- -
- 100%
- +
Она не обернулась.
Она проснулась от холода.
Солнце еще не взошло, но серый, мутный свет уже просачивался сквозь щели в стенах, выхватывая из мрака очертания комнаты: мокрые веревки, пустой топчан в углу, остывшую лампу на столе. Яо-инь села на постели, растирая плечи, и первым делом посмотрела на место отца.
Пусто. Циновка, на которой он спал, была аккуратно свернута и убрана к стене. Печь остыла. В комнате стоял запах сырости и отсутствия — тот особый, пустой запах, который остается, когда из дома уходит человек и не говорит, когда вернется.
Она встала, натянула куртку. Ноги сами понесли ее к столу. И там, на глиняной тарелке, придавленный осколком кирпича, лежал смятый клочок бумаги. Почерк отца — резкий, угловатый, с нажимом, будто он писал не чернилами, а острием ножа.
Яо-инь взяла записку. Пальцы дрожали, но она заставила их успокоиться. Развернула.
*«Я пошёл к губернатору. Если я не вернусь через три дня — уходи. Бери лодку, плыви на юг. Найди человека с черепом на руке. Скажи: «Волна помнит». И не ищи меня».*
Она перечитала раз. Потом еще. Третья строка расплылась перед глазами, но она моргнула, и буквы снова стали четкими.
— Не ищи меня, — прошептала она вслух. Голос был сухим, как лист. — Ты ушел, чтобы спасти Бао. Ты ушел с мечом, который режет время, и оставил мне записку с дурацким паролем. Ты сошел с ума.
Она сжала бумагу в кулаке. Края впились в ладонь, но она не разжала пальцев. В груди поднималась волна — горячая, злая, она хотела закричать, ударить кулаком по столу, разбить глиняную кружку об стену. Но Яо-инь не плакала. Она никогда не плакала, когда было по-настоящему страшно.
Она закрыла глаза. Сделала глубокий вдох. И начала считать, как учил отец.
Раз. Два. Три. Четыре. Пять.
На шестом дыхание выровнялось. На седьмом гнев уступил место холодной, прозрачной ясности. Она открыла глаза и посмотрела на записку в своей руке. Бумага была измята, но слова остались. Слова, которые он написал, уходя.
*«Если я не вернусь через три дня — уходи».*
Он не сказал «беги». Он сказал «уходи». Как будто знал, что обратного пути не будет. Как будто платил не за свободу брата, а за что-то другое. За то, чтобы они жили.
Яо-инь медленно разжала пальцы. Записка упала на стол, легла рядом с осколком кирпича, и в этом было что-то такое простое, будничное, что на секунду ей показалось: сейчас отец войдет в дверь с мокрым плащом, скажет, что пошутил, и все будет как прежде.
Но дверь не скрипнула. И никто не вошел.
Она закатала рукав куртки, обнажая левое запястье. Браслет лежал на коже — потертая кожа, тусклый металл. Она коснулась его пальцами, провела по поверхности пластины. Холодная. Мертвая. Вчерашнее свечение исчезло без следа, будто его и не было. Только память осталась: тепло, голубоватый свет, фигура на крыше.
— Что ты такое? — спросила она у браслета. — Зачем ты мне?
Он молчал. Просто лежал на запястье, тяжелый и равнодушный, как кусок железа, который она нашла на рынке три года назад и вплела в кожу своими руками.
Яо-инь опустила рукав. Подошла к окну — щелястому, затянутому паутиной, — и выглянула наружу. Утро в Кантоне просыпалось медленно: туман рассеивался, на причале уже гремели лодки, торговцы выкрикивали товары, дети бегали по мокрым доскам. Мир жил своей жизнью, равнодушный к ее горю.
Она стояла и смотрела на этот мир. На реку, которая уходила на юг, к морю. На лодки, которые покачивались у причала. На толпу, в которой не было ни отца, ни брата, никого, кто бы мог сказать ей, что делать.
Три дня. У нее есть три дня.
Она повернулась к столу и принялась собирать вещи. Немного сушеной рыбы, нож, огниво, пустая фляга. Отец говорил: бери лодку, плыви на юг. Значит, она возьмет лодку. Найдет человека с черепом. Скажет: «Волна помнит».
А потом она вернется. Вернется и найдет отца. Найдет брата.
И найдет того, кто стоит на крышах в тумане.
