Книга времени перемен
- -
- 100%
- +
Раньше религия пыталась собрать всеобщее объяснение из каких-то древних грубых и примитивных представлений об известном, и получалось очень плохо. Не потому, что религия плохая, а потому что набор известного был очень скуден. Работы того же Фомы Аквинского были бы куда как забористее и точнее, если бы они могли опереться на понятия о квантовых компьютерах, или хотя бы информации или, на самый худой конец, энтропии. Фома Аквинский упомянут здесь именно потому, что последними его словами были «Всё, что я написал, – солома». Рискнём предположить, что за его заслуги ему при последних мгновениях жизни была дана благодать увидеть другие наборы известного, что и послужило поводом для подведения именно такого итога своего творчества. Из всех недосамогонов он был наименее «недо».
Сейчас набор известного такой, какой он есть сейчас, поэтому продолжим лепить новую недотеорию сами знаете из чего. Хватит уже рефлексии.
Казалось бы, причём здесь информация?
Собственно, при том, что философия за прошедшие тысячелетия облажалась с объяснениями самогона не хуже религии. Что характерно, по той же самой причине скудности набора известного для построения объяснений. Среди сомнительных достижений философии следует отметить попытки называть самогон Природой, Первопричиной, Мирозданием, Вселенной и прочей отвлечённой религиозно нейтральной ерундой. Однако при всём этом лучшее, к чему удалось прийти к первой половине ХХ века, – это договоренность считать говно и палки сущим, а всё остальное – ничем. Ничем не в смысле ничем, а в смысле ничто. Это слово даже не склоняется, и это одна из двух причин, по которой здесь написано «ничем», а не «ничтом». Попробуйте угадать вторую. Мартин Хайдеггер, конечно, очень продвинутый мыслитель и тщательно обработал все известные на его время теории других очень продвинутых мыслителей, но из понятия ничто до сих пор никто не смог извлечь никакого полезного смысла.
Зато у нас есть теория информации, худо-бедно устанавливающая взаимоотношения между определённым и неопределённым. Используем эти способы, чтобы установить новые взаимосвязи между известным и неизвестным.
Хорошо, религия и философия облажались, но где же всё это время была наука? А нам не всё равно ли? Для науки никакого самогона не существует, а существуют только его небольшие фрагменты, к которым можно устойчиво и воспроизводимо приладить измерительные приборы. Наука облажалась, даже не пытаясь постичь смысл самогона. Или наука единственная пришла к успеху, не затрудняясь задачами постижения какого-то там самогона. И то, и другое верно, как бы странно это ни звучало. Науке, кстати, известно, как и почему такое возможно.
Не то что бы мы симпатизировали каким-то особым образом науке, мы договорились не рефлексировать. Просто среди всей абсолютно бессмысленной фигни только у науки есть какой-то неповторимый особый шарм, цепкость, что ли, какая-то. Это обязательно нам пригодится.
Тысячелетия недосамогонской суеты
Каждое объяснение должно собрать представление о том, что ещё не известно, из того, что уже известно. Ой, стойте, кажется, предыдущая глава начинается именно этими же словами. Это не ошибка и не тавтология, это усиление. Не самогоном единым интересуется человечество. Надо же иногда и наборы уже известного где-то и как-то собирать для последующих жалких попыток постижения непостижимого.
Сначала иудеи начали развивать Каббалу и утверждали, что египтяне, досократики и все остальные, в том числе не оставившие в истории известного нам следа, учились у них. Сильное утверждение, но примем его в качестве допущения. Его оспаривание очень интересно, но точно не нам и уж точно не сейчас.
Затем прошло несколько тысяч лет, если верить евреям. Потом Сократ сказал, что «Всякая изречённая мысль есть ложь».
Потом были Платон с Аристотелем, которые при всех их разногласиях абсолютно одинаково «родились, работали и умерли». Нам здесь нечего добавить к этому блестящему описанию их наследия, сделанному Мартином Хайдеггером.
