Реквием каравану PQ-17
- -
- 100%
- +
– До сих пор вы только торчали там в русских воротах Арктики, – обругал конференцию Гитлер, – а надо было ломиться в эти ворота, пока они не слетят с гнилых русских петель!
Теперь для союзных моряков наступали трудные времена.
…
Тридцатого марта до 11.00 караван PQ-13 шел в неведении обстановки, слепо доверя свою судьбу кораблям союзного эскорта. Но в 11.27 три немецких миноносца, вырвавшись из сутолоки волн, пришли на дистанцию залпа. Одна из торпед взорвала борт «Тринидада» между трубой и мостиком. Подбитый крейсер открыл огонь. Эсминец «Z-26» был поражен им сразу и быстро ушел под воду.
Противник на выходе из атаки не стал подбирать тонущих, англичанам тоже было сейчас не до них…
Гурин принял радиограмму от комдива-1.
– Пчелин, – приказал рулевому, – разворачивай на…
И тут сигнальный старшина Фокеев доложил:
– Пять всплесков! «Сокрушительный» под обстрелом…
Над морем вдруг пронесло – в ряд! – горящие факелы. Это из труб миноносцев отлетали назад багровые сгустки пламени. «Z-24» и «Z-25» шли на полном ходу после атаки на «Тринидад», чтобы теперь поразить караван веерами торпедных залпов. «Сокрушительный» резко отвернул влево, давая залп всем бортом – сразу из четырех стволов. Жахнул по врагу и главный калибр «Гремящего». Со второго же залпа они накрыли противника.
– Попадание… в машину! – разом заголосили сигнальщики.
– Ясно вижу, – ответил Гурин, даже не тронув бинокль.
Эсминец врага запарил машиной, ускользая в заряде липкого снега. Третий корабль противника полыхнул яркой вспышкой огня и тоже побежал прочь, сбивая с надстроек зеленое пламя. «Семерки» не дали немцам прорваться к судам каравана.
– Ох и врезали! – радовались матросы. – Прямо в примус… аж кастрюлькой накрылись и побежали!
Бой был краток, как удар меча. За эти считанные мгновения, что насыщены ветром и скоростью, противник успел дать по советским эсминцам пять залпов. «Гремящий» и «Сокрушительный» ответили семью залпами. Видимость сократилась до трех кабельтовых – все вокруг серое, вязкое, сырое, промозглое. Вот из этой слякоти вырвался на пересечку нашего курса британский эсминец «Фьюри». Его ухающие, как филины, автоматические «пом-помы» развернулись на «Сокрушительный». К обоюдному счастью, на «Фьюри» быстро обнаружили свою ошибку, а огонь союзников оказался неточным (убитых и раненых у нас не было). Горячка англичан даже понятна: «Тринидад» торпедирован, а на «Эклипсе» противник снес за борт две пушки, покорежив снарядами рубки.
Теперь надо было выручать союзников, и Гурин поспешил на помощь британскому крейсеру. Это была печальная картина. Раненный торпедой «Тринидад» медленно двигался в неразберихе шторма с креном на левый борт. А рядом с ним, словно желая поддержать старшего собрата, рыскали верткие корветы. Из пробоины под мостиком «Тринидада» валил дым. Потом оттуда выметнуло язык оранжевого пламени.
– Котельный отсек залит, – прочел сигнальщик сообщение с «Тринидада», – имею на борту много раненых…
С борта «Сокрушительного» комдив-1 П. Колчин «писал» на «Гремящий», что получена шифровка из штаба: противник выставил на Кильдинском плесе пять подводных лодок. До Мурманска оставалось еще 150 миль. В 11.30 англичане ушли, ведя пораженный крейсер, и теперь весь караван встал под защиту только двух наших эсминцев. О том, чтобы спать или есть, уже не могло быть и речи. Все насущное происходило на мостике. Судьба каравана – это наша судьба: каждый такой транспорт – это десять железнодорожных эшелонов с оружием.