Она сунула записку за пазуху, рядом с сердцем, и вышла из дома, не оглядываясь. Дверь за ней захлопнулась с глухим стуком, и в комнате с плесневелыми стенами стало совсем тихо. Только осколок кирпича на столе остался, придавливая пустоту.
И никого.
Она вышла из дома и пошла быстро, почти бегом, пряча лицо в глубокий капюшон старой куртки. Улицы Кантона встречали ее привычным шумом: лязг телег, перебранка торговцев, детский смех и плач. Но сегодня все это звучало приглушенно, словно доносилось из-под воды. В ушах стучала кровь, в груди колотилось сердце, а рука сама собой сжимала край куртки, будто это могло защитить ее от того, что ждало впереди.
Резиденция губернатора стояла в центре города, за высокими каменными стенами, выкрашенными в красный цвет. У ворот толпились просители: крестьяне с корзинами, торговцы с бумагами, женщины с младенцами на руках. Все они ждали, смотрели на тяжелые створки ворот, за которыми решались судьбы. Яо-инь нырнула в толпу, проскользнула между плеч, локтями пробивая себе путь. Капюшон сползал, но она натягивала его снова, не поднимая глаз.
Она увидела отца сразу.
Он стоял на площади перед губернаторским крыльцом — один, прямой, как стрела. В руках он держал меч в черных ножнах, и даже с расстояния Яо-инь узнала перламутровое навершие. Отец не смотрел по сторонам. Он смотрел на губернатора.
Губернатор восседал на резном стуле, принесенном слугами на крыльцо. Это был сальный, разжиревший старик с тонкими пальцами, унизанными кольцами, и лоснящимся лицом, которое он обмахивал шелковым веером. Глаза у него были маленькие, заплывшие жиром, но цепкие — как у крысы, которая чует добычу.
— Хороший клинок, — сказал губернатор лениво, разглядывая отца с головы до ног. Его голос был маслянистым, вкрадчивым. — За такой я могу вернуть тебе сына. Но, — он чуть подался вперед, и веер его остановился, — ты кто такой? У тебя лицо человека, который был солдатом. Но не нашего войска. Ты служил восточным варварам? Или, может быть... северным?
Отец молчал. Стоял неподвижно, как каменная статуя, и смотрел на губернатора своим единственным глазом. Потом, медленно, без единого слова, он вытянул руки и протянул клинок.
Губернатор усмехнулся, отложил веер и взял меч. Он взял его небрежно, как берут палку, чтобы пнуть собаку.
И в то же мгновение клинок вспыхнул.
Голубой, ослепительный свет вырвался из-под ножен, разлился по площади, озаряя лица людей, стены, небо. Яо-инь не слышала звука, но почувствовала ударную волну, от которой ее качнуло назад. Губернатор взвыл — тонко, пронзительно, как раненый зверь, — и выронил меч из обожженных пальцев. Клинок упал на каменные плиты, но свет не погас. Он разорвал воздух, и двое солдат, стоявших ближе всех, рухнули замертво, не издав ни звука. Из их ушей и ноздрей вился тонкий, синий дым.
На площади воцарился хаос. Кто-то закричал, кто-то побежал, толпа сдавила Яо-инь со всех сторон. Но она смотрела не на солдат, не на губернатора, не на бегущих людей. Она смотрела на отца.
Губернатор ткнул трясущимся пальцем в его сторону. Лицо его перекосилось от страха и ярости.
— КОЛДУН! ДЕМОН! — завопил он. — СХВАТИТЬ! ВЯЖИТЕ ЕГО!
Отец не двинулся с места. Он медленно наклонился и поднял клинок. Его ладонь, сжимавшая рукоять, мгновенно задымилась — кожа почернела, покраснела, начала отслаиваться, но он не закричал. Он даже не поморщился. Он сжал рукоять мертвой хваткой и поднял голову.
И тогда он увидел ее.
Глаза отца — правый, темный, живой — встретился с ее глазами сквозь толпу, сквозь шум, сквозь крики и топот ног. Яо-инь замерла. Ей показалось, что время остановилось.
Отец шевельнул губами. Она не слышала его голоса, но видела каждое движение губ. Читала их, как читала записку утром.
*«Беги. Они за тобой придут. Ищи... Череп».*
Она хотела крикнуть — позвать его, рвануться вперед, схватить его за руку, увести. Но ноги не слушались, горло перехватило спазмом. Она стояла, как вкопанная, и смотрела, как отец, все еще сжимая в обожженной руке мерцающий клинок, кинул под ноги солдатам небольшую черную шашку.
