Роковой год Цесаревича Николая
- -
- 100%
- +
Ники честно пытался выплатить Сандро бильярдный долг, но столкнулся с неожиданным препятствием.
Несколько дней он прикидывал, как бы так поаккуратнее разведать, что Ксения думает о Сандро и есть ли у кузена хоть какие-нибудь шансы на ее руку и сердце. Ники искренне считал, что эти двое составят отличную пару, но не хотел повторять ошибку тети Эллы и сводить людей против их воли.
Седьмого января Ники впервые поехал с Ксенией хлыщить[14]по центру города и удивился, какая она теперь стала взрослая. Из-под элегантной шляпки, задекорированной черными и белыми перьями, выглядывали тщательно уложенные пряди. Бархатная шубка, отделанная соболями, притягивала взгляд искусной вышивкой. Тончайшая талия, прямая спина – словно и не было никогда той железнодорожной аварии, которая надолго приковала великую княжну к постели. Неужели малышке Ксении уже восемнадцать?
Ники улыбнулся:
– Прелестно выглядишь! Все женихи падут к твоим ногам.
Сестра смутилась:
– Ах, Ники, какой ты смешной!
Цесаревич махнул кучеру: «Трогай!», а сам стал думать, как бы половчее перейти к делу. Пока он колебался между двумя одинаково ужасными вариантами «у вас товар, а у нас купец» и «я знаю одного игрока на бильярде, который мог бы стать отличным мужем», Ксения сама начала разговор:
– Ники, ты вот сказал сейчас про женихов… Как ты думаешь, Папа когда-нибудь позволит мне выйти не за иностранного принца, а за русского?
– За русского принца? – заинтересовался Ники. – Так-так, и за кого же?
– Ни за кого! – вспыхнула Ксения. – Я просто так спрашиваю. Теоретически.
– А, ну если теоретически… – снова улыбнулся Ники. – Я очень надеюсь, что да. Папа что угодно для тебя сделает.
– Даже нарушит трехвековой закон? – обрадовалась Ксения.
– Он же император, ему все можно! – подтвердил Ники.
– Ах, Ники, хоть бы ты был прав! – мечтательно протянула Ксения, поправляя шляпку и кивая знакомым в соседней карете. – Тогда бы я могла выйти за человека, которого люблю.
– Стоп, – ошарашенно сказал цесаревич, и кучер резко остановил экипаж. – Да не ты, дубина! – крикнул Ники, и после возобновления движения продолжил: – Ксения, ты влюблена? Почему я впервые об этом слышу? Ты всегда мне все рассказывала.
– Понимаешь, любовь – она как бабочка, к ней нельзя прикасаться, – вздохнула Ксения. – Я боялась, что если расскажу кому-нибудь о своей любви, все пойдет не так…
– Понимаю, – энергично закивал Ники, думая о тетеньке Элле. – Вот уж точно другие люди только все портят. Что ж, сестренка, надеюсь, твой избранник тебя достоин!
– Он самый лучший, – застенчиво сказала Ксения.
– А я-то, дурак, хотел тебе Сандро сватать…
– Сандро?! – Ксения распахнула ресницы. Глаза ее, обычно печальные из-за постоянной боли в спине, засветились весельем и счастьем. – Не может быть! Ах, Ники, я же его и люблю! Вот уже целых четыре года…
– Ура! – восторженно завопил Ники, напугав лошадей так, что кучер едва их удержал. – Какая удача! Сейчас я тебя, сестренка, обрадую до небес, открою один секрет. – Он доверительно наклонился к Ксении. – Сандро тоже тебя любит! Представляешь? Теперь вам осталось только признаться друг другу в своих чувствах – и дело в шляпе!
«И мой бильярдный долг погашен», – мысленно прибавил цесаревич.
Однако, против его ожидания, Ксения погрустнела.
