орденом Святого Владимира на кителе — уже был здесь. Он стоял навытяжку, но взгляд его был растерянным. Он тоже не понимал, зачем вызвали китаянку. Но догадывался.

Ли Цзи остановилась у порога. Не щёлкнула каблуками — не умела и не считала нужным. Просто встала прямо, сложила руки перед собой, опустила глаза.

Тишина в кабинете была такой плотной, что можно было резать ножом.

Генерал молча протянул ей депешу.

Она взяла. Её взгляд — спокойный, внимательный, привыкший читать не только рецепты, но и человеческие лица — скользнул по строчкам. Текст был коротким. Военные не любят многословия, когда речь идёт о смерти.

«…ввиду стратегической невозможности дальнейшей обороны… приказываю гарнизону оставить крепость Осовец… предварительно уничтожив всё, что не может быть вывезено… артиллерию — взорвать, запасы — сжечь, укрепления — привести в негодность… срок — двое суток…»

Воздух вышел из её лёгких.

Не выдох — именно вышел, как из проколотого меха. В один долгий, беззвучный миг.

Её лицо осталось абсолютно непроницаемым. Никто из стоявших в кабинете — ни генерал, ни начальник медслужбы, ни адъютант в углу — не смог бы прочитать на нём ничего. Ни страха. Ни облегчения. Ни гнева. Ни боли.

Она — врач, принимающий смертельный диагноз для своего пациента.

Без истерик. Без «почему это случилось со мной». Только констатация факта. Организм, который она пыталась спасти эти месяцы — этот бетонный, израненный, истекающий кровью организм под названием «Осовец», — умер. Осталась только формальность: подписать свидетельство о смерти.

Профессиональная сдержанность стала её последним щитом.

Она сложила депешу аккуратным квадратом — ровно, как учили в гимназии — и вернула генералу.

— Я поняла, ваше превосходительство, — сказала она тихо. Голос не дрогнул. — Что требуется от медицинской службы?

Бржозовский наконец поднял на неё глаза. Усталые, покрасневшие, но сухие. Он посмотрел на её лицо — в кровяных разводах, в потёках пота — и на секунду замешкался. Он ожидал слёз. Или вопроса. Или хотя бы тени ужаса.

Он не дождался.

— Готовьте раненых к эвакуации, — сказал он глухо. — Тех, кто может идти — поведёте с собой. Тех, кто не может…

Он не договорил.

Ли Цзи кивнула. Она поняла и без слов. В Осовце не осталось подвод. Не осталось лошадей. Не осталось бензина для автомобилей. Те, кто не мог двигаться сами, останутся здесь. Навсегда.

— Будет исполнено, — сказала она.

Развернулась и вышла.

В коридоре, уже за дверью, она прислонилась спиной к холодной кирпичной стене. Закрыла глаза. Всего на одну секунду.

Потом выпрямилась, поправила косынку и пошла обратно в лазарет — готовить своих пациентов к последнему, самому страшному приказу.

Она держала депешу в руках ровно столько, сколько нужно, чтобы цифры и слова уложились в голове в стройную, чёткую систему приказов.

— Я понимаю, — сказала она ровным голосом, возвращая бумагу генералу. Ни одного лишнего звука. Ни одной дрожи. — Эвакуация тяжелораненых будет организована в первую очередь. Потребуются все доступные повозки и носильщики.

Её ум уже переключился.

Это был автоматизм, выработанный годами работы в перевязочной, когда шок от вида разорванного тела надо было гасить немедленно — не дав себе ни секунды на жалость или ужас. Спасаться от потрясения можно было только одним способом: работой. Практическими задачами. Списком того, что нужно сделать, кого вывезти, кому сказать, куда побежать.

Голова считала. Голова планировала. Голова не позволяла сердцу взять верх.

Бржозовский кивнул. Он смотрел куда-то мимо неё — в стену, в карту, в щель между половицами. Всё, что угодно, только не в её глаза.

— Да. Сделайте это.

Пауза. Тяжёлая, как бетонная плита.

— И… приготовьтесь к тому, что не всех можно будет забрать.

Он произнёс эти слова тихо. Почти шёпотом. Для самого себя — не для неё. Ли Цзи увидела, как дёрнулся его кадык, как побелели костяшки пальцев, сжимавших край стола.

Это был самый страшный приказ в его жизни.

Она знала это. И ничего не могла сделать — ни облегчить, ни разделить эту тяжесть. Только принять. Как принимала всё последние месяцы.

— Слушаюсь, ваше превосходительство.

Она развернулась и вышла.

Её шаги по коридору штаба были мерными и чёткими. Каблуки — негромко, в такт. Она держалась так же прямо, как всегда. Спина — струна, плечи — расправлены. Никто из встречных офицеров, никто из писарей, склонившихся над бумагами, не смог бы прочитать на её лице ничего, кроме обычной, привычной сосредоточенности.