Раздался хлопок. Густой, черный дым вырвался из шашки, заполнил пространство вокруг, смешался с криками, топотом, лязгом оружия. Толпа пришла в движение — люди бежали, давили друг друга, падали. Яо-инь толкнули в спину, и она рухнула коленями на каменные плиты, боль обожгла ссадины. Пыль и дым лезли в глаза, нос, рот.
Она подняла голову в тот момент, когда дым начал рассеиваться. Сквозь серую пелену она увидела, как двое солдат хватают отца за руки, закручивают их веревкой. Он не сопротивлялся. Стоял прямо, глядя куда-то поверх их голов, и лицо его было спокойным. Абсолютно спокойным. Таким спокойным, каким Яо-инь никогда не видела его раньше.
Его уводили в ворота. Ноги его шаркали по камням, руки были скручены за спиной, одежда разорвана. Но в его глазах был покой. Тот самый покой, который приходит только тогда, когда человек сделал свой выбор и принял его до конца.
Последние слова отца все еще звучали в голове. *«Ищи Череп».*
Яо-инь стояла на коленях среди толпы, которая постепенно рассеивалась, оставляя после себя оброненные туфли, раздавленные корзины и запах страха. Солдаты уже тащили трупы своих товарищей — два синих дыма, две остановившиеся жизни. Губернатор, бледный, дрожащий, с обожженной рукой, кричал приказы, которые никто не слушал.
Яо-инь поднялась. Она пошатывалась, но удержалась на ногах. Она натянула капюшон, низко опустила голову и пошла прочь. Не побежала. Не бросилась в укрытие. Просто пошла, как ходят после похорон — медленно, тяжело, ощущая каждую клетку тела.
Она сжимала в кулаке записку, спрятанную за пазухой. Пальцы онемели, но она не разжимала их.
«Три дня», — пронеслось в голове. — «Три дня, отец. Ты дал мне три дня. Но я заберу тебя раньше. Я заберу тебя оттуда. Я найду этого Черепа. Я найду твой меч. И я все исправлю».
Она не плакала. Она никогда не плакала, когда было страшно.
Но на этот раз слеза скатилась сама собой, обожгла щеку и упала в грязь у ее ног. Яо-инь не стала ее вытирать.
Она шла к реке, где ждали лодки. Туда, где начиналась дорога на юг. Туда, где живет человек с черепом на руке.
И в груди ее, на месте, где должен был быть страх, закипала холодная, чистая, беспощадная решимость.
Она рванула внезапно — как зверь, который услышал за спиной лай гончих.
Ее ноги сами вынесли ее из толпы, в переулок, где сушилось белье, и она, не сбавляя скорости, вцепилась в веревки, подтянулась, и через мгновение уже стояла на глиняной крыше соседнего дома. Дышать было тяжело — в груди горело, но Яо-инь не остановилась. Она смотрела на Кантон сверху: море черепичных крыш, грязные каналы, веревки с бельем, мостки и джонки. И солдаты. Красные мундиры мелькали внизу, как капли крови на серой ткани города.
Она побежала по крышам.
Тело действовало само, без команды. Это было то странное чувство, когда мышцы помнили то, чего не помнила голова. Она перепрыгивала провалы между домами, приземлялась на корточки, перекатывалась и снова вскакивала. Руки хватались за карнизы, ноги отталкивались от водосточных труб. Ветер бил в лицо, капюшон слетел, волосы разметались, но она не чувствовала холода. Только движение. Только бег.
Она перемахнула через широкий канал, цепляясь за натянутую веревку, как канатоходец, и кувыркнулась на другой стороне, приземлившись на мокрую черепицу. Где-то внизу залаяла собака, кто-то крикнул, но она не остановилась. Ей нужно было в хижину.
Она ворвалась внутрь через окно, разбив глиняный горшок с цветком. В комнате было тихо — слишком тихо, как будто здесь уже знали, что она придет. Яо-инь заметалась по углам.
Схватила с веревки грязную тряпку, сунула за пояс. Со стола сгребла несколько медных монет — последние, что остались от вчерашней торговли. Потом метнулась к отцовскому сундуку, дернула крышку. Внутри лежал короткий кинжал — без черенка, просто лезвие, обмотанное кожей, с ржавым пятном у основания. Она схватила его, и холодная сталь обожгла ладонь. Без рукоятки, но для нее это не имело значения. Важно было то, что это оружие.
В тот же миг металл на ее запястье снова вспыхнул — тусклым, голубоватым светом. Но Яо-инь не заметила этого. Она уже бежала к двери, сжимая кинжал в руке.