– А шторм усиливается, – обеспокоенно заметил Гурин своему помощнику Васильеву. – Александр Михайлович, будьте любезны, обойдите еще раз нижние палубы…
Крепчал и мороз, началось опасное обледенение. Многотонный груз льда, твердо закоченевший на полубаках, мог задержать эсминцы в губительном крене, и тогда корабли способны перевернуться.
– Людей – на обколку льда! – последовал приказ.
На подходе каравана к Кольскому заливу волны окончательно взбесились. Кстати, эти же волны и помогли сейчас «Гремящему». В глубокой распадине между высоких волн море вдруг обнажило рубку гитлеровской подлодки, словно показывая: «Вот она, смотрите скорей, сейчас опять я захлестну ее волной!»
– Бомбы – товсь! – И Гурин приказал «полный» в машины.
Васильев потянул рукоять – над океаном завыла сирена.
«Гремящий» пошел на таран…
Шторм не вовремя подбросил эсминец на гребень: «Гремящий» пронесло над подлодкой. Таран не удался! Но котельные машинисты и все те, кто нес вахту в низах, слышали, как днище корабля все же скрежетнуло килем по субмарине… Левая машина – вперед, правая машина – назад: разворот! – теперь глубинная атака…
Гурин мельком глянул на корму: по низкому юту свободно ходили волны, обмывая стеллажи бомб, заранее обколотых ото льда. Минеры уже сбрасывали цепи креплений. За этих людей было страшно сейчас: их могло смыть при атаке в любую секунду.
– Первая серия – пошла!
На крутом развороте полубак принял на себя лавину воды. И волна, взметнувшись, хлобыстнула по мостику, выбила в рубке ветровые стекла. Люди были сброшены с ног. Гурин заметил, что усатый рулевой Игорь Пчелин манипуляторов все же не выпустил.
– Молодец! – сказал командир, снова глянув на корму.
Нет, кажется, из минной команды никого не смыло, и теперь там, в бешенстве шторма, колотили глубину взрывы. На двадцать первой бомбе Гурин приказал «дробь атаке» – и стало тихо. Сигнальщики и комендоры выливали воду из карманов полушубков.
– Один взрыв, двадцать второй, был лишний, – доложил командиру его помощник Васильев.
– Лишний – не наш! – ответил Гурин. – Видать, на лодке разнесло к черту батареи, а это значит… Смотри!
На поверхности океана, глухо урча, лопались гигантские пузыри. Океан отвоевывал лодку для себя, вышибая напором воды остатки воздуха из ее душных отсеков. Сейчас там – на глубине – растворились во мраке жизни тех, кто пришел сюда, чтобы нести смерть другим. Вместе с воздухом море выбросило и какую-то сумку из парусины. Подцепить ее с борта «Гремящего» не удалось – она тут же опять затонула…
Телеграф на мостике отработал движение вперед. Пошли дальше. Напор волн при атаке был столь велик, что сорвало крышки клюзов, в кают-компании согнуло пиллерсы. Это обычная история – на «Гремящем» даже не удивлялись. Последний транспорт каравана уже втянулся в теснину Кольского залива. Два советских эсминца довели PQ-13 без потерь. Кажется, мы и дома, и не так страшен черт, как его малюют…
…
Корабли каравана разгружались в Мурманске. Раненые английские матросы поступили на излечение в госпиталь Северного флота. «Тринидад» дотащили до судоверфи, и мурманские корабелы теперь зашивали его пробоину. Это были настоящие добрые отношения, и тогда нам казалось, что такие отношения будут продолжаться всегда, как и положено среди друзей-союзников…
Волки бегут на север
Вожак всех «волчьих стай» с завидной роскошью проживал то в Париже, то в Лориане. Забота Деница о своих «волках» простиралась до того, что он лично встречал свои лодки, идущие с океана на базы. Он украшал подводников лаврами и крестами. В голодающей Европе подводники как сыр в масле катались. Дениц устраивал для них лукулловы пиры. Особо отличившиеся экипажи проводили свои отпуска в Ницце и в Монте-Карло. Дениц фамильярничал с подводниками, позволяя матросам называть себя «папой», командиров лодок Дениц знал по именам. Подводные лодки «встречали огромные толпы людей на пирсах с оркестрами, венками, микрофонами… Торжественная встреча записывалась на пленку и передавалась широковещательными радиостанциями в такой же шумной и выразительной форме, которую используют в наше время телевизионные комментаторы».