Затем прошло примерно полтысячелетия. Потом все вдохновились событием Христа и увлеклись поисками самогона там, где его нет и быть не может. По той же банальной причине скудности уже известного. Проделана огромная уйма совершенно безупречной и при этом абсолютно бессмысленной работы. Даже проблема скудности уже известного всё это время почти не решалась.
Затем прошло ещё примерно тринадцать веков. Фома Аквинский родился, продолжил искать самогон там, где его нет и быть не может, сформулировал учение об акциденции и субстанции, произнёс «Всё, что я написал, – солома» и умер. Мартин Хайдеггер так о нём не рассказывал, но мы быстро учимся делать ёмкие и точные описания.
Потом события пошли чуть поживее. Почти современник Фомы Аквинского, хоть и младший, Уильям Оккам сформулировал принцип терминологической скупости и его обоснования. Это было одним из величайших прорывов человеческой мысли, опередивших всех современников на столетия. Этот принцип до сих пор не понят верно, мы разберём его подробно позже. Вместо верного понимания несколькими безответственными и фактически безымянными болтунами был введён в оборот термин «бритва Оккама», который очень удобен прежде всего для выявления некомпетентных придурков. Историю этого запредельного стыда, позора и былинных неудач мы также разберём подробно. Мы не отвлекаемся, верное понимание наследия Уильяма Оккама действительно очень важно.
Затем Огюст Конт примерно в середине XIX века сформулировал принципы методологии науки в двух своих основных сочинениях «Курс позитивной философии» и «Система позитивной политики, или Трактат по социологии, устанавливающий религию Человечества». Само название второго сочинения ненавязчиво укореняет в истории человеческого мышления тему абсолютной бессмысленности и суеты. Эта ненавязчивость сохранялась до начала XX века, когда всё закрутилось очень быстро, и бессмысленность всех этих недосамогонских потуг стала не только очевидной, но и доказанной.
Полвека бессмысленных откровений
Всё смешалось:
– Рене Генон прокомментировал методологию Огюста Конта и связал её со способами постижения Традиции,
– Лев Толстой создал учение о непротивлении злу насилием,
– Фёдор Достоевский написал «Великого Инквизитора» и несколько текстов, комментирующих его пространно и обстоятельно,
– Мартин Хайдеггер сформировал известные к настоящему времени экзистенциализм и феноменологию,
– Людвиг Витгенштейн написал «Логико-философский трактат».
Здесь мы остановимся и рассмотрим этот перекрёсток философии подробнее. Витгенштейн родился, обзывал Хайдеггера шарлатаном, а его изыскания – не только ложными, но и бессмысленными, неожиданно пришёл к тому же, обойдя сферу с другой стороны, и умер. Так научный и философский мир начал подозревать, что всё, чего он может достичь своими методами, – неполная, внутренне противоречивая и абсолютно бессмысленная фигня. Это все подробности, которые могли бы быть нам интересны.
Тем временем физики Эрвин Шрёдингер, Нильс Бор, Вернер Гейзенберг и многие другие сформулировали основы квантовой механики, принцип дополнительности, принцип неопределенности и – совершенно внезапно! – интерпретации квантовой механики. Даже философы не додумались до методологически корректных множественных интерпретаций философии, а тут всё прямо любо-дорого: никогда такого не было, и вот опять! Эти изыскания спустя пару десятилетий привели к созданию ядерного оружия и ещё немного позже – квантовых компьютеров. И одно, и другое вносит важный вклад в набор уже известного, необходимого для постижения самогона.
Это всё вместе с массой других событий, не столь интересных нам сейчас, успело произойти буквально за полвека.
Эрвин Шрёдингер, правда, ещё ввёл понятие «отрицательной энтропии», которая крайне важна для нас. В отличие от обычной и положительной, кстати. Но это было уже в одна тысяча девятьсот сорок третьем.
Беспощадные откровения: математический приговор с последующей компенсацией
В одна тысяча девятьсот тридцать первом году Курт Гёдель доказал теорему о неполноте в двух формулировках:
– слабая: каждая система аксиом либо неполна, либо внутренне противоречива;
– сильная: понятие о полноте либо внутренней непротиворечивости любой системы аксиом всегда лежит за пределами этой системы аксиом.