Она выскочила из хижины и сразу увидела их. Два солдата в красных мундирах, с обнаженными саблями, уже перекрывали выход из переулка. Один из них — тот самый рябой, с перебитым носом — оскалился, увидев ее.
— Она здесь! — заорал он. — Хватай девку!
Яо-инь не стала раздумывать. Она рванула в сторону, к причалу, где у деревянного столба была привязана маленькая лодка — старая, с дырявым днищем, но все еще плавучая. Ноги стучали по доскам, за спиной топали сапоги, все ближе, ближе.
Она прыгнула.
Лодка качнулась, чуть не перевернулась, но она удержалась, вцепившись в борта. Ухватила весло, лежавшее на дне, и с силой оттолкнулась от причала. Дерево скрипнуло, лодка дернулась и выскользнула в туман.
Позади раздался яростный крик. Солдаты стояли на причале, сжимая сабли, но не решались прыгнуть в воду. Один из них швырнул вслед камнем — он плюхнулся в воду в метре от лодки, подняв фонтан брызг. Яо-инь не обернулась. Она гребла, и весло врезалось в мутную воду снова и снова, уводя лодку все дальше, в серую пелену тумана, которая окутывала реку.
Где-то за спиной остались крики, лязг оружия, шум толпы. И отец, стоящий с мечом в руках, глядящий на нее сквозь дым.
Яо-инь гребла, не чувствуя рук. Туман сгущался вокруг, скрывая берега, и она плыла на юг. Туда, где был человек с черепом на руке.
Браслет на запястье все еще светился, пульсируя в такт с сердцем. И в этом свете было что-то правильное, словно он указывал ей путь.
Тишина. Полная, звенящая тишина, нарушаемая только мерным плеском воды о деревянные бока лодки. Туман вокруг был таким густым, что казалось — можно потрогать его рукой. Он клубился белыми, влажными космами, скрывая небо, берега и горизонт. Мир сузился до размеров лодки — старой, рассохшейся, с протекающим дном, которое она уже дважды затыкала тряпкой.
Яо-инь сидела на корточках, сжимая в руке отцовский кинжал. Лезвие было холодным, шершавым от ржавчины, но она чувствовала в нем странное тепло. Как будто оно помнило руки отца. Как будто оно было частью его, оставленной ей, как записка, как проклятие, как надежда.
Она смотрела на воду, на серую, мутную гладь, которая убегала под лодку, расступалась перед веслами и смыкалась за кормой. И в этой бесконечной, монотонной работе — грести, грести, не останавливаться — она вдруг почувствовала, как что-то рвется у нее внутри.
Первая слеза скатилась по щеке, горячая, соленая. Она не заметила ее сразу. Вторая упала на руки, на кинжал, на колени. А потом слезы полились сами, беззвучно, как вода из прорванной плотины.
Она плакала впервые за многие годы. Впервые с тех пор, как отец сказал ей: *«Слезы — это вода. Вода уходит, а человек остается. Не трать ее попусту».*
Но сейчас она не могла остановиться. Она плакала по отцу, которого уводили в кандалах. По брату, которого забрали в солдаты. По себе — маленькой, потерянной девочке, которая плывет в тумане, не зная, куда и зачем.
— Кто ты, отец? — прошептала она в пустоту. Голос дрожал, но она продолжала, как будто он мог ее услышать. — Ты говорил, что торгуешь шелком. Ты говорил, что мы бедные, что у нас нет ничего, кроме рыбы и грязной воды. Но у тебя был меч. Меч, который убивает людей без удара. Меч, который светится. И ты знал о каком-то Черепе. Ты знал, что за мной придут.
Она поднесла левую руку к лицу. Браслет лежал на запястье — потертая кожа, тусклая металлическая пластина. Но сейчас она заметила то, чего не замечала раньше: металл был теплым. Горячим. И по краям пластины, там, где она входила в кожу, застежка исчезла. Металл будто бы расплавился и прирос к ее запястью, став частью тела.
Яо-инь дернула браслет. Никак. Потянула сильнее — кожа натянулась, покраснела, но браслет не сдвинулся с места. Он сидел на руке, как кольцо на пальце, как вторая кожа.
— И что это за штука? — спросила она, глядя на браслет.
Он не ответил. Но вдруг вспыхнул — слабо, едва заметно, как уголек в пепле.
Яо-инь хотела сказать что-то еще, но слова застряли в горле.
