Господа Чихачёвы
- -
- 100%
- +
Большинство сохранившихся документов Чихачёвых датируется периодом с 1830 по 1850 год, что выпадает на большую часть правления Николая I. В российской культурной памяти Николай I чаще всего присутствует как деспот, некомпетентный правитель, пытавшийся контролировать своих подданных на всех уровнях, вплоть до мелочей, отец семейства, твердо придерживающийся тех ценностей, которыми была знаменита его английская современница, королева Виктория, и слабый, недостаточно образованный, упрямый мракобес[78]. Все это не очень далеко от истины. Начало правления Николая было омрачено восстанием декабристов, когда небольшая группа дворян-офицеров организовала мятеж, поводом для которого стала смерть Александра I. Они требовали введения конституции и восшествия на престол второго брата Александра, Константина, а не младшего, Николая. Восставшим не было известно, что Константин тайно отрекся от притязаний на престол и что Николай неохотно согласился занять место брата. Он начал свое правление, отдав приказ открыть огонь по «взбунтовавшимся» частям, собравшимся 14 декабря на Сенатской площади, а затем приговорив пятерых вождей декабристов к повешению, а многих других – к сибирской каторге. Казнь через повешение и ссылка этих молодых идеалистов шокировали столичную аристократию. Когда некоторые жены изгнанников добровольно отказались от своего привилегированного положения (и даже оставили детей), чтобы соединиться с мужьями в Сибири, образ окруженных ореолом трагического героизма декабристов попал на плодородную почву, уже подготовленную набиравшей популярность романтической литературой.
Николаевская Россия так никогда до конца и не оправилась от последствий беспокойного начала правления. При предшественнике Николая, Александре I, империя пережила вражеское вторжение, из которого вышла торжествующей победительницей Наполеона и, безусловно, великой европейской державой. Хотя во внутренней политике Александру не удалось выполнить обещания своей молодости и реформировать самодержавие (что стало основным мотивом для действий декабристов), в глазах общества он остался практически безупречным, «благословенным» императором, по образу которого был изваян ангел на вершине Александровской колонны на Дворцовой площади – монумента, названного в честь царя и воздвигнутого в память победы над Наполеоном.
Николай, напротив, казался человеком суровым и холодным. Его особенно презирали интеллектуалы, испытывавшие отвращение к усиленным в его правление цензурным ограничениям. При консервативном министре финансов Егоре Канкрине торговля и промышленность России развивались недостаточно интенсивно, что породило ощущение отставания от западноевропейских стран, где набирала скорость промышленная революция. Хотя Николай признавал необходимость развития российского образования, в особенности в области технических наук, а также создал целую плеяду хорошо образованных юристов, чиновников и ученых, прогресс в области образования сопровождался удушающей цензурой и полицейским надзором. По иронии судьбы университеты стали печально знаменитым «рассадником» тайных «кружков» самообразования студентов, становившихся все более восприимчивыми к идеям, которые власти находили бунтарскими.
Сложившийся при Николае status quo выразился в лозунге «Православие, самодержавие, народность», получившем известность как доктрина «официальной народности» и обозначившем три столпа, на которых покоилось здание Империи. Она подразумевала русскоцентричную природу «православия и народности», ставших фундаментом империи, которая издавна была многонациональной и жители которой исповедовали различные религии, а также тот факт, что самодержавный строй обеспечивался военным могуществом и достаточно жестким режимом управления. На протяжении большей части царствования Николаю I удавалось избегать участия в крупных международных конфликтах, но, жестоко подавив Польское восстание в 1830–1831 годах (его сын и наследник последовал его примеру, точно так же отреагировав на следующее Польское восстание 1861–1863 годов), он приобрел врагов по всей Европе. Поляки желали либеральных реформ и независимости; те участники восстания, которые пережили его и эмигрировали на Запад (по большей части молодые дворяне, идеалисты и романтики), рассказывали в английских и французских салонах о жестокости русской армии. Частью того же процесса, что вызвал польские восстания, была так называемая «весна народов» 1848 года, когда националисты и либералы попытались свергнуть абсолютистские монархии в Европе, но в конечном счете потерпели поражение. Восстания были подавлены, а старый порядок восстановлен, но после произошедшего монархи не могли не чувствовать, что троны под ними зашатались.