Всё, что мы знаем, является ложью и только ложью либо по одной, либо по другой причине. Об этом очень давно говорил Сократ, и хотя почти все ему не верили, Курт Гёдель всем им жестоко отомстил за все две с половиной тысячи лет и далее вперёд.
Чтобы доказать эту теорему, Гёдель разработал систему записи математических операций, позволяющую свести сколь угодно сложный набор условий к непрерывной линейной последовательности символов. Доказательство построено на демонстрации систем условий, которые можно записать, но невозможно однозначно вычислить.
Несколькими годами позже Алан Тьюринг развил систему записи, предложенную Куртом Гёделем, и определил границы множества задач, которые можно не только записать, но и вычислить. Так появились компьютеры, и набор известного для построения нового представления о самогоне достиг эмпирической полноты. Но не внутренней непротиворечивости – доказательство Гёделя действительно не обойти.
Сочтём нашу теперешнюю цифровую жизнь, построенную на вычислительной технике, достаточной компенсацией за беспощадно верное доказательство того, что абсолютно всё, что мы знаем и даже можем знать, есть ложь и только ложь.
Курт Гёдель, кстати, начал эту героическую эпопею всего-то с попытки установить истинность утверждения «Житель Крита заявляет, что все критяне – лжецы». Вот же заморочился человек и увлёкся. С математиками такое нередко случается.
Возвращение к сказке
После обозначения очертаний необходимого нам набора известного повествование стало неприятно напоминать научный трактат, что для нас крайне нежелательно. Вернёмся к простым и близким каждому человеку вещам.
Всё, что мы знаем, это ложь и только ложь. Задача человеческого знания не только в том, чтобы что-то фактически знать, а ещё и в том, чтобы научить человека жить с тем, что на самом деле он не может чего-либо знать. Все известные нам аксиомы на самом деле всего лишь допущения.
Инженеры собирают из своих допущений формализованные гипотезы и верифицируют их. Уточняют допущения, уточняют гипотезы и приходят к лучшему, но так же ограниченному и неполному пониманию. И, понимая его ограниченность и неполноту, довольствуются достигнутыми улучшениями. У каждого свой способ жить с тем, что всё, что мы знаем и делаем, – абсолютно бессмысленная ерунда.
Все остальные просто уверены, что могут пользоваться аксиомами. Мудрые китайцы даже помнят те времена, когда целым поколениям подряд удавалось прожить целую жизнь, ни разу не напоровшись на то, что их аксиомы – всего лишь допущения. Мы знаем это потому, что за пределами Китая принято считать, что есть страшное китайское проклятие: «Жить бы тебе во время перемен». В самом Китае это понимается немного по-другому, но суть в целом верна. Тем не менее с некоторых пор никакого времени, кроме времени перемен, нет ни у кого. Даже у китайцев.
Все остальные просто больно напарываются на то, что аксиомы почему-то не работают. При выяснении причин этих неудач, как правило, никто не идёт настолько далеко, чтобы понять, что применённые аксиомы – всего лишь допущения. Все находят для этих неудач куда как более простые причины: не повезло, не сложилось, нужно попробовать то же самое, но в других обстоятельствах. Некоторые мы-уже-знаем-кто в этом поиске простых причин даже уверены, что используют «бритву Оккама». Некоторые не используют. Некоторые не уверены. Однако все при этом верят, что получают какой-то там «опыт». Иногда этот «опыт» достигает консистенции «жизненного опыта», и это бывает ещё веселее. А уж когда речь заходит о «бесценном жизненном опыте», начинается просто праздничная феерия бессмысленности и безысходности.
Правильных путей нет
Верное решение можно найти только ошибочным путём. Для этого нужно уметь сомневаться, удивляться и делать допущения. Те, кто всего этого не умеет, просто идут ошибочным путём без каких-либо шансов хоть иногда прийти хоть к какому-нибудь верному решению.