Порядок на базах Лориана был такой: если вернулись живы, адмирал давал 27 дней, из которых 9 – для работы, 9 – для разгула, 9 – для поездки домой. Лориан был не только базой подводников Гитлера – здесь фешенебельные бордели пропускали всех прибывающих с моря, чтобы в диком распутстве они стряхнули с себя все ужасы и кошмары похода. Англичане не раз бомбили Лориан, надеясь накрыть «волков» поближе к ночи, когда они разбредаются по притонам. Но предусмотрительный «папа» Дениц заранее вынес публичные дома из Лориана за черту города, а железобетонные навесы, под которыми стояли подводные лодки, как лошади в стойлах, фугаски не могли пробить…
Однако команде Ральфа Зеггерса пришлось распрощаться с веселым Лорианом – по вине самого Деница. Как всегда, отметив возвращение лодки пиршеством, адмирал сказал потом:
– Ральф, время родовых схваток на верфях кончилось, Германия скоро завалит океан своими лодками. А тебе предстоит прогуляться к берегам России. Сейчас я произвожу перестановку боевых сил, чтобы вмешаться в борьбу с конвоями в Арктике…
Зеггерсу очень не хотелось плавать у берегов СССР.
– У меня, – возразил он, – ослабел корпус. Появилась фильтрация, и при погружениях внутри лодки течет, как в душе.
– В каком отсеке? – спросил Дениц с улыбкой.
– Даже в центральном, – приврал Зеггерс.
– Ерунда, – утешил его Дениц. – На Тромсе у нас отличная база по ремонту – заклепки тебе подтянут на пневматике, и я верю: ты вернешься оттуда с рыцарским крестом.
Было ясно – не увильнуть, и тогда Зеггерс спросил:
– Мне подсадят гувернантку? Или пойду самостоятельно?
– Без гувернанток! – отрезал Дениц. – Стажироваться на район плавания уже некогда. Знакомиться с условиями будешь сразу на месте. И… не огорчайся: ты уходишь сегодня же!
По ступеням веранды они спустились в сад. Где-то вдалеке сонно ворчала Атлантика. Со стороны Лориана доносился гул: это множество компрессоров заряжали лодки воздухом высокого давления. Пышная акация белела в ночи… «Что сказать?»
– Мой адмирал, я согласен прыгнуть хоть в пропасть!
Дениц дружески отпихнул его от себя:
– Молодчага, Ральф! Вопросы у тебя есть?
– Есть. Скажите, там ли находится лодка Фрица Пройсса, с которым мы большие друзья?
– Пройсса уже нет, – поморщился Дениц.
– Он погиб за великую Германию?
– Пройсс – большая свинья. Ты никому не говори, Ральф, что дружил с этой скотиной… Пройсс сделал лишь один выход к берегам Новой Земли, а потом что-то стряслось у них на лодке с гирокомпасом. «Аншютц» все время замыкало на корпус, гиросфера крутилась в глицерине, как яйцо в кипятке. Долго не могли понять, пока не дознались, что виноват твой приятель.