Несмотря на то что кризис 1848 года так и не привел к большим потрясениям в России, оснований для беспокойства у русского царя было больше, чем у многих других правителей. Во-первых, Николай I обладал гораздо большей властью, нежели любой другой европейский монарх, и к тому же имел репутацию деспота. Во-вторых, Российская империя была последним государством в Европе, где использовался рабский труд. Хотя в Соединенных Штатах Америки в то время еще сохранялось рабовладение, англо-американский аболиционизм из маргинального движения начала 1830‐х годов превратился к 1860‐м годам в широко распространенное настроение (по крайней мере, за пределами Южных штатов) как раз накануне эмансипации – как в США, так и в России.
В то время, когда Николай I правил государством, опираясь в значительной степени на идеи крепостничества, мысль о том, что неограниченная монархия и подневольный труд не имеют нравственных оснований, распространялась в России и странах Запада. Тем не менее Николай в принципе не отрицал необходимости отмены крепостного права и других преобразований, но при этом до самой своей смерти не считал возможным начать реформу, решительно подавляя инакомыслие. В конце жизни Николая, когда Крымская война (1853–1856) продемонстрировала очевидное бессилие и отсталость императорской армии и флота, его правление воспринималось как обман, скрывающий слабость и некомпетентность под прикрытием шовинизма. Его наследник, Александр II, был вынужден негласно это признать и провести Великие реформы 1860‐х годов, принесшие с собой освобождение крепостных, реорганизацию судебной системы с введением судов присяжных и другие прогрессивные перемены.
Обладавший прекрасными связями друг Андрея Чихачёва Александр Меркулов, служивший в Инспекторском департаменте Военного министерства, накануне двадцать пятой годовщины правления Николая I писал, что «это для каждого Русского великий праздник ‹…› Сколькими событиями ознаменовано это царствование: сколько сделано преобразований, особенно по военной части – можно сказать камень на камне не остался; сколько замечательных сооружений: Исакиевский собор близок к окончанию; постоянный мост через Неву – чудо искусства – откроется 20 сего ноября; железная дорога [между Петербургом и Москвой] будет кончена к ноябрю 1851 года; сколько везде построено казенных зданий, то всего не перечтешь; история верно поставит это царствование наряду с царствованием Петра I и Екатерины II»[79]. Мнение Меркулова прямо противоположно оценке правления Николая историками: отнюдь не сравнивая Николая с Петром и Екатериной, они отмечают неспособность проведения необходимых социальных и политических реформ, катастрофически низкий уровень экономических инвестиций, в особенности в строительство железных дорог, а также полный провал его дипломатической деятельности. Так по-разному воспринимают одни и те же события высокопоставленный, но особенно ничем не выдающийся консервативный чиновник и те представители российской культурной элиты, которые сформировали существующий до сих пор историографический дискурс.
Что же касается Чихачёвых, то они испытывали лишь непоколебимое восхищение самодержавием и всей императорской семьей и рассматривали события общественной жизни 1830‐х, 1840‐х и 1850‐х годов совершенно в ином свете, нежели интеллектуалы Петербурга или Москвы (или Парижа, или Лондона, или Варшавы). В их записях середины или конца 1820‐х годов нет ни одного упоминания восстания декабристов, но, учитывая почтительность, которую они проявляли при любых упоминаниях императорской семьи, известия о восстании должны были бы вызвать у них ужас и замешательство. Молодые аристократы, вовлеченные в восстание, были для такой скромной семьи, как Чихачёвы, фигурами весьма абстрактными. В сравнении с провинциальным образом жизни наших героев жизнь наследников самых богатых российских семейств представлялась космополитичной, что в глазах Андрея было равнозначно невоздержанности и разложению.