Из тумана прямо перед ней вынырнул корабль. Огромный, черный, с высокими бортами, облезлыми от соли и времени. Он плыл беззвучно, без единого скрипа, без плеска воды о днище, хотя его корпус рассекал волны. На мачтах не было флагов. На палубе — ни души.
Джонка была пустой. Мертвой. И от нее веяло холодом.
Яо-инь вскочила на ноги, лодка качнулась, едва не перевернувшись. Она схватила весло, сжала его обеими руками, выставив перед собой, как копье.
— Кто здесь? — крикнула она в туман. Голос ее прозвучал громко, но неуверенно, и эхо растаяло в серой пелене.
Тишина. Только вода плещется о борта корабля.
А потом голос. Низкий, хриплый, с чужим акцентом. Голос шел откуда-то сверху, с палубы, но никого не было видно. Он плыл над водой, обволакивая пространство, проникая в самое нутро.
*«Волна помнит.»*
Яо-инь замерла. Сердце остановилось на миг, а потом забилось где-то в горле.
*«Ты ищешь череп? Поднимайся, девочка. Только не смотри в трюм.»*
Голос замолчал. Тишина стала еще плотнее, как перед бурей.
Яо-инь стояла в лодке, сжимая весло, и смотрела на черный корабль, который вырос перед ней, как стена, как судьба. Она узнала этот голос. Нет, она никогда не слышала его раньше. Но слова... *«Волна помнит»*. Те же слова, что отец написал в записке.
Она подняла глаза на корабль. На палубе никого. Но с борта спускалась веревочная лестница, старая, местами гнилая, но достаточно крепкая, чтобы выдержать ее вес.
Яо-инь перевела взгляд на свой браслет.
И он вспыхнул. Ярко-синим, чистым светом, в полную силу, как звезда, упавшая на запястье. Свет залил все вокруг: ее руки, лодку, воду, туман. На секунду мир перестал быть серым и мутным — он стал синим, глубоким, как океан.
Она смотрела на браслет, на эту пульсирующую синеву, и чувствовала, как она растекается по венам, как она наполняет тело силой, которую она не понимала, но чувствовала всем существом.
— Череп, — прошептала она. — Я ищу Череп.
Она перешагнула через борт лодки, ухватилась за веревочную лестницу и начала подниматься. Веревка скрипела, но держала. Туман расступался перед ней, словно давая дорогу.
Она поднялась на палубу.
Корабль встретил ее тишиной и холодом. Доски под ногами были черными от времени, паруса висели обрывками, но палуба была чистой, без пыли и грязи, как будто кто-то убирал ее только что. Нигде ни души. Ни следа жизни.
Яо-инь оглянулась назад, туда, где осталась ее лодка. Туман сомкнулся, и лодки уже не было. Только черная вода и белая пелена.
Она повернулась лицом к кораблю. Впереди, в конце палубы, была дверь, ведущая внутрь.
Голос, который говорил с ней, не повторился. Но в тишине она слышала один звук — мерный стук. Стук, доносящийся из трюма.
Она вспомнила слова: *«Только не смотри в трюм»*.
Яо-инь сжала кинжал в руке, поднесла его к груди, и сделала шаг вперед. Браслет на запястье светился, разгоняя туман, и в этом свете было что-то правильное.
Камера медленно поднималась вверх, показывая бесконечный, белый туман, в котором черным пятном стоял огромный корабль. И одну маленькую фигурку на его палубе, которая шла вперед, не оглядываясь.
Ночь опустилась на Кантон тяжелым, сырым одеялом. Подземная тюрьма гудела от капели — вода сочилась сквозь каменные своды, падала на пол, разбивалась о ржавые решетки. Здесь, глубоко под резиденцией губернатора, не было окон. Только факелы на стенах чадили маслом, выхватывая из мрака лица заключенных — изможденные, грязные, безразличные.
Отец сидел на соломенной подстилке в углу камеры. Руки его были скованы цепями, толстыми, тяжелыми, с острыми шипами, впивавшимися в запястья. Обожженная ладонь, которой он держал клинок, почернела, покрылась волдырями, но он не обращал на нее внимания. Он смотрел в одну точку на стене, где плесень складывалась в очертания карты. Старой карты, которую он знал наизусть.
Шаги раздались в коридоре. Тяжелые, с металлическим звоном шпор. Не солдатские шаги. Другие.
