Барбаросса. Роман-размышление. Том 2
- -
- 100%
- +
– Сейчас поймете, – сказал Сталин.
Он подошел к телефону, его снова соединили с маршалом Тимошенко. Было неясно, что отвечал вождю Семен Константинович, но Верховный повесил трубку в прежнем настроении:
– Поменьше слушайте своих приятелей. Товарищ Тимошенко сказал, что операция развивается удачно, как и задумано. Наверное, ему на месте виднее, нежели нам – в Москве… И все-таки странно! – вдруг сказал Сталин. – Товарищ Тимошенко настойчиво убеждал меня в слабости противника, а теперь сам просит у меня резервов. Он же знает, что резервов для него н е т!
Однако Ставка ВГК нашла для Тимошенко стрелковую дивизию и две танковые бригады. Василевский сказал, что в лучшем случае они поспеют в сражение лишь через пять дней:
– А за этот срок все уже будет кончено!
* * *19 мая от общего управления войсками остались рожки да ножки: каждый стал себе командиром, а генералы падали убитыми с винтовками в руках, отстреливаясь вровень со своими солдатами. Однако маршал Тимошенко умудрился издать приказ – усилить натиск на врага. Подписав этот приказ, он моментально издал и второй – перейти к обороне. Судьба этих приказов выражена с достаточной ясностью: они были примечательны только тем, что ни один из пунктов приказов никогда не был выполнен. Приказы Тимошенко поныне покоятся вечным сном в архивах Министерства обороны СССР, но, дошедшие до внимания историков, они до войск Тимошенко так и не дошли…
Настал трагический момент, когда огулом зачеркивались не только результаты зимних успехов под Москвою, не только рушились надежды на освобождение Харькова и Донбасса, но уже возникла угроза полного окружения войск в Барвенковском выступе. «Видели ли эту опасность военные советы нашего направления? – задавался вопросом К. С. Москаленко. – Судя по всему, н е т, они не видели…» Тимошенко большим и мясистым пальцем перекрывал на штабных картах рокадные дороги противника.
– Здесь и вот тут… остановить немца танками.
– Где они, наши танки? Их нету. Как нет и горючего.
– Без паники! – диктовал маршал, сбрасывая папаху, чтобы освежить гладко бритую голову. – Уже идут свежие дивизии… из Ирана! В любом случае переломим немца. Пушки у нас новые, какие фрицам и во сне не снились. Все будет! А сейчас приказываю перекрыть дороги танками.
– Которых у нас нету?
– Приказы не обсуждаются, а выполняются…
Против танков Клейста пошла в бой кавалерия генерала Плиева, взятая из жалких остатков резервов. «Иначе говоря, – писал очевидец, – наши войска сами залезли в мешок». Когда же маршал авиации Рихтгофен поднял в небо свой 4-й воздушный флот, тогда, как вспоминали свидетели событий, «небо потемнело от самолетов». Остатки кавалерии тут же полегли костьми, немцы не жалели фугасок даже на одиночные телеги, бомбы сыпались на стада коров, телят и овец… Все живое уничтожалось!
Танки Клейста и Паулюса – с юга и севера – «перегрызали» пути отхода, давили людей на дорогах, разрезая коммуникации, ведущие к спасению на востоке. 23 мая случилось то, о чем боялся сказать вслух Баграмян, чтобы его не произвели в ранг «врага народа», но о чем не устрашился поведать Сталину Василевский, почему и был обвинен в паникерстве.
Ударом с юга танков Клейста и натиском 6-й армии Паулюса с севера весь Барвенковский выступ был отсечен, и в кольце окружения оказались все армии маршала Тимошенко – с техникой, у которой не было горючего, со штабами и даже госпиталями.
В разгромленной Балаклее Паулюс встретился с Клейстом.
– Поздравляю, – сказал он. – Сейчас мне хотелось бы знать, где маршал Тимошенко? Угодил он в наш котел или выскочил?