Во время первого Польского восстания Владимирскую губернию охватила эпидемия холеры. Андрей в это время исполнял обязанности смотрителя участка, на которую был назначен ковровским Комитетом для предохранения от болезни холеры, но в своем дневнике он подробно описывал события в Польше, опираясь на отчеты таких газет, как «Северная пчела», и журнала для отставных военных «Русский инвалид». Позднее, во время революций 1848 года, когда Алексей служил в армейской части, базировавшейся в Польше, семейство с волнением следило за заграничными вестями. Еще важнее, чем краткие замечания членов семьи о текущих событиях в дневниках и письмах, то, что они постоянно получали сведения о происходящем в Европе. Распространение периодической печати в провинции – одно из главных событий середины XIX века, изменившее жизнь таких людей, как Чихачёвы и их соседи[80]. Во времена, когда горстка таких русских интеллектуалов, как Александр Герцен, эмигрировала, возмущаясь невозможностью обнародовать свои идеи на родине, провинциальные читатели впервые получили доступ к новостям, художественной литературе, справочникам и модным тенденциям. То, что весь этот материал подвергался жесткой цензуре, вероятно, мало волновало людей, родители которых до той поры никогда не имели такого количества источников информации и чьи ценности и представления о мире по большей части и так были в согласии с николаевской теорией официальной народности.
Таким образом, Чихачёвы, их родные, знакомые и слуги были оторваны от центральных политических событий той эпохи, до сих пор составляющих основу российского историографического нарратива. Но в последние десятилетия специалисты стремятся осветить совершенно новые аспекты жизни российского общества, рассматривая новые или слабо изученные стороны. Детальное изучение дневников и переписки Чихачёвых предоставляют нам уникальную возможность заглянуть в мир провинциального поместного дворянства накануне отмены крепостного права.
Глава 2
Общество
В дворянской родословной книге Чихачёвы числятся среди тех нетитулованных благородных семейств, которые могут проследить свой род до XVI века[81]. Изданный накануне революции «Энциклопедический словарь» Брокгауза и Ефрона сообщает, что предком Чихачёвых был некий Даниил Чихачёв (или Чихачов), живший в конце XV – начале XVI века; он владел землями в Псковской и Воронежской губерниях и упомянут в шестой части «Дворянской родословной книги», а значит, принадлежал к древнему и благородному московскому дворянству. Упомянутый Даниил Чихачёв положил начало трем ветвям семейства: одна осталась в Пскове и Воронеже, вторая в начале XVI века оказалась во Владимирской губернии, а третья в конце концов проявилась в Ярославской и Вологодской губерниях. Есть свидетельства о том, что один из потомков Даниила был воеводой при Иване Грозном (по-видимому, у Андрея не было предков более высокого звания)[82].
На фамильном древе, нарисованном Андреем на одной из страниц книги «почтовых сношений», прослежена генеалогия семи поколений – до Ивана Чихачёва, жившего в конце XVI века. То, что пять предшествующих Андрею поколений (вплоть до Матвея Чихачёва, жившего в конце XVII века и владевшего землей в Пусторжевском уезде) отражены на этом рисунке верно, подтверждается данными метрических книг и военными документами. Матвей, вероятно, был сыном Степана Ивановича Чихачёва, «убитого литовцами под Друцею» в 1633 году и похороненного в Печерском монастыре под Псковом. По сведениям Фролова, Матвей унаследовал свое имение от бездетного дядюшки Луки – брата Степана Ивановича[83]. Сын Матвея Степан, следующий в роду, в официальных документах уже фигурирует как помещик Суздальского уезда Владимирской губернии – одного из тех уездов, где впоследствии унаследует собственность Андрей. У этого Степана Матвеевича было три брата; двое также владели землей в Суздальском уезде, а третий был офицером среднего ранга. Один из сыновей Степана Матвеевича, Андрей Степанович, родившийся в правление Петра Великого, а умерший вскоре после восшествия на престол Екатерины Великой, был первым Чихачёвым, о котором известно, что он жил в усадьбе Дорожаево; это был прадедушка Андрея[84]. Когда Андрей писал, что его новый каменный дом предназначен «для потомства», он подчеркивал, что ценность Дорожаево отчасти состоит в его истории: имение было пожаловано царем, передавалось от отца к сыну, и каждое поколение питало надежды содействовать его улучшению[85]. Чихачёвым, получившим Дорожаево от царя, мог быть тот же самый Андрей Степанович. Об этом человеке больше почти ничего не известно, но о его сыне, деде Андрея Михаиле Андреевиче, сохранились более подробные сведения.
