Общества неравенства

Об оправдании экстремального неравенства

Крупнейшие состояния в мире росли с 1980 года даже более быстрыми темпами, чем доходы населения мира. Крупные состояния росли чрезвычайно быстро во всех частях света: среди ведущих бенефициаров были российские олигархи, мексиканские магнаты, китайские миллиардеры, индонезийские финансисты, саудовские инвесторы, индийские промышленники, европейские рантье и богатые американцы. В период с 1980 по 2018 год крупные состояния росли темпами, в три-четыре раза превышающими темпы роста мировой экономики. Такой феноменальный рост не может продолжаться бесконечно, если только человек не готов поверить, что почти все мировое богатство окажется в руках миллиардеров. Тем не менее, даже в десятилетие после финансового кризиса 2008 года разрыв между самыми богатыми и остальными продолжал расти практически теми же темпами, что и в два предыдущих десятилетия, что говорит о том, что, возможно, мы еще не стали свидетелями окончания масштабных изменений в структуре мирового богатства.

Перед лицом таких впечатляющих перемен было предложено множество оправданий неравенства богатства, некоторые из них весьма удивительны. На Западе, например, апологеты любят делить богатых на две категории. С одной стороны, это российские олигархи, ближневосточные нефтяные шейхи и миллиардеры разных национальностей, будь то китайцы, мексиканцы, гвинейцы, индийцы или индонезийцы. Критики задаются вопросом, заслуживают ли эти люди своего богатства, которым они якобы обязаны тесным связям с властями предержащими в своих странах: например, часто подразумевается, что эти состояния возникли в результате несправедливого присвоения природных ресурсов или незаконных лицензионных соглашений. Бенефициары якобы мало что сделали для стимулирования экономического роста. С другой стороны, есть предприниматели, как правило, европейские или американские, для которых инноваторы Силиконовой долины служат хрестоматийным примером. Их вклад в глобальное процветание широко восхваляется. Если бы их усилия были должным образом вознаграждены, говорят некоторые, они были бы еще богаче, чем сейчас. Общество, утверждают их защитники, в моральном долгу перед ними, который оно, возможно, должно возместить в виде налоговых льгот или политического влияния (которого в некоторых странах они, возможно, уже добились самостоятельно). Такие гипермеритократические, ориентированные на Запад оправдания неравенства демонстрируют неуемную человеческую потребность придать смысл социальному неравенству, порой таким образом, что это вызывает недоверие. Эта квази-беатификация богатства часто игнорирует неудобные факты. Смогли бы Билл Гейтс и его коллеги-техномиллиардеры построить свой бизнес без сотен миллиардов долларов государственных денег, вложенных в фундаментальные исследования на протяжении многих десятилетий? Смогли бы квазимонополии, которые они создали, патентуя общественные знания, получать такие огромные прибыли без активной поддержки со стороны законодательного и налогового кодексов?

Однако большинство оправданий крайнего неравенства богатства менее грандиозны. Часто подчеркивается необходимость стабильности и защиты прав собственности. Другими словами, защитники признают, что неравенство богатства может быть не совсем справедливым или неизменно полезным, особенно когда оно достигает уровня, наблюдаемого в таких местах, как Калифорния. Но, по их мнению, оспаривание статус-кво может запустить самоусиливающийся процесс, который в конечном итоге негативно скажется на беднейших членах общества. Эта квазирелигиозная защита прав собственности как непременного условия социальной и политической стабильности была характерна для обществ собственности, которые процветали в Европе и США в XIX и начале XX века. Потребность в стабильности также фигурировала в обосновании трифункциональных и рабовладельческих обществ. В последнее время к аргументу стабильности добавилось утверждение о том, что государства менее неэффективны, чем частная филантропия – старый аргумент, который недавно вновь обрел популярность. Все эти оправдания неравенства заслуживают внимания, но их можно опровергнуть, применив уроки истории.

Учиться у истории:

Уроки двадцатого века

Чтобы понять и извлечь уроки из того, что происходит в мире с 1980 года, мы должны использовать долгосрочную историческую и сравнительную перспективу. Нынешний режим неравенства, который я называю неопроприетарным, несет в себе следы всех предшествующих ему режимов. Чтобы изучить его должным образом, мы должны начать с рассмотрения того, как трифункциональные общества досовременной эпохи, основанные на троичной структуре (духовенство, дворянство и третье сословие), эволюционировали в общества собственности XVIII и XIX веков, а затем как эти общества рухнули в XX веке перед лицом вызовов со стороны коммунизма и социал-демократии, мировой войны и, наконец, национально-освободительных войн, положивших конец многовековому колониальному господству. Все человеческие общества нуждаются в осмыслении своего неравенства, и оправдания, приводимые в прошлом, при внимательном изучении оказываются не более непоследовательными, чем нынешние. Рассматривая их все в конкретном историческом контексте, уделяя пристальное внимание множеству возможных траекторий и развилок дороги, мы можем пролить свет на нынешний режим неравенства и понять, как его можно изменить.