– Ходят слухи, что его видели в Волчанске.
Паулюс повернулся к Артуру Шмидту:
– Перенацельте удар на Волчанское направление… Адам, – позвал он своего адъютанта, – а что вы скажете, если я предложу открыть бутылку яичного ликера?
– Лучше уж коньяк! – хохотал Клейст.
– Но у меня строгая диета, – отвечал Паулюс, давая понять, что от этой дизентерии никак не избавиться. – Я сейчас ожидаю возвращения из Лейпцига доктора Фладе, который собрал кости фельдмаршала Рейхенау и после похорон обещает навестить мою армию. Говорят, он любой понос заменяет запором…
25 мая куда-то бесследно исчез маршал Тимошенко. Москва, встревоженная, чтобы маршал не угодил в плен, требовала отыскать его – хоть живым или мертвым, но чтобы маршала обнаружили.
– Найти Тимошенко! – негодовал Сталин. – Сколько людей там оставили, не хватало еще, чтобы на потеху Гитлеру в Берлин привезли нашего маршала и бывшего наркома обороны…
Семен Константинович объявился в Валуйках лишь поздно вечером, усталый, голодный, весь какой-то помятый. Оказывается, он с самого утра просидел в придорожных кустах или прятался под мостом, ибо немецкие самолеты, расстилая на бреющем полете «небесную постель», гонялись не только за машинами, но охотились даже за каждым человеком на дорогах.
– Головы было не поднять, – оправдывался маршал. – Удивлен: куда делись наши замечательные сталинские соколы?..
Тем же вечером главком сидел в крестьянской хате, поедая вареники со сметаной. Это было там же, под Валуйками. Очевидец оставил нам точное описание этой сцены: «Старуха хозяйка подсела рядом и долго смотрела на Тимошенко:
– Видела я тебя на портретах. Там ты моложе и бритый… Вона, у тебя танки были, всякие машины… самолеты летали. У меня сыночек в ту германскую унтером был. Как сел, сердешный, на Карпатах, так и не пустил немца. А ты со своими танками-самолетами вон куда закатился! Да где ж теперича остановишься?
– Назад вернемся, – мрачно ответил Тимошенко.
– Чего же взад-назад ходить? – спросила его крестьянка…
Тимошенко встал, поклонился хозяйке:
– Спасибо, мамо, за вареники и за разговор спасибо…»
А разговор получился тяжелый, глубоко ранящий. Но приходилось терпеть, ибо глас народный – глас Божий.
* * *Утром маршал в легковой машине выехал на позицию.
– Придержи, – вдруг велел он шоферу. Возле молчавшей пушки сидели и молчавшие артиллеристы.
Подле валялись убитые. По ним ползали большие синие мухи.
Неподалеку лежали ездовые лошади с перебитыми ногами, с вывороченными внутренностями. Земля была перепахана воронками. Вдали догорали два немецких танка, еще дальше ползали по степи бронетранспортеры с немецкой пехотой.
Худенький командир, вчерашний школьник, с кубиками лейтенанта в петлицах застиранной гимнастерки тупо и равнодушно смотрел на подходившего к нему маршала в громадной мохнатой шубе. «Кто это?» Или опять киновидение из эпохи гражданской войны, воспетой режиссерами в довоенных фильмах?..
Семен Константинович остановился, спросив:
– Отдыхаете? А кто из вас будет вести огонь по врагу?
– А чем… вести? – спросил лейтенант. – Еще вчера были у нас д в а снаряда… Вот они! – и показал на горящие танки. – А больше снарядов нету. И где взять – не знаем.
(Генерал армии С. М. Штеменко не скрыл от нас зловещую правду: «В войсках не хватало боеприпасов и горючего, ХОТЯ ОНИ БЫЛИ на фронтовых и армейских базах. Их просто не умели подать. Впоследствии все запасы этих баз своевременно на восток не вывезли, и они достались противнику…»)
Тимошенко вернулся в свою машину. Долго сидел молча.