Михаил Андреевич родился в 1729 году и умер где-то в самом конце XVIII столетия, незадолго до рождения в 1798 году внука Андрея. Он был сержантом Невского пехотного полка и вышел в отставку в возрасте двадцати трех лет, владел землями в Суздальском и Владимирском уездах. Михаил был женат на Анне Афанасьевне, урожденной Аксаковой, дочери Афанасия Гавриловича Аксакова (благодаря чему оказался в отдаленном родстве с семейством знаменитых славянофилов). Первым ребенком Михаила Андреевича и Анны Афанасьевны была дочь Елизавета, а следующим (и единственным дожившим до взрослого возраста сыном) – отец Андрея Иван Михайлович, родившийся в 1768 году. Следом родилась вторая дочь, Екатерина.
Иван Михайлович Чихачёв двенадцать лет прослужил в престижном Лейб-гвардии Преображенском полку, но в отставку в звании армейского капитана вышел в 1794 году после службы в малопрестижном Владимирском гарнизонном батальоне. По традиции офицерами Преображенского полка были наследники именно таких старинных московских семей, как Чихачёвы: необязательно состоятельных, но древних и благородных (самые богатые юноши предпочитали более блестящие части – например, Лейб-гвардии Конный полк). Для офицеров императорской гвардии было обычным делом переводиться в менее престижные части перед отставкой, поскольку это позволяло им перешагнуть через две ступени Табели о рангах (после 1884 года – лишь через одну) и уволиться в более высоком звании[86]. Поскольку звание наряду с именем указывалось во всех официальных документах, а также распространялось на жену и детей, это имело большое значение. Перевод Ивана Михайловича мог произойти как раз по этой причине, хотя он также просто мог захотеть служить вблизи от дома.
Иван женился на Анне Семеновне Куприяновой и в 1794–1796 годах был депутатом Дворянского депутатского собрания (подчинявшегося предводителю дворянства) Суздальского уезда. Он исполнял ту же роль в Ковровском уезде в 1804–1805 годах и был еще раз избран на 1809–1811 годы, но умер в первый год исполнения этой обязанности. Иван владел землями в Ковровском и Суздальском уездах Владимирской губернии и в Саратовской губернии[87]. Анна Семеновна умерла вскоре после рождения Андрея, 20 февраля 1798 года. У Ивана и Анны был еще один, старший, сын, Иван Иванович Чихачёв – «мот», умерший в молодых годах. Он редко упоминается в сохранившихся семейных документах. Собственность Ивана-старшего была разделена между Андреем и Иваном-младшим в 1816 году, но доля Ивана-младшего была взята в 1818 году под опеку из‐за его «беспутства»[88].
Вследствие смерти родителей Андрея воспитывала (вероятно, с раннего детства, практически с момента смерти матери) вдовая тетушка со стороны отца, Елизавета Замыцкая. Ее покойный муж, Иван Глебович Замыцкий, был в том же звании, что и отец Андрея. Он вышел в отставку в 1882 году секунд-майором, позднее получив чин коллежского асессора, и был предводителем дворянства в Вязниковском уезде (1784–1785), а также заседателем 2-го департамента Владимирского верхнего земского суда в 1789 году и депутатом Дворянского собрания Владимирского уезда в 1791–1796 годах, что отчасти совпадает с периодом, когда Иван Михайлович Чихачёв был депутатом Дворянского собрания в Суздальском уезде. Замыцким принадлежали земли в Ковровском и Вязниковском уездах, так что они были соседями Чихачёвых[89]. Андрей вырос, называя сына Замыцких Николая братом, и сохранил близкие отношения по крайней мере с двумя из трех дочерей Замыцких и их семьями (девушки вышли замуж за Авдулина, Языкова и Иконникова, две последних семьи проживали недалеко от Чихачёвых и часто упоминаются в их семейных документах).