– Не может быть! – удивился Зеггерс. – Я знаю Пройсса…
– Ничего ты не знаешь, – отмахнулся Дениц. – На допросах в гестапо он сознался, что портил гирокомпас умышленно, чтобы не выходить в море… Ну! – И Дениц протянул руку. – Заклепки вам подожмут. Рыцарский крест за мной! Можешь заранее поднять над перископами грязную вонючую метлу – в знак того, что твоя лодка выметет русских из Баренцева моря…
На рассвете полярный океан покатил им волны навстречу. Комбинезоны, вязанные из белой шерсти, уже не спасали от холода. Давно ли, кажется, изнывали от жары, несли вахту в трусиках, словно дачники. А сколько было свежих яиц и апельсинов! Теперь же лодку покрывало инеем изнутри, голые скалы на берегу наводили уныние. Постели мокрые от конденсационной влаги, а одеяла на койках – хоть выжми… Ужасно, ужасно! В плохом настроении Зеггерс дал в Киль шифровку, что они дошли до Нарвика.
Здесь команде выдали особое полярное обмундирование и талоны розового цвета на посещение скромного дома терпимости. Дефицитные проститутки вблизи Арктики тоже выдавались по карточкам – вроде мармелада или маргарина. А перед выходом на позицию к пирсу подъехал грузовик снабжения:
– Эй, на лодке! Принимайте «пакеты спасения»…
«Пакеты спасения» выбрасывались, как торпеды, через аппараты. Это были мешки, заряженные воздухом, мазутом, щепками, обрывками берлинских газет и обыкновенным человеческим калом (самым свежайшим, отлично законсервированным). В случае, если русские начнут слишком нажимать, Зеггерс должен выстрелить таким пакетом, который, всплыв на поверхность, имитирует гибель подлодки. После чего – так подразумевалось – русские отстанут…
В тихую ночь, когда за поворотом каждого мыса мерещится всякая чертовщина, Ральф Зеггерс повел свою пиратскую субмарину в рискованный рейс. Опять потекло с переборок, электрогрелки мало помогали. Чулок фиорда кончился, и вот уже первая волна шибанула подлодку в скулу, будто кулаком. Вторая – легко, словно играючи, влезла на палубу и диким зверем быстро добежала до самого мостика… Полный рот воды! Глаза разъедает от соли и ветра! Неужели так будет теперь всегда? Да, всегда…
– Здесь нам придется жить, – сказал Зеггерс штурману, – на кофе, на коньяке, на сигаретах из испанской махорки… Черт бы побрал этого «папу»! Сам-то он сидит по макушку в акациях! Ах, Лориан, Лориан… Шесть часов в электричке – и ты уже в Париже… Нам, кажется, не повезло!
До Нордкапа лодка шла в позиционном положении, выставив над морем только свою отточенную черную рубку. Приближался рубеж, за которым можно встретить русские корабли, и Ральф Зеггерс велел задраить на кремальеру крышку главного люка.
– Принять балласт, – апатично распорядился он. – Дизеля долой. Левым мотором средний. Лишнего шума не производить. Движение по отсекам ограничено. Мусор бросать в ящики. Боцман! Продуйте гальюны и следите, чтобы бегали пореже… Строгое радиомолчание! Я уже убедился, что есть научный способ продления жизни – для этого надо как можно реже выходить для связи в эфир!
…Их ждала встреча с обратным караваном QP-11.
Русское золото. Хроника ТАСС (апрель 1942 года)
4 – В Москве состоялся Второй всеславянский митинг.
8 – По сообщению германской печати, государственный долг Германии за время войны увеличился до 140 миллиардов марок.
14 – В советской печати опубликовано обращение к германской армии, подписанное 805 пленными немецкими солдатами.
17 – Англичане разрушили нефтепромыслы в Бирме.
22 – В Лондоне открыт памятник В. И. Ленину.
26 – Речь обер-палача Гитлера в рейхстаге, в которой он потребовал усиления репрессий.
27 – Нота народного комиссара иностранных дел СССР о чудовищных злодеяниях, зверствах и насилиях немецко-фашистских захватчиков в оккупированных советских районах…
…
Обратный караван QP-11 готовился в путь на родину.