– Куда же теперь? – спросил его шофер.
– Сначала в Купянск.
– А потом?
– Наверное… скорее всего – в Сталинград!
Мимо них, обгоняя маршала, на полной скорости проскочил уцелевший танк с надписью на броне: «Вперед – на запад!»
– Во, драпальщик! – выругался шофер. – Довоевался, гад, до того, что запада от востока уже отличить не может… Такой вояка, глядишь, уже завтра в Сталинграде будет. Пивка, гад, выпьет да закусит волжской таранькой…
Семен Константинович вынул платок, долго вытирал мокрую от испарины большую крутолобую голову мыслителя. Но даже сейчас он не терял присушего ему бравого оптимизма.
– Ничего! – сказал он. – Мы фрицам так надавали, что теперь они еще не скоро опомнятся. Наше дело правое.
– Никто и не спорит, что правое, – согласился шофер…
Жаль, не слышал Тимошенко, что в эти дни говорил о нем Паулюс в кругу своих приближенных и ему подчиненных.
– Как сложится теперь судьба этого маршала? Очевидно, Сталин казнит его, как он казнил и других неудачников.
– Однако, – заметил доктор-историк и генерал Отто Корфес, – ни Козлова, ни Мехлиса он не тронул, хотя эти люди в Крыму, по сути дела, решили судьбу Севастополя, который не сегодня, так завтра будет взят Манштейном.
Полковник Вильгельм Адам сказал:
– Наверное, маршал Тимошенко, сделавший из своей армии наковальню, подставленную под удары нашего молота, сам догадается застрелиться. Вопросы воинской чести ко многому обязывают. Вспомните генерала артиллерии Беккера! Когда он запутался в вопросах баллистики, он покончил с собой – и был объявлен национальным героем…
Появился танковый генерал Альфред Виттерсгейм, потрясая свежей нацистской газетой «Фёлькишер беобахтер»:
– Ура, ура, ура! – возвестил он. – Командующий нашей прославленной Шестой армией генерал Паулюс всенародно объявлен национальным героем… Убедитесь сами, – сказал Виттерсгейм, разворачивая гигантские листы газеты Геббельса. – Вот и поздравления… даже от Роммеля из далекой Ливии!
* * *Но Барвенковский и другие котлы еще жили, окруженные, не сдавались. Леса часто оглашались перестрелкой, взрывами последних гранат. Отрядами и поодиночке люди прорывались на восток. Это было нелегко. Это было почти невозможно. И все-таки они шли на прорыв. Иные с оружием. Иные даже без сапог. Случалось, выходили из котла целыми дивизиями. Сделав «прокол» в немецком фронте, люди штыками прокладывали впереди себя узенький коридор, стенки которого тут же смыкались за ними…
Именно в конце мая Родимцев встретил такую армию смельчаков. Сначала из леса выкатились сразу шесть Т-34, за ними двигалась пехота, артиллеристы с матюками катили на руках свои пушки (без снарядов). Люк переднего танка открылся, из него выбрался генерал Гуров, помахал рукою Родимцеву:
– Открыли «новую эпоху», яти их мать… начальники! Даже в прошлом году таких разгромов не знали. А отчего? Решили, что немец дурнее нас, мы его пилотками закидаем…
Кузьма Акимович прошелся по броне танка, громко бряцая по ней сапогами. С гусеницы генерал спрыгнул на траву:
– Задали мы работу историкам! Теперь они поковыряются в архивах, чтобы выяснить – кто виноват? Ладно. Пора думать – где остановить фрица?
Родимцев за эти дни высох. Почернел от беды.
– Кажется, нас ожидает кривая и большая излучина Дона. Где же еще, как не там, удобнее всего держать оборону?