Человек, вошедший в камеру, был высоким, худым, с острыми скулами и пронзительными серыми глазами. На нем был черный, длинный плащ, из-под которого выглядывал край белоснежной рубашки. Без парика. Без условностей. Он походил на ворона в человечьем обличье — неподвижный, холодный, выжидающий.
Капитан Харпер.
Он остановился перед решеткой, сложил руки за спиной и долго смотрел на отца. Молчал. Факел на стене качнулся от сквозняка, и тени поползли по его лицу.
— Чжан Вэй, — сказал он наконец. Голос его был сухим, английским, с жесткими, рублеными согласными. Он говорил на кантонском наречии с акцентом, но отчетливо. — Ты думал, что спрячешь артефакт на триста лет?
Отец не поднял головы. Он продолжал смотреть на стену, на карту из плесени, на линии, которые знал только он.
— Где остальные? — продолжил Харпер. Он сделал шаг к решетке, и его черный плащ шевельнулся, как крыло. — Где Совет, который ты предал? Ты убил их всех, чтобы забрать клинок. Но ты не смог спрятать его навсегда. Мы нашли тебя. Мы всегда находим.
Отец медленно поднял голову. Левый глаз его, белый, мертвый, смотрел в пустоту. Правый — темный, глубокий — устремился на Харпера. И на губах его, потрескавшихся, с запекшейся кровью, появилась улыбка. Беззубая. Почти детская.
— Они — вода, — прошептал он. Голос его звучал тихо, но в тишине камеры он разносился, как эхо. — Везде. Ты убьешь меня — они узнают. Моя кровь — это сигнал. Я не предавал. Я сохранял. А ты... ты всего лишь пес, который бежит за костью, не зная, что кость отравлена.
Харпер не дрогнул. Его холодные серые глаза смотрели на отца с той же невозмутимостью, с какой смотрят на муравья, ползущего по столу.
— Я не убью тебя, — сказал он ровно. — Это было бы слишком просто. И слишком быстро. Ты уйдешь в небытие, и твоя кровь ничего не передаст. Я знаю это. Ты знаешь это.
Он выдержал паузу. Медленно, с показной аккуратностью, вытащил из-за пазухи небольшой кристалл — прозрачный, отполированный, с тусклым желтоватым свечением внутри. Магический кристалл, как называли его в колониях. Оружие империи, которую он представлял.
— Я сломаю твою дочь, — сказал Харпер. Он поднес кристалл к факелу, и внутри него заклубился золотистый дым. — А ты будешь смотреть на это через этот камень. Видеть каждую секунду. Слышать каждый крик.
Он перевел взгляд на отца. И добавил тихо, почти ласково:
— Ей ведь уже шестнадцать?
В этот миг Чжан Вэй впервые за долгие годы потерял контроль.
Он вскочил на ноги, цепи лязгнули, впиваясь в плоть, но он не почувствовал боли. Он рванулся к решетке, ударился о нее головой, разбивая кожу, и закричал. Крик был глухим, звериным, нечеловеческим. Он вырывался из горла с кровью и пеной, и в нем было отчаяние отца, который потерял все, кроме дочери, и понимал, что теряет и ее.
— НЕ ТРОГАЙ ЕЁ! — ревел он. — ОНА НИЧЕГО НЕ ЗНАЕТ! ОНА НЕ ВИДЕЛА МЕЧА! ОНА НЕ ЗНАЕТ ГДЕ СОВЕТ! УБЕЙ МЕНЯ, НО НЕ ТРОГАЙ ЕЁ!
Харпер не шелохнулся. Он стоял в двух шагах от решетки, спокойный, как каменная глыба, и смотрел на беснующегося старика. Когда тот обессилел и сполз по прутьям на колени, Харпер наклонился, заглянул ему в глаза и сказал:
— Доброй ночи, Чжан Вэй. Смотри на кристалл. Завтра начнется первое представление.
Он развернулся и пошел прочь, шпоры его звенели по камням, плащ развевался за спиной, как крылья ночной птицы. За ним закрылась тяжелая дверь, и снова воцарилась тишина, нарушаемая только капелью.
Отец сидел на коленях у решетки, сжимая пальцами ржавое железо. Кровь текла по его лицу, смешиваясь со слезами — слезами, которых он не проливал двадцать лет. Он смотрел на маленький кристалл, оставленный Харпером у входа в камеру. Внутри него уже начинала проявляться картина: серый туман, черный корабль, маленькая фигурка на палубе.
— Прости меня, Яо-инь, — прошептал он в пустоту. — Прости, что не научил тебя главному. Что оставил одну.