– Ни в какой не шляпе, Ники, – она рассеянно махнула перчатками жандарму, вытянувшемуся по стойке «смирно» при виде царской кареты. – Сандро еще прошлой зимой сделал мне предложение, и я согласилась. Он сразу побежал к Папа просить моей руки, но Папа сказал, пусть приходит через год. А вдруг сейчас Папа совсем откажет? Без его благословения я не могу выйти замуж, не могу так поступить с нашим любимым Папа, он и так совсем разболелся, вчера к Иордани не смог подойти… Но и Сандро я тоже люблю… Что же мне делать, Ники?
Ники расстроился. Ситуация оказалась гораздо сложнее, чем он думал. Дело было уже не в бильярдной ставке. Как помочь другу и сестре?
И цесаревич развил бурную деятельность. Тем же вечером он отправился с Мама в театр, хотя не слишком-то хотел смотреть тяжелую пьесу «Смерть Пазухина», зато по дороге он обсудил с императрицей тайну Ксении и Сандро. Выяснилось, что для Марии Федоровны это никакая не тайна, поскольку Папа уже год назад рассказал ей о предложении Сандро. В целом Мама была настроена благосклонна и пообещала помочь Ники убедить отца дать согласие на этот брак. «Мы с Папа живем ради вас, наших детей, и мечтаем, чтобы каждый из вас нашел свое счастье, – добавила Мария Федоровна. – Как бы мы хотели, чтобы и ты поскорее женился, Ники!»
Цесаревич замялся: «Пока не на ком…»
На протяжении следующих двух дней Ники с Мама уговаривали императора нарушить традицию петровских времен и позволить великой княжне выйти замуж за своего соотечественника, а не за чужого королевича. Папа сначала сомневался, он был большим консерватором; но после особенно тяжелого приступа кашля, задыхаясь, спросил: «Они правда любят друг друга? Что ж, тогда пусть женятся. Я хочу умереть спокойно, зная, что моя дочь замужем за хорошим человеком. А Сандро я люблю». Ники с Мама наперебой принялись его целовать, обнимать, благодарить и уверять, что ничего он не умирает, ему еще жить да жить, внуков нянчить! Папа, весь горячий и красный, слабо улыбнулся: «Ладно, ладно. Давайте мне сюда вашего Сандро. А еще лучше пусть его отец придет, для этого брака надо многое устроить. Не с мелюзгой же обсуждать финансы».
Ники побежал строчить радостное письмо Сандро, по пути заглянув к Ксении и обрадовав ее до обморока. А Мама тем временем отправила телеграмму в Москву, доктору Григорию Антоновичу Захарьину, который уже однажды поставил императора на ноги – после той катастрофы в Борках. «Доктор Захарьин приедет и сразу его вылечит», – успокаивали друг друга Ники и Мария Федоровна.
После всех треволнений цесаревич отдохнул душой в Мариинском – шла возобновленная «Катарина». В главной роли дочери разбойника танцевала дивная Пьерина Леньяни – грациозная итальянка с искорками в глазах и буйными темными кудрями. Она кружилась по сцене, как заведенная. Двадцать восемь фуэте! Ники аплодировал ей стоя, а потом побежал за кулисы. «Никогда не видел ничего подобного! – восхищался он, вручая балерине цветы. – Я от восторга пьяный, синьорина Леньяни… О, даже стихи получились! Вот как вы меня вдохновили!»
Отличное настроение Ники достигло «крещендо» двенадцатого января. Весь день в Аничковом дворце царило оживление. Утром приехал дядя Миша[15], отец Сандро. После завтрака он попросил аудиенции у Папа – и спустя полчаса вышел из кабинета сияя. Тут же был вызван Сандро; из своей комнаты прилетела Ксения в простой белой шелковой блузе и синей юбке. Взявшись за руки, влюбленные вошли в кабинет, где их ждали Папа и Мама…
Уже через несколько минут вся семья собралась в кабинете, все шумно принялись поздравлять Ксению и Сандро с помолвкой. Обрученные выглядели счастливыми и растерянными. Папа нежно сжимал руку Мама, оба улыбались. Ники крепко обнял сестру и кузена. «Ну, выплачен мой долг?» – шутливо шепнул он Сандро. «С процентами!» – рассмеялся жених.