– Тихий Дон… – призадумался Гуров. – А я всю жизнь мечтал Шолохова повидать. Чтобы он мне книжку свою подарил. Мол, «дорогому Кузьме Акимычу на память…». Теперь на глаза ему не покажусь! Вдруг он спросит: «Что ж ты, размазня паршивая, на мой тихий Дон фрица за собой притащил?..»
Коротко бывало счастье тех, кто вырвался из окружения.
Особисты армии Тимошенко уже заводили на Гурова дело:
– Что-то подозрительно – как он из котла выбрался? Может, его немцы сами и выпустили… с заданием?
Вот тут Никита Сергеевич взорвался.
– Хватит сходить с ума! – закричал он на особистов. – Мало вам, что немцы столько народу перебили, так теперь вы тех, что не добиты, под свой трибунал суете… Что это за война такая, если человек воюет за родину, а в душе червяк шевелится: коли враги не убьют, так свои прикончат… Хватит! Доигрались. Вот результаты – сами едва живы, а враги радуются.
Да, хватит…
17. Третий фронт
За это время, пока случались наши несчастья возле Керчи и в безысходных боях под Харьковом, на периферии войны произошло немало событий, которые так или иначе, раньше или позже, но отразились на делах нашего фронта, и они, эти события, скажутся потом в самом пекле битвы за Сталинград…
* * *Гитлер постоянно третировал своего союзника Муссолини, но и дуче не оставался в долгу, безумно радуясь каждый раз, когда вермахту влетало от русских. Поражение немцев под Москвою он приветствовал словами: «Вот и подуло блаженными ветрами Бородино и Березины…» А его зять граф Галеаццо Чиано тогда же записал в дневнике: «Муссолини удовлетворен развитием событий в России, сейчас он даже не скрывает, что счастлив в связи с неудачами германских войск». Политика дуче была примитивна, но понятна: чем больше достается фюреру на Востоке, тем независимее становится он, дуче! Такова была подоплека его романа с Гитлером, и теперь ясно, почему любое известие об успехах русских Муссолини встречал почти умиленно.
– Не все же нам! – говорил дуче. – Мой приятель тоже бегает по сугробам, наклав полные штаны добра…
Гитлер доказывал Муссолини, что судьба его завоеваний в Африке зависима от усилий вермахта в России. Исходя из этого, он снова забрал авиацию со Средиземного моря, обещая взамен самолетов прислать свои подводные лодки. «Отныне, – записывал в дневнике граф Чиано, – английская авиация будет господствовать в нашем небе почти как в собственном…»
Муссолини навестил германский атташе Ринтелен:
– Запрос от Роммеля: почему не даете боеприпасов?
– Потому что ваша Германия не дает мне угля, необходимого для выплавки стали. У нас «снарядный голод». К тому же вы забрали из Италии ведущих инженеров на свои заводы…
Оставшись с зятем, дуче задохнулся от гнева:
– Фюрер, наверное, считает меня счастливым – хотя бы уж потому, что его посол в Риме еще не дает мне пощечин…
В окружении Муссолини граф Галеаццо Чиано более всех ненавидел Гитлера и его оруженосцев. За год до нападения на СССР он серьезно помышлял о договоре Рима с Москвою, чтобы таким политическим жестом сорвать все планы Гитлера. Это ему не удавалось. Не удалось и убедить тестя в том, что война Италии с Россией приведет к краху фашистского режима. Чиано, по мнению историков, был реальным и дальновидным политиком, но его руки были связаны женитьбою на Эдде, дочери Муссолини. Еще молодой человек, Чиано предвидел трагический финал – и свой и своей семьи, а потому жил, как на пиру Валтасара, целые дни пропадая на пляжах с полуголыми красотками. В конце войны Муссолини привязал его к стулу и расстрелял, как предателя, со словами: «Ты изменил мне еще в ту ночь, когда впервые залез под одеяло к моей дочери…» Но перед смертью граф Чиано успел записать: «Политика Берлина по отношению к нам (итальянцам) была сплошной цепью вранья, интриг и обманов. С нами всегда обращались не как с партнерами, а как с лакеями…» Умный был человек, этот граф Чиано!
