Похвальное слово Бахусу, или Верстовые столбы бродячего живописца. Книга вторая

– Михал-Ваныч, а под той рябинкой – дамские панталоны, – доложил он.

– Гм, в прошлый раз были колготки.

Он захохотал.

– Любой сезон, любая ситуация – практичные колготки «Грация»! Рекламная пауза, Михал-Ваныч, – изрёк он, утирая слёзы. – А вы, значит, добиваетесь, чтобы в здешнем лесу было «ощущение свежести и чистоты целый день, каждый день»?

– Выходит так… Снова имело место паническое бегство. – Я подцепил сучком розовое исподнее и переправил в яму. – Париж, как говорится, стоит обедни, а чистоты – тем более.

– Почему… Париж? – не понял художник.

– Поляна для меня – площадь Этуаль. Видите, здесь сходятся две просеки и четыре тропы. Чем не площадь Звезды? – пояснил и вроде бы начал узнавать бородача. – Мы что, встречались?

– Ну да, когда-то, – ухмыльнулся он и, захлопнув крышку этюдника, начал убирать телескопические подпорки, сразу и загородившись ящиком от подбежавших собак. – Ваши, Михал-Ваныч, пёсики?

– Наши… Где шлялись? – спросил у Карламарксы и Дикарки, которые обнюхали живописца и завиляли хвостом. – Снова не берегу побирались?

Философ потупился с виноватым видом. Мол, что греха таить – побирались и подбирали, а Дикарка зевнула и улеглась, положив морду на лапы и закрыв глаза.

Я придавил камнями собранный мусор, вернулся к бородачу и как-то сразу окончательно признал в нём бывшего своего ученика. Вернувшись из Кёнига на Урал, я на некоторое время обосновался в вечерней художественной школе. На роль завуча меня пригласил однокашник Саша Немиров, решивший расстаться с этой должностью. Директорствовал в ней Павел Петрович Хожателев. Заметно одряхлевший дед не вспоминал былых комсомольских собраний в училище и наших, гм… противостояний, но, думаю, держал меня на прицеле. Словом, я не продержался и года, хотя занятий не пропускал, чему мог научить мужиков своей группы, учил, сам много рисовал их, когда они, в том числе и бородач, тогда безбородый, штудировали натуру. Но дед бдил, а я иной раз закладывал за галстук с теми, кто был гораздо старше меня, и сей факт не ускользнул от бдительного ока директора. Он же обвинил меня именно в прогулах. Я собрал группу и при нём спросил подопечных, кто прав в нашем споре? Оказался я. Но дед потребовал объяснительную с подсчётом… тех же якобы прогулов. Моё терпение лопнуло. В школе я больше не появился. Не пришёл даже за очередной получкой.

Бородач не принадлежал к числу моих собутыльников. Сейчас я мысленно убрал бороду и тут же (ну ясно же, по аналогии с моим училищным педагогом Шелестом!) вспомнил не только имя, но и отчество бывшего неофита.

– Василий Трофимыч, кажись? Не ошибся?

– Он самый, – улыбнулся бывший мой ученик. – Кто-то из наших говорил, что вы здесь живёте. Не скучаете по городу?

– Воды глубокие плавно текут, люди премудрые тихо живут, – улыбнулся и я. – А что нужно премудрому карасю-пенсионеру? Не мудрствуя лукаво, жить тихо вдали от шума городского. Ил нужен карасю. Да и что мне в городе?

– Ну, всё-таки… выставки, общение, – промямлил он, шагая вслед за собачками коровьей тропой. – Я тоже пенсионер, и тоже имею домик в деревне, но ил не для меня – барахтаюсь, трепыхаюсь.

– Домик в деревне! А на этюды сюда прикатил?

– Воду хотел пописать, а тут у вас такое творится! – поморщился он. – К берегу не подойти, да и загажено всё.

– Как везде, – философски заметил я, доставая из листвы «говённую сумку» и демонстрируя её содержимое. – Вот ты общение упомянул. А с кем, зачем и о чём?