Пока во все концы мира летели телеграммы, цесаревич отправился праздновать чудесное событие в маленький прелестный особняк на Английском проспекте, 18.
– Ники! – Матильда всегда так радовалась приходу наследника.
– Моя дорогая пани, – выдохнул Ники, сжимая любимую в объятьях.
Потом они сидели на полу спальни, пили шампанское за здоровье Ксении и Сандро и целовались.
– Я так люблю тебя, – сказал Ники, накручивая на палец распущенные локоны Матильды.
– Правда? А как же та итальянка? – ревниво отозвалась Матильда, отворачиваясь. – Я все знаю про цветы! Ты плохой мальчик.
– Никто не сравнится с моей пани! – пылко возразил Ники, привлекая ее к себе. – Леньяни для меня ничего не значит…
– Докажи, – игриво предложила Матильда.
– Знаю! Знаю как доказать! – вдруг осенило Ники. – Если Папа разрешил Ксении нарушить этот трехвековой закон, так может, мне тоже можно? Вдруг он и мне позволит жениться, на ком я хочу? А мне не нужны никакие дурацкие принцессы! Если и жениться, то только на тебе! Хочу жениться на моей Матильде!
– Какой же ты еще наивный ребенок, – вздохнула Кшесинская.
Февраль
17 февраля. ПетербургНики все-таки получил новую игрушку – американский эольен. Сандро отдал ему инструмент просто так, на радостях, чтобы отблагодарить за помощь в помолвке. И цесаревич, страстный любитель всевозможных хитроумных вещиц, пропал. Каждую свободную минуту Ники возился с чудо-фисгармонией и за три недели успел ужасно надоесть всем обитателям Аничкова дворца своими бесконечными и чрезвычайно подробными рассказами об устройстве этой музыкальной новинки.
Эольен был похож на фортепиано только на первый взгляд. У него была клавиатура и две педали, но внутри корпуса, изящно отделанного деревянными кружевами, таились трубы разного диаметра. Каждая труба имела свой голос. Играть на этом домашнем органе можно было и по старинке, нажимая на клавиши. Но главное – эольен умел воспроизводить музыку самостоятельно!
Ники открыл коробку красного дерева, купленную Сандро в комплекте с инструментом. На бархатной обивке ровными рядами лежали нотные катушки – ролики размером с кавалерийский пистолет, обмотанные перфорированной нотной бумагой. Ники выбрал катушку с надписью «Клод Дебюсси. Грезы» и с приятным щелчком вставил ролик в корпус над клавиатурой.
– Многоуважаемые дамы и господа, – обратился цесаревич к веселому фарфоровому Будде, которого он привез из Бангкока, – приглашаю вас насладиться премьерой. Вы присутствуете при первом механическом исполнении новой пьесы Дебюсси!
Усевшись на банкетку перед эольеном, Ники поставил ногу на правую педаль – ролик с пьесой медленно закрутился. Бумажная лента с нотами-дырочками пришла в движение. Ники надавил второй ногой левую педаль – и трубы внутри инструмента, повинуясь сжатому воздуху, тихонько загудели одна за другой – в точном порядке, задуманном маэстро Дебюсси.
Ники нажал правую педаль сильнее – эольен заиграл быстрее. Левую – эольен заиграл громче.
Фарфоровый Будда, казалось, вот-вот разразится восторженными аплодисментами.
Поставив напоследок своего любимого «Фаэтона» Сен-Санса, Ники с сожалением закрыл эольен и отправился в полк, где его уже ждал Сережа Ванновский, сын военного министра, недавно вернувшийся с дико романтичного сверхсекретного задания.