29 апреля дуче встретился с фюрером в Зальцбурге. Муссолини и сам любил поговорить, но Гитлер болтал и болтал, не давая слова сказать приятелю. Наконец он стал оправдываться в поражении под Москвою, все сваливая на русские морозы:
– Это был не стратегический, а скорее нервный кризис. Под сильным воздействием русского климата мои генералы сначала потеряли здоровье, а затем потеряли и головы. Ах, какие были морозы! – воскликнул фюрер. – У наших танков лопались радиаторы, у солдат пальцы, носы, уши и даже веки глаз, отмороженные, падали на землю, как сухие листья с деревьев, что, конечно, вызывало приступы нервной паники…
– Это ужасно! – согласился Муссолини (он же и сберег эту речь Гитлера о «сухих листьях» в анналах истории).
Гитлер заверил дуче, что в наступившем 1942 году предстоит скорое падение Ленинграда и конечный штурм Севастополя:
– Первый падет от голода, а на второй Манштейн обрушит всю мощь германской артиллерии самого крупного калибра…
Но при свидании в Зальцбурге фюрер с а м просил Муссолини усилить войска КСИРа новыми дивизиями, и дуче обещал.
– Надо убрать и Джованни Мессе, – настаивал Гитлер, – этот генерал не мог взять даже Хацепетовки, но зато все время ругался с нашими генералами. Согласен и на Итало Гарибольди…
Полковник Кьяромонти, прибыв с фронта, нахвастал дуче:
– У меня служил пулеметчик-сицилиец. В бою русские оторвали ему правую руку. И что же? Он нажал на спуск зубами и больше не разжимал их, пока от страшной вибрации пулемета у него не выскочили изо рта все зубы. Я сам, – говорил полковник, – потом и собирал на снегу эти белые зубы без единой в них пломбы.
– Галеаццо, – позвал дуче зятя, – ты слышал, какие герои в нашей армии? Таких надо принимать в партию без кандидатского стажа! Кьяромонти, назови мне его фамилию.
Но фамилию тот… забыл. Главным театром войны Муссолини всегда считал фронт в Африке. Но, отчаянно цепляясь за барханы пустынь, за редкие колодцы и одинокие финиковые пальмы, Муссолини никак не мог отказаться и от войны в России; после свидания с Гитлером он готовил армию АРМИР, которая должна была в войне с русскими заменить его корпус КСИР.
Муссолини помнил о просьбе Гитлера.
– Итало, – внушал он генералу Гарибольди, – твоя задача не отставать от немцев, чтобы мы не остались в дураках, получив в конце войны только фунт русского мяса, да и то с выдачи фюрера. Джованни Мессе хороший фашист, он всегда поспевал к обеду, когда русские уже отмывали посуду после немцев…
Весною он послал в Германию делегацию инженеров и военных, чтобы детально ознакомились с советским танком Т-34.
– Мы такого еще не видели! – доложили по возвращении специалисты. – Это не танк, а какая-то прима, способная на своих траках делать воздушные фуэте даже посреди болота…
Гитлер сам предложил Муссолини купить у него свои разбитые в России танки Т-III и Т-IV, и тут дуче взвился до небес:
– Гитлер и здесь желает вытопить сало из комаров! Видно, допекли его русские. Теперь он гонит с конвейера новые танки, а нам всучивает свои дырявые кастрюльки… Я сам отвечу фюреру, что фашистский танк Р-40 даже на песках Ливии легко развивает сорок два километра – больше немецких!