Позднее Андрей жаловался, что он плохо образован, но на самом деле образование, полученное им в частном московском пансионе, было по тем временам весьма впечатляющим для человека его времени и его социального статуса. Как сын офицера-преображенца Андрей должен был иметь неплохие шансы служить в том же полку, но во всех престижных полках русской армии даже в мирное время существовал сверхкомплект молодых дворян в звании юнкера, то есть кандидата на офицерское звание, которым нужно было выдержать конкуренцию друг с другом, заслужить одобрение офицеров полка и часто довольно долго (до нескольких лет) ждать открытия офицерской вакансии. В 1813 году, когда Андрей начинал службу, в гвардейских полках тем более не было недостатка в дворянах, желающих участвовать в подходившей к концу войны с Наполеоном, несмотря на колоссальные потери русской армии. Судя по всему, Андрей воспользовался преимуществами своего основательного образования. Так как от поступавших на службу дворян требовалась некоторая академическая подготовка, в 1808 году был учрежден так называемый Дворянский полк. Это престижное военно-учебное заведение предназначалось для молодых людей, у которых общеобразовательная подготовка уже была, так что им требовался лишь ускоренный курс непосредственно военных наук, после чего выпускникам быстро присваивался офицерский чин[90]. К тому времени, когда офицерское звание было присвоено Андрею, война с Наполеоном завершилась; во время «Ста дней» он был ненадолго приписан к понтонной роте и выступил с ней на запад, но дошел лишь до Польши[91]. Поэтому «военная служба» Андрея по большей части состояла в преподавании в том же учебном заведении, которое он сам окончил. В 1818 году он вышел в отставку в скромном звании подпоручика и вернулся в унаследованное им двумя годами ранее имение Дорожаево. Его готовность стать преподавателем и его нежелание оставаться в рядах послевоенной армии, где в тот момент господствовала «парадомания» и где офицеры большую часть времени были заняты строевой подготовкой и полировкой пуговиц на мундирах (что, в частности, привело к возмущению в Семеновском полку в 1820 году), свидетельствуют о том, что Андрей рано распознал свое призвание как участие в воспитании и образовании.
Семейство Чернавиных (хотя его родословную можно проследить лишь на три поколения от периода жизни Натальи и Якова) было тесно связано с древними и разветвленными кланами Хметевских и Танеевых. Оба этих рода были способны проследить свое происхождение глубже, чем Чихачёвы (на двенадцать и одиннадцать колен, считая от Натальи), и представители разных ветвей этих родов вступали в брачные отношения друг с другом и проживали во Владимирской губернии, поэтому разичные родственники Чернавиных постоянно появляются в документах. Через Чернавиных Наталья была в родстве с Бутурлиными, Ошаниными, Карабановыми и даже в дальнем родстве с неким Алексеем Николаевичем Чихачёвым, который, вероятно, происходил из псковско-воронежских или ярославско-вологодских Чихачёвых.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Сноски
1
См.: https://deadokey.livejournal.com/196637.html.
2
Смирнова Т. М. Бывшие люди Советской России. Стратегии выживания и пути интеграции. 1917–1936 годы. М.: Мир истории, 2003.
3
Smith-Peter S. How to Write a Region: Local and Regional Historiography // Kritika. 2004. Vol. 5. № 3. Р. 527–542.