То, что к верному решению можно прийти только ошибочным путём просто ввиду отсутствия каких-либо других, обусловлено некоторыми особенностями устройства самогона и его отношений с недосамогонами, которые мы уже скоро рассмотрим подробнее, и эта картина будет выглядеть не такой безрадостной.
И вот так внезапно, почти привычно, совершенно ошибочным путём мы пришли к готовности наконец-то начать читать о том, как же всё-таки работает самогон и в каких он отношениях со своим имеющимся роем недосамогонов.
Недосказанность это когда. Нет, слишком длинно. Недо
В самом лучшем случае самогон даёт отдельным недосамогонам себя обнаружить. Это их предельно возможно близкая связь. Недосамогоны, которые утверждают, что общались с самогоном, что он им что-то подсказывал, объяснял или даже обещал, просто врут. Даже не потому, что всякая изречённая мысль есть ложь, и Курт Гёдель это математически доказал, а из своих паскудных корыстных перверзно-нарциссических соображений. Есть даже сложившаяся тысячелетиями традиция создавать, поддерживать и развивать разнообразные карго-культы самогона. Перверзным нарциссам с гипертрофированным самомнением кажется, что с этими культами их безответственная болтовня о самогоне будет звучать правдивее. Прямо как будто кто-то готов принять допущение, что какое-то «правдивее» вообще возможно.
Отдельный недосамогон может обнаружить самогон, и у него сложится его индивидуальное восприятие самогона. Недосамогон с таким индивидуальным восприятием может попытаться создать для других недосамогонов представление о самогоне, воспользовавшись их представлениями о чём-то другом, уже им известном. От ознакомления с этим представлением у других недосамогонов возникает их индивидуальное восприятие полученного представления о самогоне. Итак, восприятие представления о самогоне. Вместо самого самогона. Так и живём. И представление, которое вы сейчас читаете, в этом смысле ничем не лучше любого другого. Мы ведь помним, что предупреждение насчёт абсолютно бессмысленной ерунды было сделано уже в подзаголовке этой сказки.
При постижении самогона всем недосамогонам нужно прежде всего помнить про это самое «недо». Как бы банально это ни звучало.
И снова Уильям Оккам, без всякой бритвы
Ради Уильяма Оккама в этой маленькой главе будем называть недосамогонов человеками.
Человек взаимодействует с окружающими вещами через свое индивидуальное восприятие этих вещей. Человек строит свое восприятие вещей из представлений о них, усваиваемых им от других людей. Представления о вещах, доступные к передаче между разными людьми, принято называть терминами или словами естественных человеческих языков.
Уильям Оккам в своём учении о нотациях и денотатах объясняет, что:
– сама вещь,
– индивидуальное восприятие каждым человеком непосредственно этой вещи,
– представление об этой вещи, доступное к передаче между разными людьми с помощью термина, означающего эту вещь,
– восприятие представления об этой вещи, возникающее в ходе вербального общения между людьми,
– сам термин, означающий эту вещь,
– а также всё бесконечное множество комбинаций термина, представления и восприятия, спонтанно возникающих в ходе непосредственного взаимодействия с вещами и вербального обсуждения этого взаимодействия, —
это совершенно разные вещи, называемые одним термином. То есть использование каждого термина может потребовать и, как правило, требует дополнительных усилий по определению контекста употребления этого термина. В разных естественных языках эта задача определения контекста решается по-разному, что и объясняет широко известное наблюдение о том, что разные естественные языки по-разному настраивают человеческое мышление.
Если бы работы Уильяма Оккама могли опереться на современную теорию передачи сигнала, он бы говорил о том, что каждый используемый в объяснении термин добавляет шум к передаваемому сигналу, и уровень этого шума необходимо снижать, используя минимально необходимый набор терминов. Так обосновывается принцип терминологической скупости. Снова проглянула проблема скудности набора уже известного для построения объяснения, но Уильям Оккам как-то справился даже с таким набором своего давнего времени. Справился, впрочем, не очень, иначе эта глава была бы совсем другой. Или наоборот, он справился прекрасно, просто ему несколько столетий подряд не везло с читателями. Абсолютная бессмысленность всей этой ерунды дает поистине чудесную свободу в выборе интерпретаций, которые многочисленны до бесконечности и одновременно верны и ложны во всех комбинациях, которые только можно помыслить. Извлечение полезного смысла из теории никогда не было простой задачей.
