Внутренний порок

– Мы подружимся, – хрипло каркал он как бы себе под нос, делая вид, что не может не дымить сигаретой, –дружбанами будем.

Тут в наружную дверь забарабанили, и Дока вдруг осенило, что это наверняка сам Лягаш – сейчас опять эту дверь лягать станет, как в стародавние времена. Но оказалось – Денис, живший ниже по склону; все произносили его имя так, чтоб рифмовалось с «пенисом», и теперь он выглядел ошалелее обычного.

– В общем, Док, я по Дюнной иду, знаешь, там аптека еще, и тут типа вижу их вывеску – «Аптечный»? «Магазин»? Ничего себе, да? Тыщу раз мимо ходил, а никогда незамечал – Аптечный, Магазин! отпад, чувак, в общем, захожу, там за стойкой Улыба Стив, а я ему такой типа: «Ага, здрасьте, мне б у вас аптекой разжиться?» – ой, на, добей, если хочешь.

– Спасибо, я себе только губу обожгу.

Денис уже заплыл на кухню и шарил в холодильнике.

– На хавчик пробило, Денис?

– А то. Знаешь, как Годзилла всегда Мотре говорит: пошли сметем чего-нибудь?

Они поднялись на Дюнную и свернули влево, в веселые кварталы. «Канальная Пицца» вся ходила ходуном, дым столбом, хоть топор вешай, другого края стойки не видать. Музыкальный автомат, слышный аж до Эль-Порто и дальше, играл «Сладко-сладко» «Арчиков». Денис пробрался на кухню разузнать насчет пиццы, а Док стал смотреть, как Энсенадский Дылда управляется в уголке с машиной Готтлиба. Дылда владел и рулил мозговой лавочкой неподалеку – «Вопящим ультрафиолетовым мозгом», – а здесь был чем-то вроде сельского старейшины. Выиграв десяток бесплатных партий, он прервался, заметил Дока и кивнул.

– Пива хочешь, Дылда?

– Я на Проезде не Шасты ли тачку видал? Здоровую, со складным верхом?

– Заглянула на минутку, – ответил Док. – Чудно́ с нею снова встретиться. Всегда прикидывал, что в следующий раз увижу ее по ящику, не лично.

– Во как. Иногда мне и кажется, не она ли там, возле края экрана? только это всегда кто-нибудь похожий. И вечно глаза напрягаешь, само собой.

Грустно, а правда, как всегда грит Дион. В средней школе Плайя-Виста четыре раза подряд в ежегодниках Шаста становилась Красавицей Класса, в школьных постановках вечно играла инженю, грезила, как прочие, о кино и, едва смогла, тут же умчалась вдоль по трассе искать в Холливуде съемную квартирку подешевле. Док же, не считая того, что был у нее чуть ли не единственным знакомым торчком, не сидевшим на героине, а оттого у них обоих имелась масса свободного времени, так никогда и не понял, что́, помимо этого, она в нем разглядела. Да и вместе они пробыли не то чтоб так уж долго. Вскоре ей звонили из актерских отделов, ее нанимали в театр, как на сцену, так и за нее, а у Дока началось собственное ученичество – разыскивать сбежавших должников, – и оба они, потихоньку определяя различные кармические термали над мегаполисом, наблюдали за отплытием друг друга к разным судьбам.

Денис вернулся с пиццей:

– Забыл, с чем просил. – Такое в «Канальной пицце» бывало каждый вторник – «Ночь Дешевой Пиццы», когда пицца любых габаритов с чем угодно стоила ровно $1,35. Теперь Денис сидел и пристально ее разглядывал, точно она сейчас что-нибудь отмочит.

– Это кусман папайи, – предположил Дылда, – а вот это… свиные шкварки, что ли?

– И йогурт с бойзеновой ягодой на пицце? Денис, ну честно – вле-э-э. – Это Сортилеж, раньше она работала у Дока, а потом из Вьетнама вернулся ее дружок Костыль, и она решила, что любовь важнее постоянной работы, – по крайней мере, Доку мстилось, что он запомнил ее объяснения так. По-любому ее таланты располагались в чем-то другом. Она общалась с невидимыми силами, умела диагностировать и решать всевозможные задачи, как эмоциональные, так и физические, и занималась этим по преимуществу забесплатно, однако время от времени брала не наличкой, а травой или кислотой. Док не знал случаев, когда она бы ошиблась. Теперь Сортилеж рассматривала его причесон, и Дока, по обыкновению, скрутило спазмом оборонительной паники. Наконец, энергично кивнув: – Сделал бы уже что-нибудь?

– Опять?

– Лишний раз сказать не помешает – смени прическу, поменяй жизнь.

– Что посоветуешь?

– Тебе решать. Как интуиция подскажет. А ты не против, Денис, если я у тебя, вообще-то, позаимствую этот кусочек тофу?

– Это суфле, – ответил Денис.