Загорелый, как сто чертей, небритый и осунувшийся, капитан Ванновский с энтузиазмом налегал на лосося со спаржей, закусывая деликатес простыми ржаными пирожками-калитками с яйцом и рисом. Ники заказал кофе с капелькой французского коньяка, парижский пломбир в сервской фарфоровой чашечке-креманке и, едва дождавшись, пока Ванновский доест своего лосося, набросился на него с расспросами:
– Ну, Серж, как Памиры? Там же горы, снег, где ты умудрился так загореть? Что афганцы? Я слышал, вы держались против них как триста спартанцев. Давай подробности! Ты выжил, это уже хорошая новость…
– Что ж, Ники, думаю, мы выиграли этот раунд Большой игры! – устало сказал Ванновский, откидываясь на спинку стула и указывая официанту на завтрак цесаревича: «Мне то же самое, братец». – Но далось это очень и очень непросто…
Цесаревич затрепетал в предвкушении увлекательного рассказа. Что за день сегодня, что за день! После потрясающей игры на эольене – новая серия Большой игры, самого экзотического конфликта России и Великобритании за последние десятилетия, разворачивающегося на территории Афганистана.
Эта небольшая, но упрямая страна располагалась аккурат между российским Туркестаном и британской Индией. Каждой империи хотелось причислить Афганистан к своим владениям. Русский медведь и британский лев сошлись в нешуточной схватке за афганского ишака. Который, как Буриданов осел, на протяжении всего девятнадцатого века никак не решался сделать выбор между двумя одинаково опасными друзьями.
Девять лет назад случился кризис – русские войска ввязались в серьезные бои с афгано-британскими отрядами. В горах Памиры стремительно разгоралась эпическая война двух империй, которую едва удалось потушить петербургским и лондонским дипломатам.
Однако границу, установленную с таким трудом, никто толком не соблюдал – она проходила по горным перевалам и обрывам, как за ней уследишь? И пока министры иностранных дел России и Великобритании разыгрывали замысловатую шахматную партию, споря из-за каждого квадратного дюйма далекой горной страны, в самом Афганистане творилось нечто подозрительное. Все чаще приходили сообщения о вылазках афгано-британских группировок в подконтрольные России области – Шугнан и Рошан. Афганцы собирали с местного населения подать, не имея на то никакого права.
Проверить эту информацию нужно было чрезвычайно осторожно – любое неосторожное движение могло запросто обрушить многолетние, шаткие, как карточный домик, русско-британские переговоры. Молодой капитан Ванновский – блестящий преображенец, отличник Николаевской академии Генштаба, находчивый и хладнокровный – подходил для этой миссии идеально.
– С чего бы начать? – задумался Серж, смакуя кофе с коньяком. – Перед отправкой в Памиры отец ввел меня в курс дела – подробно объяснил, на какой стадии находятся сейчас наши переговоры с королевой Викторией…
– Брось ты эту королеву! – нетерпеливо отмахнулся цесаревич. – Ненавижу большую политику. Меня тошнит от международных отношений, такая скука! Ты лучше расскажи, как вы перетаскивали лошадей через перевалы – вот это по-настоящему интересно!
– Труднее всего пришлось на перевале Гушхон, – сообщил Ванновский. – Мы были там первыми русскими. Шли по рушанским тропинкам, по висячим деревянным карнизам, по ступеням в скалах… Доплелись наконец до перевала. Сначала уложили камни, чтобы они не так легко осыпались. Потом приступили к втаскиванию лошадей. Вообрази, Ники: каждую лошадь приходилось тянуть вчетвером, держа за путлища или за вьюк и поддерживая зад за хвост! Пока всех лошадей перетаскали, прошло пять часов…
– Как бы я хотел быть там, с вами! – чуть не плакал цесаревич.