Rosa est Rosa est Rosa est Rosa. «Роза есть роза» есть «Роза есть роза». Кавычки в русской версии немного объясняют глубину той простой фразы, которой увлёкся Уильям Оккам. Видимо, такое случается не только с математиками.
Никакой «бритвы Оккама» нет
Принцип терминологической скупости Уильяма Оккама, обоснованный его же учением о нотациях и денотатах, есть. А бритвы нет.
Уильям Оккам родился в одна тысяча двести восемьдесят пятом году. Трактат «Summa logicae», содержание которого примерно пересказано в предыдущей главе, был написан им в тысяча триста двадцать третьем. Несколькими годами позже он занялся политической деятельностью, и ему стало не до общих размышлений о природе человеческого знания и восприятия: поиски самогона там, где его нет и быть не может, тогда вошли в крайне увлекательную фазу, весело было всем. Умер Уильям Оккам в тысяча триста сорок седьмом году. Скоро мы поймём, зачем жизнеописание именно этого мыслителя отягощается непривычными подробностями.
В тысяча шестьсот тридцать девятом некий Джон Панч в своих комментариях (sic!) к работам Дунса Скота пишет, что «Non sunt multiplicanda entia sine necessitate» – сущности не умножаются без необходимости. Почему-то это считается классической формулировкой почему-то принципа почему-то бритвы и, что самое обидное, почему-то Оккама.
В тысяча шестьсот сорок девятом некий Либерт Фромонд в работе «Philosophia Christiana de Anima» начинает рассуждать о какой-то «novacula occami». Это как-то связано с тем, что сущности, не умножающиеся без необходимости, как-то связаны с бритвой и с Оккамом?
Сделаем небольшое уточнение по существу: если кому-то кажется, что «терминологическая скупость» – то же, что и «сущности не умножаются без необходимости», необходимо подумать ещё раз. И ещё – до тех пор, пока огромная пропасть между этими совершенно разными вещами станет не только очевидной, но и доказанной. Мы можем обсудить это отдельно. Потом, если захотите.
Тем не менее всё отлично. Теперь у нас есть «бритва Оккама», отсекающая все нелогичное, и сущности не умножаются без необходимости.
Как же хорошо было раньше: в работе «Summa logicae» Уильям Оккам сформулировал и обосновал принцип терминологической скупости.
Видимо, здесь мы имеем дело с примером доисторического омерзительно испорченного телефона. В XVII веке Уильяму Оккаму особенно не везло с читателями. Безобразная вакханалия, начавшаяся тогда, может быть рассмотрена как один из наиболее ранних эпизодов глобального информационного вандализма. Бессмысленность на данный момент уже неисчерпаемой ерунды, в которой «бритва Оккама» используется с искренне серьезной наивностью, неизмеримо больше бессмысленности того, что вы сейчас читаете. Не спрашивайте, как это возможно. Догадаться не очень сложно.
Почему не «формулировка Панча»? Почему не «рассуждение Фромонда»? О том, причём здесь старый добрый дедушка Уильям Оккам, мы уже недоумевали.
Говоря проще, обязательно вверните что-нибудь про «бритву Оккама», чтобы все поняли, что вы полный идиот.
Может быть, и к самогону тоже вернёмся?
И в самом деле, не Уильямом Оккамом единым. С другой стороны, не можем же мы остановиться на «Самогон есть самогон» есть «Самогон есть самогон». Пойдём дальше:
– Здесь мы создаём представление о самогоне.
– Из него сложится ваше восприятие этого представления о самогоне.
– Это совершенно никак не связано с тем, что самогон даст или не даст вам непосредственно себя обнаружить.
– Факт обнаружения или необнаружения вами самогона совершенно никак не связан с тем, что вы верно воспримете этот факт в его действительном смысле.