Накануне войска НКВД патрулировали дорогу, ведущую в бухту Ваенга, где стоял английский крейсер «Эдинбург». С наших эсминцев наружная вахта видела, как по дороге, спускаясь с сопок, прошли грузовые машины, задернутые чехлами. Всю ночь на «Эдинбурге» шла какая-то возня, там мелькали огни фонарей, слышались свистки команд и хохот… Разгруженные машины отошли обратно в сопки, и разом исчезли с дороги патрули НКВД.
А завтра как раз праздник – 1 Мая… Колокола громкого боя и призывные выкрики горнов возвестили для нас походную жизнь. Еще с ночи громадный караван транспортов-обратников потянулся из Кольского залива. Самая сильная единица охранения, крейсер «Эдинбург», обгоняя медлительных «купцов», развил скорость и вырвался на Кильдинский плес – в яростный блеск моря.
Опять для «семерок» началась конвойная служба: качайся, наблюдай, стой у машин, будь готов. «Гремящий» и «Сокрушительный» мотало на зигзагах – правила обязывали срезать курсы зигзагами, чтобы подлодки противника не могли рассчитать верного угла для атаки. По радиотрансляции было объявлено:
– Леера в районе торпедных аппаратов срублены. Ветер усиливается, товарищи! По верхней палубе передвигаться осторожней…
В общем-то, если говорить честно, конвойная служба всегда скучновата. Ты весь в адском напряжении, и ослабить это напряжение никак нельзя, ибо сейчас спокойно, а ты не знаешь, что будет через минуту. С тебя течет вода. Ты не ведаешь сна и покоя, а… все же скучновато. Не эта ли самая скука заставила крейсер «Эдинбург» покинуть походный ордер, не связывая себя хлопотами охраны, и уйти бороздить океан в одиночестве?..
На мостике «Гремящего» – приглушенные разговоры:
– Его вчера чем-то там загрузили… по секрету!
– Какую-нибудь хреновину для Черчилля.
– Ну да! Много ты понимаешь. Он коньяк пьет только наш. Армянский. Вот и посылают несколько ящиков…
– Сигнальщики, не отвлекаться! – приказ с вахты.
Усатый Игорь Пчелин, со взглядом, обращенным на репитер гирокомпаса (а руки на манипуляторах), хмуро брякнул:
– Молодые все, салажня такая… поболтать охота!
Да, скучновата конвойная служба. Но Гурин отлично знает, что уходить с мостика все равно нельзя. В штурманской рубке диван дает командиру отдых на полчаса, а потом – снова на крыло мостика, к машинному телеграфу.
…
– Курсовой сорок пять… Дистанция… Шум винтов!
Акустик сдвинул наушники на виски и заметно помрачнел.
Зеггерс передал по трубам в отсеки:
– Соблюдать полную тишину, передвижение прекратить…
Все ждали теперь нежного, как звучанье гитарной струны, позвякиванья по корпусу лодки, когда по металлу барабанит модуляция британских «асдиков». Но теперь, кажется, англичане не играли на своих страшных и чутких струнах…
– Не будем прятаться, – сказал Зеггерс, хлопнув горизонтальщика по плечу. – Отработай рулями на подвсплытие.
С глухим воем перископ пошел наверх, и своим жутким всевидящим глазом он проткнул поверхность моря.
– Шум винтов растет… идут быстро, – докладывал акустик с «нибелунга». – Даю пеленг: сто сорок пять… сто сорок… сто тридцать пять. Давать дальше?
– Не надо, – ответил Зеггерс, склоняясь у перископа.
Сначала – муть, плеск, глаз перископа выхватывал то гребень волны, то кусок неба. Цели было не видать.
– Подвсплыви еще: перископ захлестывает водой… Теперь он разглядел пролетающий в одиночку британский крейсер, который быстро входил в пересечение нитей прицела.