В конце мая Рим навестил генерал Джованни Мессе, еще не знавший, что его хотят спихнуть за неумение ладить с немцами. Обеспокоенный слухами об увеличении итальянских дивизий в России, он рассуждал с дуче, как с товарищем по партии, открыто, ничего не утаивая:
– Второй зимы в России нам просто не пережить… без тулупов и валенок! А немцы, кажется, уже мечтают о Волге. Нашу армию в России надо не увеличивать, а сокращать, пока русские не сократили ее до таких размеров, что для возвращения КСИРа домой вполне хватит одного товарного вагона…
Грудь Мессе украшал Железный крест – от Гитлера, и крест Савойского ордена – от короля Виктора Эммануила.
– Не дури, Джованни, – отвечал дуче, – за столом мирной конфедерации, когда мы посадим Сталина на стульчак в нужнике, двести двадцать тысяч наших солдат в России будут весить больше, нежели шестьдесят… Давай бодрее смотреть в будущее!
– Давай, дуче, – согласился Мессе. – Я считаю, что эту авантюру на Востоке пора кончать, и пусть немцы сами возятся со Сталиным, а нашим ребятам там нечего делать.
– Ты паршивый фашист, Джованни! – упрекнул его Муссолини. – Тебе надо брать пример со своих солдат, которые не жалеют оставить в русских сугробах даже свои прекрасные зубы.
– Вместе с зубами останутся там и их головы.
– Что ты хочешь этим сказать, Джованни?
– Русские никогда не мешали жить Италии, и мои солдаты не понимают, каким ветром их туда занесло. Даже старые члены партии, получив свое под Харьковом, спрашивают меня об этом. Если от меня решили избавиться, – заключил Мессе, – так я не пропаду и на макароны себе как-нибудь всегда заработаю.
– Но не больше того! – обозлился дуче…
Между тем граф Чиано поддержал именно Мессе:
– Если мы обратимся к народу Италии, он выскажется за лучшие отношения с Россией, которая всегда поставляла нам кубанскую пшеницу для выделки тех самых спагетти, которыми мы и прославились. Разве не так? – спросил граф. – Между славянской и латинской расами легче всего достичь обоюдного понимания.
– Помолчи хоть ты, Галеаццо! Если бы ты не был мужем моей дочери, я бы сразу напоил тебя касторкой…
Чиано доказывал: «Нужно обратиться к сердцу итальянцев. Дать им понять, что речь идет не о судьбе партии, а о родине – вечной и общей для всех, стоящей над людьми, над временем и над фракциями». На место Джованни Мессе назначили Итало Гарибольди – стареющего жуира с подкрашенными усами, который тщательно следил за развешиванием орденов на своем мундире, требуя от своих подчиненных такой же аккуратности. Корпус КСИР был увеличен до 220 000 человек, получив новое название – 8 армия АРМИР. Для сравнения скажу, что 6-я армия Паулюса насчитывала в своих рядах много больше солдат, нежели этот АРМИР…
Перед отъездом в Россию расфранченный и преисполненный гордости Итало Гарибольди нанес прощальный визит графу Чиано:
– Кого мне благодарить за назначение в Россию?
– Благодарите Гитлера… это он считает, что старый и глупый дурак по имени Итало Гарибольди будет лучше слушаться немцев, нежели молодой и строптивый Джованни Мессе.
В подкрепление Гарибольди дуче выделил и дивизию альпийских стрелков с альпенштоками – лазать по скалам. По прибытии их в Россию ветераны-итальянцы, уже обстрелянные под Хацепетовкой и под Харьковом, сразу оценили боевое значение альпенштоков:
– Вот чем удобно сшибать головы гусям и уткам!
– А еще лучше охотиться за прыткими советскими кошками…
К далекому маршу на Сталинград собирались лучшие дивизии дуче – «Коссерия», «Сфорцеска», «Винченца». Но на русских колхозников самое сильное впечатление произвело прибытие славной дивизии «Равенна», солдаты которой носили красные галстуки:
– Гляди-ка, Маня! Никак, пионеров прислали?