– Лошадей на себе таскать? – усмехнулся Ванновский. – Тогда слушай дальше. Пошли мы на перевал Шид-Ак-Ба, а там гигантский ледник. Спуститься с него без разработки – невозможно. А у нас всего-то два топора да наличные шашки. Лошади три дня без подножного корма, два дня без ячменя, питаются нашими лепешками, которых осталось раз-два да обчелся. Прибавь сюда жутко разреженный воздух и сильный мороз. Кстати о морозе… – Тут Ванновский отвлекся на пломбир, с аппетитом запивая десерт горячим кофе. – Эх, до чего же вкусно! В экспедиции-то мы сухарями да крупой питались…
– Ну-ну! – Ники требовал продолжения. – А потом-то что было на этом перевале?
– А то, что одна лошадь сорвалась со спуска и, покатившись по леднику, попала в щель, где и убилась на месте, – сурово доложил Ванновский. – Через два дня мы кое-как сползли с этого ледника. Шли все время пешком, потому что голодные лошади на льду положительно шатались под всадниками. В итоге от подошв у людей не осталось и помину, ноги обвертывались кожей, снятой с битых быков, у расковавшихся лошадей копыта обламывались до белой линии. Ну как, ты все еще хотел бы быть там с нами, Ники?
– Безусловно, – решительно сказал цесаревич. – О таких приключениях только мечтать.
– Ладно, – Ванновский вошел в азарт. – Тогда вот тебе история. У кишлака Имц мы наткнулись на отряд Азанхана – в пять раз больше нашего! Они начали стрелять, прячась за скалами. Местные жители разбежались, прихватив с собой все продовольствие. Мы укрылись в местной крепости, в первые же часы подстрелили шесть афганцев.
Подчиненные мне господа офицеры были на высоте своего призвания – в бою вели себя безупречно… Но осаду мы долго выдержать не могли – лепешек у нас было мало, патронов тоже… В темноте уже я отдал приказание отойти с позиции к ставке. Тяжело было принять решение отойти, тяжело было и приказать это решение молодцам, доблестно защищавшим в течение семи с часов позицию. Но я не мог допустить потери личного состава, ведь свою миссию в Памире мы выполнили. Наглое поведение афганцев доказало правдивость слухов – британцы действительно вторглись в Рушан и Шугнан. И я уже доложил об этом в Генеральный Штаб…
– А на бурдюках из козьей шкуры вы по горным речкам сплавлялись? – перебил его цесаревич.
– Не приходилось, – поднял брови Ванновский.
– Тогда я пошел, – Ники неохотно встал. – Меня батальон ждет – построение у нас сегодня. Я и так тут с тобой засиделся.
Это был уже третий парад за неделю. И с каждым разом преображенцы маршировали все лучше. Цесаревич водил свой батальон с Миллионной на Дворцовую – поротно и сомкнутой колонной, шагом и бегом. Ходить было легко – снега на площади почти не было, всю неделю стояла ясная, бодрящая погода.
Сегодня батальон показал идеальную слаженность. Четкие движения, уверенные лица. Строгая красота военной хореографии!
Ровно в два часа полк выстроился перед Зимним. Пар от разгоряченных гвардейцев в касках с пышными султанами уходил в бледно-голубое петербургское небо. Темно-зеленые мундиры с красными настежными лацканами роскошно смотрелись на фоне кирпично-красных стен и белоснежных колонн императорского дворца. Пестрая масса восторженных горожан заполнила все прилегающие к площади проспекты и набережные.
Гордость охватывала цесаревича, когда он стоял навытяжку перед резиденцией своих венценосных предков, во главе восьми сотен богатырей – все как на подбор отличные ребята, лучшие из лучших, цвет нации. С такой армией и мировая война не страшна!
Костя лихо прогарцевал вдоль строя, похвалил цесаревича за превосходную работу. Ники, довольный, отправился обедать в офицерское собрание Конногвардейского полка, а затем в Мариинский. Разве можно пропускать «Лебединое озеро»?