– «Эдинбург»! – ахнул Зеггерс и тут же опустил перископ.
– Если он дает узлов двадцать да еще лежит на курсовом зигзаге, то мы промахнемся, – сомневался штурман.
– Да нет! – почти злобно выкрикнул Зеггерс. – Он шпарит, как король на прогулочной яхте: напрямик…
Скорость крейсера обязывала Зеггерса очень быстро приготовить расчеты для атаки. Время от времени поднимая перископ, он снова кидался локтями на планшет, штурман, морща лоб, помогал ему в тригонометрических вычислениях.
– Это такой прекрасный торт, – сказал Зеггерс, – что нам не стоит жалеть сладкой подливки… Будем давать залп из всех труб! Внимание – в носовом, слушайте меня: все четыре трубы – все четыре к залпу…
В носу подлодки откинулись четыре крышки, и море, если бы оно могло видеть, сейчас увидало бы четыре тупые, как свинячьи головы, торчащие наружу рыла торпед. На залпе из четырех труб субмарину дернуло кверху носом так, что электролит из батарей плеснуло через края баков.
– Включаю, – сказал штурман и, расслабленный, сел.
Секундомер – механизм, он страха никогда не ведал.
Секунда… секунда… секунда… секунда…
– Мимо! – отчаялся Зеггерс, потянувшись к бутылке с коньяком. – Все четыре мимо, и, конечно, я не виноват: на такой скорости даже наш «папа» сплоховал бы, наверное…
Он прижался губами к горлышку бутыли, и тут рвануло двумя взрывами сразу. Зеггерс, кося глазами на стрелки приборов, делал глоток за глотком, потом протянул бутылку штурману:
– Наши свиньи проскочили мимо, но кто-то попал в это английское корыто. Ясно, что поблизости была наша лодка, и ее торпедам повезло больше, чем нашим… Выпей и ты, все равно победа! Нами, – передал Зеггерс по отсекам, – торпедирован сейчас «Эдинбург», который во всем мире считается одним из лучших крейсеров… Хайль Гитлер, ребята!
И сдавленные в напряжении отсеки ответили ему мертвыми голосами, как из-под земли:
– Хайль… Хайль… Хайль…
Всего шесть отсеков – и шесть возгласов через шесть труб, концы которых выведены в центральный пост лодки, собранные тут в пучок у самого носа командира…
…
Придерживая замасленную фуражку, на мостик поднялся командир БЧ-5 (старший механик) «Гремящего» – М. С. Ротенфельд. Человеку из душных и горячих низов эсминца, где ярко пылают лампы, на мостике всегда особенно холодно.
– Антон Иосифович, топливо на исходе. Перехожу на питание из носовых цистерн, а там нефть, сами знаете, – не ахти!
– Дотянуть до Ваенги хватит?
– Подсосем с днища, – ответил механик, зябко ежась, а руки ему сводило от ледяного обжига траповых поручней.
– Тогда все отлично. Скоро сдадим свое место в ордере англичанам. Они – дальше, а мы – домой…
Но тут из радиорубки поступил приказ командующего Северным флотом: «Если можете, окажите помощь “Эдинбургу”»… Оставив корабли каравана, «Гремящий» рванулся на спасение союзника. Оказывается, на «Эдинбурге» (ужасная беспечность!) наружная вахта не заметила ни перископа, ни даже следа торпед. И теперь изувеченный «Эдинбург» сильно било на волне, разворачивая бортом в океан, – одна из торпед угодила под корму.
С мостика «Гремящего» хорошо было видно, как широкий лист стальной палубы крейсера завернуло, будто бумагу, накрыв этим листом орудия башни. Отсеки крейсера заполняло водой…
Гурин позвонил Ротенфельду в пост энергетики:
– Вынужден огорчить: подсасывайте с днища, откуда угодно, но хотя бы малый ход эсминец должен давать… Поняли?