– Сейчас разведут пионерский костер и начнут кошек жарить…
Конечно, война с Россией нужна была Муссолини из политических видов, но всей душой он болел за дела в Африке, где его мощь представлял все-таки немец – Эрвин Роммель. Между нами, читатель, говоря, на конюшне дуче уже холили белого коня, на котором Муссолини собирался въехать в Каир…
* * *островком наслаждений – посреди страшного моря разрухи, страданий, концлагерей, голода, убийств и пожаров, объявших полмира. Война бушевала где-то там, в далекой и малопонятной России, а здесь, под самым боком итало-германской армии Роммеля, до утра ворковали саксофоны ночных дансингов, магазины ломились от обилия редкостных товаров, рестораны изощрялись в достоинствах своих фирменных кухонь, спорт чередовался с флиртом, борьба на теннисных кортах обсуждалась в Каире с такой же важностью, как и вопросы стратегии. Процветала атмосфера сплетен, секса, спекуляций и восточного кейфа, где чашка йеменского кофе с турецкой сигаретой становилась приятным дополнением к чтению досадных и малоприятных военных сводок. Штабы Окинлека занимали лучшие отели Каира – поближе к купальным бассейнам и площадкам для гольфа. Выгнать их отсюда на фронт было почти невозможно…
Это об офицерах. А что же британские солдаты?
Британские «томми», дети нищеты доков Глазго, дети трущоб Лондона, попав в этот сказочный Вавилон, даже не подозревали, что в мире возможна такая сладкая жизнь. Война в Ливии их мало касалась – для этого хватало мужества австралийцев, новозеландцев, греков, чехов, поляков, евреев, киприотов, африкандеров и даже отчаянных гурков из Индии, которые с ножами в зубах кидались на пушки Роммеля. У себя в метрополии «томми» радовались и овсяному супешнику с куском засохшего пудинга, а здесь, в Каире, они брезгливо ковырялись в экзотических блюдах Востока, лениво оценивая «танец живота» местной чертовки. Из тощих заморышей они превратились в откормленных и ленивых тельцов, недаром же Джеймс Олдридж, знавший обстановку Каира, прямо и беспощадно называл их «краснорожими» бездельниками.
Но Мальта не сдавалась, а Тобрук еще держался.
Роммелю исполнилось 48 лет. Яркий и талантливый индивидуалист, живущий только собой, он не терпел чужих советов, ненавидел чтение официальных бумаг и писем, даже не отвечал на запросы Гитлера и Муссолини, а когда его одолевали визитеры, он садился в бронетранспортер и укатывал в пустыню – ищите его! Сейчас он укрывался от зноя под куполом мусульманского мавзолея.
– Мальта на совести воздушного флота Кессельринга, – говорил Роммель, – а я, наверное, давно бы взял Тобрук, если бы Окинлек не зачислил в гарнизон и германских эмигрантов. Там полно друзей Эрнста Тельмана! Им совсем не хочется побывать на Принц-Альбертштрассе – в кабинетах гестапо, вот они и вцепились в этот Тобрук… Тома, гляньте в карту: нет ли поблизости хоть захудалого колодца с питьевой водой?
– Есть. Но его удерживают французы де Голля.
– Меллентин, – повернулся Роммель к начальнику разведки, – откуда здесь взялись войска «Свободной Франции»?
– Из Сирии… Де Голль уже предлагал эти войска Сталину для включения их в состав Красной Армии, но Черчилль, прослышав об этом, моментально перетащил их в оазис Эль-Бир-Хакейм – как можно дальше от русского фронта…
Киренаика знавала и лучшие времена. А теперь гусеницы танков раскрошили остатки римских терм, в которых некогда, еще на заре человечества, омывались философы и поэты; из катакомб первых византийских христиан дробно стучали английские пулеметы. При сильном откате орудий их сошки иногда выскребали из почвы осколки древнейших мозаик, плитки с непонятными письменами… Роммель изнывал от жарищи.