Пропасти между каждым из этих четырёх утверждений намного глубже, чем наши пространные рассуждения о Уильяме Оккаме.
Человек не может прямо взаимодействовать с самими вещами, даже настолько всеобъемлющими, как самогон. Он может взаимодействовать только со своим восприятием всех этих вещей. Этот барьер не преодолеть ни измерениями, ни верой, ни метафизикой, ни логикой, ни философией, ни экзистенциализмом, ни феноменологией. Человек – носитель своего восприятия.
Мартин Хайдеггер, перепробовав все перечисленные здесь способы преодоления, сказал о постоянно ускользающей «самой близкой близи» человека, слишком близкой, чтобы быть замеченной.
Братья Стругацкие для объяснения этого вложили в уста персонажа, почти такого же лживого и циничного, как автор этой сказки, такой издевательский стишок:
Видит горы и леса,
Облака и небеса,
Но не видит ничего,
Что под носом у него.
Такая вот поэзия самой близкой близи.
Суровая правда жизни состоит в том, что для того чтобы начать пытаться понять самогон, нужно сначала научиться замечать самую близкую близь своего восприятия. Для того чтобы преодолеть эти пропасти, нужно хотя бы их увидеть. Не факт, что преодоление после этого состоится, но без этого не состоится точно.
Тренировки по замечанию собственного восприятия мы начнём буквально со следующей главы. Хотя на самом деле каждый из нас их продолжит с того места, где находится его индивидуальное восприятие тренировок по замечанию собственного восприятия. Хотя иллюстрация Стивена Кови с одновременным изображением молодой женщины и старухи в своей ясности и простоте бесконечно далека от уровня нашего повествования, знать её и уметь использовать связанные с ней принципы крайне важно. Иначе вся эта проповедь о замечании собственного восприятия так и останется в вашем восприятии неясным бессмысленным шумом.
А вот и нет. Не начнём. Сейчас мы раскрыли только всеобщие сферические проблемы восприятия, свойственные абсолютно всем сферическим недосамогонам в вакууме. Подчеркнём: в вакууме. В начале этой части нашего повествования мы договорились, что рассматриваем недосамогонскую суету по сбору известного безотносительно самогона. Поэтому именно в вакууме. Однако фактическая помещённость каждого фактического недосамогона внутри самогона добавляет длинный ряд отягчающих обстоятельств самого неприятного свойства. Поэтому сферические упраженения по замечанию сферического восприятия бессмысленны, а фактическую ситуацию каждого человека мы сможем рассмотреть только в самом конце.
Однако, несмотря на этот очередной досадный скачок повествования, все усилия последних глав были направлены на то, чтобы прямо сейчас счесть раскрытой тему недоразумения с восприятием представления самогона вместо самого самогона. Или закрытой. Как же всё-таки легко и вольно заниматься безответственной болтовнёй!
Самогон – сделай сам!
Каббалисты утверждают, что при поставке самогон состоял из десяти рабочих ёмкостей, из которых при сборке только три уцелели, остальные разбились. Поэтому человечеству нужно восстановить остальные семь, чтобы достичь так называемого Гмар Тикун – полного исправления.
А остальные-то и не знают. У христиан, например, есть очень развитая теория: а вот если Творение ещё не завершено? Теория пространная и обстоятельная, совершенно безупречная и уже привычно абсолютно бессмысленная.
В качестве рабочего допущения версия каббалистов выглядит предпочтительнее. Ничего личного, просто исследование. Почти наука даже. Но всё равно ничего личного. Ох, мы же начинали со сказки, как мы дошли до исследований и почти науки? Не будем отвлекаться на эти мелочи.
Творение в смысле необходимой работы Творца по обеспечению необходимой комплектности самогона завершено. У нас есть всё необходимое, чтобы завершить исправление своего крохотного мира – своего удела. Мы можем насыщаться, отдыхать, успокаиваться, высыпаться, выздоравливать, восстанавливаться, утешаться, учиться, совершенствоваться, бороться и побеждать, сотрудничать и процветать. Всё необходимое у нас уже есть.