Цесаревич очень любил балет.
20 февраля. ПетербургПушистые черные помпончики порхали по сцене, подпрыгивали и вертелись вместе со своей озорной хозяйкой. Матильда была сегодня страстной цыганкой Пахитой, лучшей танцовщицей под белым небом Испании! Французский граф, молодой офицер Люсьен, бросился к ее ногам. О, как он мечтал жениться на этой экстравагантной красотке в цветастой юбке, усыпанной блестками! Ее кастаньеты сводили его с ума. Увы – ноблесс оближ. Нельзя богатому аристократу влюбляться в простую танцовщицу.
Если только она не окажется графиней, похищенной в младенчестве цыганами!
Ники обожал «Пахиту». В этом балете было все: танец-кружево, погони и балы, плащи матадоров, наполеоновские войны, цыганские бубны, а главное – потрясающий финал. Героиня Кшесинской, узнав о своем благородном происхождении, обретала право на счастье с офицером Люсьеном.
– Маля, неужели у твоего отца не осталось совсем никаких фамильных документов? – жалобно спрашивал Ники, сидя в гримерке Кшесинской после спектакля. Он любил здесь бывать – эта узкая комнатка всегда была заполнена свежими цветами, стены радовали глаз яркими афишами с портретами Матильды, сладкий аромат духов любимой будоражил воображение цесаревича.
– Только кольцо, – в сотый раз отвечала Матильда, вынимая из прически шпильки и бережно снимая баскский берет с игривыми помпонами. – Больше никакой связи с графским родом Красинских у нас нет. Милый, передай, пожалуйста, шаль – ужасный сквозняк… Ты читал сегодня Плещеева?
– Что? Ах, нет, какой Плещеев – не до Плещеева мне сейчас, – досадливо отмахнулся цесаревич. – Дай-ка мне кольцо еще раз посмотреть.
Матильда достала из шкатулки старинный перстень с дворянским гербом и, пока Ники крутил его в руках, зачитала цесаревичу впечатления придирчивого балетного критика Александра Алексеевича Плещеева, посетившего накануне ее спектакль и оставшегося в полном восторге:
«За несколько лет до своих дебютов г-жа Кшесинская, будучи еще девочкой, танцевала в «Пахите» в известной мазурке, и тогда уже синклит балетоманов предсказал ей блестящую будущность. На нее особенно указывал А. А. Гринев, и был, как видите, прав…»
– Все это прекрасно, – рассеянно сказал цесаревич, пристально разглядывая герб: на лазоревом поле серебряная подкова, увенчанная золотым крестом, а на нем черный ворон с золотым перстнем в клюве. – Но гораздо больше меня волнуют твои корни. Я все время думаю – а вдруг? А вдруг удастся доказать, что ты графиня Красинская? Ведь тогда мы будем как Пахита с Люсьеном! Родители будут счастливы… И я наконец смогу на тебе жениться…
Матильда насмешливо подняла бровь:
– Ники, милый, сколько же балетной чепухи у тебя в голове! Цыганки-дворянки, внезапные повороты сюжета и – вишенка на торте – счастливая свадьба двух влюбленных. Но в жизни таких мелодрам не бывает – только на сцене… Наши права восстановить невозможно, иначе я бы сейчас принимала тебя в нашем семейном замке в Польше, а не сидела бы здесь на сквозняке. Мой прадед, граф Войцех Красинский, лишился всех своих владений из-за происков жадного дяди, архивы сгорели во время войн и восстаний – впрочем, ты и так все это знаешь, зачем я буду повторять! Давай лучше поговорим о драгоценной броши, которую ты подарил этой авантюристке Леньяни пару недель назад… Нет, какой все-таки мороз в гримерке! – Она со стоном облегчения размотала тесные пуанты и сунула отекшие ноги в валенки, всегда дежурившие под столом. – Так плохо этой зимой заклеили мне рамы, сплошные щели… Так что там насчет броши?