Отчаянно дымя, из гавани Мурманска сорвались три британских тральщика – пошли на спасение крейсера. А на мостиках советских эсминцев стучали ширмы прожекторов. Сигнальщики писали союзникам: «Дотащим… дотянем… доверьте спасение крейсера нам!»
Но англичане молчали. Они упорно молчали.
…
Командующий Северным флотом вице-адмирал Арсений Григорьевич Головко, опытный флотоводец, человек высокой культуры, большой знаток русской поэзии, переживал сейчас трудные дни в своей жизни. Арсению Григорьевичу приходилось не только «вести войну» на гигантских просторах океана, но еще и быть дипломатом в постоянных сношениях с союзниками…
После прорыва германской эскадры через Ла-Манш обстановка на полярном театре заметно усложнилась, и в ближайшее время можно было ожидать самого худшего. Еще тогда, в феврале, Головко не раз спрашивал у британской миссии – как могло случиться, что линкоры противника вырвались из Бреста, но в ответ офицеры Home Fleet’а, приходящие в Полярное на своих кораблях, стыдливо отводили глаза: им тоже была непонятна оплошность Уайтхолла…
Ночь была бессонной. Вот уже и четыре часа утра. Рассвет.
– Там, – сказал Головко, заслоняя ладонью глаза от яркого света настольной лампы, – там наши эсминцы, наверное, уже добирают в котлы остатки топлива. Передайте через оперативников, чтобы они возвращались. Пусть придут на заправку к танкеру «Юкагир», и затем мы снова пошлем их в море…
Метеосводки – ой-ой-ой! В море корабли бьет на волне. Видимость – хуже не придумаешь. Но тянуть «Эдинбург» до базы необходимо, ибо груз – ответственнейший груз – покоится сейчас в отсеках этого крейсера. Начальник британской военно-морской миссии, контр-адмирал Беван, тоже провел эту ночь на ногах. Война вытащила его с фермы, где он разводил кур, война сделала его морским атташе при Северном флоте. Старый моряк и честный человек, Беван тяжело переживал общие союзные неудачи.
Между двумя адмиралами, советским и британским, установились нормальные деловые отношения. Сейчас, когда в море погибал «Эдинбург», им говорить не хотелось…
Головко очень деликатно лишь напомнил Бевану:
– Крейсер, если не считать развороченной кормы, остался боеспособен. Он еще может постоять за себя!
Но доклад с моря был неутешителен: 740 матросов покинули «Эдинбург», перейдя на палубы кораблей охранения. Беда пришла очень скоро: три гитлеровских эсминца под командой опытного вояки Шульце-Хинрикса, появясь внезапно, дерзко вышли в атаку. Англичане пытались спастись за дымовой завесой, но сильный ветер тут же разорвал ее в клочки. Шульце-Хинрикс в упор расстрелял крейсер торпедами. Один из немецких эсминцев («Герман Шенман») поплатился при этом гибелью. Немцы особыми сетками успели подхватить из воды его экипаж и скоро скрылись в тумане…
– Теперь конец, – сказал Беван, страдая.
Последняя страница трагедии была перевернута самими же англичанами: их эсминцы дали торпедный залп, чтобы «Эдинбург» потерял остатки плавучести, и крейсер быстро затонул.
– В утешение, – добавил Беван, – могу сообщить, что никто из команды «Эдинбурга» не взял личных вещей… Пятьдесят человек из команды крейсера пропали безвестно в этой суматохе. Очевидно, вам не следует объяснять, что в нашем моряцком деле «пропасть» – значит «погибнуть»…
Арсений Григорьевич устало вздохнул:
– Я вас понимаю и сочувствую… Надеюсь, вы не будете возражать, если я верну с моря наши эсминцы?
– Я не возражаю, – выпрямился Беван. – Ваши моряки сделали для нас много, и Англия останется благодарна им!