4
В основном изучением наследия Андрея Чихачёва занимались краеведы Н. В. Фролов и Э. В. Фролова. Татьяна Николаевна Головина, литературовед из Ивановского государственного университета, опубликовала несколько статей о круге чтения Андрея, а О. А. Монякова – краткую характеристику содержания его статей, публиковавшихся во «Владимирских губернских ведомостях».
5
Smith-Peter S. Books Behind the Altar: Religion, Village Libraries, and the Moscow Agricultural Society // Russian History. 2004. Vol. 31. № 3.
6
Я так и не смогла получить два дела из фонда Чихачёвых, поскольку они находились на реставрации на протяжении всего периода моей работы в архиве. Оба, судя по всему, содержали малосущественные юридические документы, подобные тем, с которыми мне довелось ознакомиться.
7
Термин «гендер» отсылает к поведению, определяемому культурными представлениями о различии полов. Гендер – понятие историческое: представления о том, как следует вести себя мужчинам и женщинам, меняются в зависимости от времени и места. См.: Scott J. W. Gender: A Useful Category of Historical Analysis // AHR. 1986. Vol. 91. № 5 (Dec.). P. 1053–1075. В этом исследовании показано, как и с какими явными и неявными последствиями конструировались гендерные роли в пределах одной конкретной семьи. К сожалению, даже такие обширные собрания документов, как архив Чихачёвых, приподнимают завесу не над всеми тайнами, и читатель, которого интересует в первую очередь женский опыт, будет разочарован наличием в этих документах обширных лакун там, где можно было бы надеяться отыскать какие-то намеки на то, что думала (а не делала) Наталья, или на то, каким было ее (а не ее мужа) мировоззрение.
8
Исследование представлений о домашней жизни в Западной Европе и Соединенных Штатах определило пределы применимости этого дискурса к породившему его обществу. Во времена королевы Виктории англичанки и американки среднего класса множеством способов восставали против него: трудясь на административных и секретарских должностях, учительствуя, ведя свое независимое или относительно независимое дело, участвуя в масштабных благотворительных и филантропических проектах и т. п. См.: Branca P. Image and Reality: The Myth the Idle Victorian Woman // Clio’s Consciousness Raised: New Perspectives on the History of Women / Ed. M. Hartman, L. Banner. N. Y.: Octagon, 1976. Р. 179–191; Peterson M. J. No Angels in the House: The Victorian Myth and the Paget Women // AHR. 1984. Vol. 89. P. 677–708; No More Separate Spheres! A Next Wave American Studies Reader / Eds C. N. Davidson, J. Hatcher. Durham: Duke University Press, 2002, и др. исследования. Равным образом в ходе исследования концепций маскулинности XIX столетия было показано, что для многих мужчин (особенно в роли отцов) домашний быт составлял смысл жизни и основу личного самоопределения: Frank S. M. Life with Father: Parenthood and Masculinity in the Nineteenth-Century American North. Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1998; Tosh J. A Man’s Place: Masculinity and the Middle-Class Home in Victorian England. New Haven: Yale University Press, 1999.
9
Greene D. Mid-Nineteenth Century Domestic Ideology in Russia // Women and Russian Culture / Ed. R. Marsh. N. Y.: Berghahn, 1998; Tovrov J. The Russian Noble Family: Structure and Change. N. Y.: Garland, 1987; Cavender M. Nests of the Gentry: Family, Estate, and Local Loyalties in Provincial Russia. Newark: University of Delware Press, 2007; Glagoleva O. Dream and Reality of Russian Provincial Young Ladies, 1700–1850 // The Carl Beck Papers. 2000. № 1405. P. 1–87; Русская провинциальная старина: Очерки культуры и быта Тульской губернии XVIII – первой половины XIX в. Тула: Ритм, 1993.
10
Marrese M. L. A Woman’s Kingdom: Noblewomen and the Control of Property in Russia, 1700–1861. Ithaca; N. Y.: Cornell University Press, 2002 (см. рус. пер.: Маррезе М. Л. Бабье царство: Дворянки и владение имуществом в России (1700–1861). М., 2009).