Ники смешался:
– Нет-нет, ты все неправильно поняла… – Цесаревич покраснел и фальшиво засмеялся. – Был бенефис Леньяни в чудной «Коппелии»[16], я не мог пропустить… И это был общий подарок, дяди на него скинулись, я почти ничего и не потратил, просто поднес ей эту брошку и все… – Тут он спохватился: – А откуда ты вообще про эту брошь узнала? Тебя же в тот день не было!
– Это мой театр, – Матильда зябко повела плечами и покрепче закуталась в шаль. – Я знаю все, что происходит в Мариинском, потому что этот театр – мой. Пусть даже он и выстуженный насквозь, как иглу эскимоса. Система отопления здесь никуда не годится! – Матильда в ажитации вскочила с банкетки – юбка с помпончиками взметнулась ярким вихрем – и подлетела к чугунной батарее под окном: – Ледяная, пожалуйста! Ну а что тут удивляться? Паровые котлы у нас знаешь какие? Корнваллийские! Гигантские, как локомотивы, а тепла от них не больше чем от котенка. Давным-давно эти котлы устарели. А локомобили в машинном отделении? Поверишь ли, всего по двадцать сил имеют…
Ники понятливо кивал, радуясь, что Матильда переключилась на свою любимую тему. Его всегда удивляло, с какой страстью балерина рассуждает о сложных инженерных коммуникациях и как хорошо разбирается в строительстве. Вся в отца! Феликс Кшесинский был не только гениальным танцором, но и отличным хозяйственником.
Однако, вернувшись к зеркалу, Матильда не преминула ревниво поинтересоваться:
– Ну и как тебе «Коппелия»?
Ники откашлялся:
– Прелестная музыка.
– Вот как? Скудноват комментарий от театрального законодателя и почетного гражданина кулис, – Матильда иронично прищурилась. – А что скажешь насчет Леньяни? Как она справилась с ролью нюрнбергской куклы?
– Ты станцевала бы лучше! – уверенно сказал Ники, почти не покривив душой. – Леньяни может и крутит тридцать два фуэте, но во всем остальном ты ее положительно превосходишь.
Матильда нахмурилась:
– Тридцать два? Я уже делаю двадцать фуэте и более. Днем и ночью тренируюсь, верчусь как дервиш каждую свободную минуту – в столовой, спальне, даже здесь, в этой узкой гримерке. Еще немного, и я перекручу эту выскочку Леньяни, заберу у нее «Коппелию»! Так что готовь новую брошку, милый Ники, – для меня!
Матильда вся раскраснелась от ревности – профессиональной и личной. Как же она была сейчас хороша! Шаль упала, открыв точеные руки; черные локоны рассыпались по белым плечам; блестящая цыганская юбка пробуждала в цесаревиче древние инстинкты.
Ники решительно привлек Матильду к себе.
– Брошку, полцарства, что угодно, – бормотал цесаревич, вдыхая запах ее волос, как опиум. – Только будь со мной рядом.
– Я буду – если ты захочешь, милый Ники, – грустно прошептала Матильда. – Но я все время думаю о твоей нюрнбергской кукле.
– Ты опять про Леньяни? – с досадой переспросил цесаревич, распутывая тугие шнурки балетного корсета. – Дела мне нет до нее!
– Я про другую – ну хорошо, назовем ее более точно гессенской куклой, хотя Нюрнберг там совсем рядом…
– Аликс? – Ники расхохотался. На этот раз искренне. – Можешь не беспокоиться. Жду встречи с тетенькой Эллой, чтобы наконец раз и навсегда покончить с этой темой. Я уже и речь продумал. Скажу – хватит с меня ваших фантазий, тетенька. Я сам решу, на ком и когда мне жениться… Ну что это за шнуровка такая! Никак не поддается…