Особенно важную роль в этой истории играет крах собственнического и колониального общества в двадцатом веке. Он радикально изменил структуру и обоснование неравенства, что непосредственно привело к нынешнему положению дел. Страны Западной Европы – в первую очередь Франция, Великобритания и Германия, которые накануне Первой мировой войны были более неэгалитарными, чем США, – стали более эгалитарными течение двадцатого века, отчасти потому, что потрясения периода 1914–1945 годов привели к большему сжатию неравенства, а отчасти потому, что после 1980 года неравенство в США увеличилось. Как в Европе, так и в Соединенных Штатах сжатие неравенства в период 1914–1970 годов можно объяснить правовыми, социальными и финансовыми изменениями, ускоренными двумя мировыми войнами, большевистской революцией 1917 года и Великой депрессией 1929 года. Однако в интеллектуальном и политическом смысле эти изменения начались уже в конце XIX века, и есть основания полагать, что они произошли бы в той или иной форме, даже если бы этих кризисов не было. Исторические изменения происходят, когда развивающиеся идеи сталкиваются с логикой событий: ни одно из них не имеет большого эффекта без другого. Мы еще не раз столкнемся с этим уроком, например, когда будем анализировать события Французской революции или изменения в структуре неравенства в Индии после окончания колониальной эпохи.

Об идеологической заморозке и новом неравенстве в образовании

Чтобы понять, что происходит, нам также необходимо рассмотреть политические и идеологические изменения, влияющие на другие политические и социальные институты, которые способствовали сокращению и регулированию неравенства. Я имею в виду прежде всего разделение экономической власти и участие работников в принятии решений и разработке стратегии бизнеса. В 1950-х годах несколько стран, включая Германию и Швецию, были пионерами в этой области, но до недавнего времени их инновации не были широко приняты или усовершенствованы. Причины этой неудачи, безусловно, связаны с конкретной историей отдельных стран. Например, до 1980-х годов британская Лейбористская партия и французские социалисты выступали за программы национализации, но после падения Берлинской стены и краха коммунизма они резко отказались от перераспределения. Более того, ни в одном регионе не было уделено достаточно внимания выходу за рамки частной собственности в ее нынешней форме.

Все знакомы с последствиями холодной войны для системы международных отношений, но на этом ее последствия не закончились. Во многих отношениях холодная война также создала идеологическую заморозку, которая препятствовала новому мышлению о путях выхода за пределы капитализма. Антикоммунистическая эйфория, последовавшая за падением Берлинской стены, также препятствовала свежим мыслям вплоть до Великой рецессии 2008 года. Поэтому только недавно люди снова начали думать о введении более жесткого социального контроля над капиталистическими экономическими силами.

Это особенно верно, когда речь идет о важнейшем вопросе инвестиций в образование и доступа к нему. Самым поразительным фактом роста неравенства в США является обвал доли совокупного национального дохода, приходящейся на нижние 50 процентов, которая упала с примерно 20 процентов в 1980 году до чуть более 12 в 2018 году. Такой резкий обвал с и без того низкого уровня может быть объяснен только множеством факторов. Одним из таких факторов было резкое снижение федеральной минимальной заработной платы (в реальном выражении) с 1980 года. Другим фактором было значительное неравенство в доступе к образованию. Поразительно обнаружить, насколько доступ к университетскому образованию в США зависит от доходов родителей. Было показано, что вероятность получения высшего образования (включая двухгодичные дипломы младших колледжей) составляла чуть более 20 процентов для 10 процентов молодых взрослых, чьи родители имели самый низкий доход, и линейно возрастала до более чем 90 процентов для тех, чьи родители имели самый высокий доход. Более того, доступ к высшему образованию не означает одно и то же для тех, кто находится в верхней и нижней части распределения. Концентрация инвестиций в образование в элитарных учебных заведениях особенно ярко выражена в США, где процедуры приема непрозрачны, а государственное регулирование почти полностью отсутствует.

Возвращение множественных элит и сложность формирования эгалитарной коалиции

Далее мы попытаемся понять, в каких условиях возникли эгалитарные коалиции в середине двадцатого века и почему после периода успеха в сокращении неравенства они в конечном итоге заглохли. Мы также попытаемся представить себе условия, при которых сегодня могут возникнуть новые эгалитарные коалиции.

Прежде всего, мы должны прояснить одну вещь. Широко социал-демократические перераспределительные коалиции, возникшие в середине двадцатого века, были не только электоральными, институциональными или партийными коалициями, но и интеллектуальными и идеологическими. Битва велась и была выиграна, прежде всего, на поле боя идей. Конечно, было важно, чтобы эти идеи нашли воплощение в политических партиях, будь то явно социал-демократические партии, такие как шведская SAP или немецкая SPD (обе занимали ключевые позиции в 1920-х годах) или партии типа лейбористов (завоевавших абсолютное большинство в Великобритании в 1945 году) или демократов (занимавших президентское кресло в США с 1932 по 1952 год при Рузвельте, а затем Трумэне). Кроме того, во Франции и других странах можно обнаружить союзы того или иного рода между социалистами и коммунистами (которые пришли к власти во Франции, например, в 1936 и 1945 годах). Однако, если отбросить детали, факт остается фактом: реальный захват власти был идеологическим и интеллектуальным, прежде чем политическим. В период 1930–1980 годов даже правые партии находились под влиянием идей сокращения неравенства и преобразования правовой, фискальной и социальной систем. Эта трансформация политики зависела не только от мобилизации (в широком смысле) социал-демократических коалиций, но и от участия гражданского общества (включая профсоюзы, активистов, СМИ и интеллектуалов), а также от масштабной трансформации доминирующей идеологии, которая на протяжении долгого девятнадцатого века формировалась под влиянием квазирелигиозной теологии рынков, неравенства и частной собственности.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.