Вернувшись к себе, Док свернул мастырку, включил ночное кино, нашел старую футболку и сел рвать ее на короткие полоски шириной в полдюйма, пока не собралась горка штук в сто, после чего ненадолго зашел в душ и, пока сохли волосы, одну за другой собирал узкие пряди и накручивал каждую на эти лоскуты футболки, которые потом закреплял простыми кнопами, – так он прошелся по всей голове, а потом сушил, может, полчаса феном и за это время то ли уснул, то ли нет, затем развязал узлы и все расчесал кнаружи вверх тормашками, чтобы вышло, на его взгляд, относительно презентабельное подобие афро белого человека, полутора футов в диаметре. Аккуратно сунув голову в магазинную коробку из-под бухла, чтоб сохранить форму, Док лег на кушетку и на сей раз действительно заснул, а под самое утро ему приснилась Шаста. Не то чтоб они совсем уж еблись, но что-то вроде. Из своих других жизней они оба выплыли – так, бывает, паришь в предрассветных снах, – дабы встретиться в странном мотеле, который в то же время был вроде бы парикмахерской. Шаста твердила, что «любит» какого-то парня, но по имени его ни разу не назвала, хотя Док, когда наконец проснулся, прикинул, что она, должно быть, имела в виду Мики Волкманна.

Спать дальше бессмысленно. Он доковылял вверх по склону в «Уэволны» и отзавтракал с упертыми сёрферами, которые сидели здесь всегда. Подошел Флако-Гад.

– Чувак, тебя тут опять тот легавый искал. Что это у тебя на голове?

– Легавый? Это когда было?

– Вчера вечером. К тебе заходил, но тебя не было. Детектив из убойного в центре, у него еще «эль-камино» весь битый, с движком на 396.

– Это Лягаш Бьёрнсен был. Чего же мне дверь тогда не вышиб, как обычно?

– Может, и собирался, но потом сказал что-то вроде «Завтра будет другой день»… который уже сегодня, верно?

– Только через мой труп.

Контора Дока располагалась у аэропорта, чуть съехать с Восточной Имперской. Помещение он делил с доктором Бадди Трубстеном, чья врачебная практика сводилась преимущественно к инъекциям «витамина В12» – таким благоречием прозывалась эскулапова собственная смесь амфетаминов. Сегодня, даром что спозаранку, Доку пришлось протискиваться мимо очереди пациентов с недостатком В12 в организме, вытянувшейся аж на парковку: домохозяйки пляжного городка с определенным показателем меланхолии, актеры, которым надо на прослушивания, дочерна пропеченные дедули перед суетливым днем рассусоливаний на солнышке, стюардии только что с какого-то высоконапряжного ночного авиарейса, даже несколько законных больных с пагубной анемией или вегетарианской беременностью – все они спросонок шаркали ногами, куря одну от другой, сами с собой беседуя, и по очереди проскальзывали в фойе шлакоблочного домика через турникет, за которым их записывала Петуния Припуск с планшетом в руке, красотка в крахмальном чепчике и микродлинном медицинском халатике – не столько настоящей медсестринской форме, сколько похотливом к ней комментарии: д-р Трубстен уверял, что закупил целую фуру таких у «Фредерика Холливудского» чуть ли не по оптовой цене – всю линейку модных пастелей, и сегодняшний цвет был морской волны.

– Утро, Док. – Петунии удалось мурлыкнуть это с мелодичностью салонной певицы – как норковыми ресницами ему похлопала, только в вокальном эквиваленте. – Отличная ‘фро.

– Здоров, Петуния. По-прежнему замужем за этим, как-его-там?

– Ой, Док…

Подписывая договор аренды, два съемщика, будто соседи по палатке в летнем лагере, подбросили монету, кому отойдет верхний этаж, и Док проиграл – или, как ему нравилось думать, выиграл. Вывеска у него на двери гласила «Расследования ЛСД», и ЛСД, как он объяснял, когда спрашивали, означало «Локация, Слежка, Дознание». Под надписью любимыми психоделическими красками – зеленью и пурпуром – изображалось гигантское глазное яблоко, налитое кровью, а субподряд на детальную прорисовку буквально тысяч взбесившихся капилляров отдали коммуне аперов, которые с тех пор давно уже откочевали в Соному. Было известно, что потенциальные клиенты часами разглядывают этот окулярный лабиринт, часто забыв, зачем вообще сюда явились.

Вообще-то, один посетитель Дока уже дожидался. Необычным в нем было то, что – черный. Нет, черную публику по временам засекали к западу от Портовой магистрали, но чтоб забираться так далеко от обычного ареала, практически к самому океану – это вполне диковина. Последний раз, когда в Гордита-Пляже помнили черного автолюбителя, к примеру, по всем полицейским частотам раздавались тревожные вызовы подкрепления, собралась небольшая ударная группа легавых крейсеров, и по всей Тихоокеанской береговой трассе понаставили блокпостов. Старый гордитский рефлекс, он завелся вскоре после Второй мировой, когда в городок на самом деле вздумала переехать черная семья и граждане, вняв полезному совету ку-клукс-клана, попросту спалили их дом дотла, а затем, словно в дело вступило некое древнее проклятье, не давали на этом пустыре больше ничего строить. Участок так и пустовал, пока его не конфисковали городские власти и не разбили на нем скверик, куда молодежь Гордита-Пляжа в соответствии с законами корректировки кармы вскоре стала собираться по ночам бухать, ширяться и ебстись, расстраивая скорее родителей, а не стоимость недвижимости.

– Гля, – приветствовал Док посетителя, – как оно ничо, брат мой?

– Вот это нахер, – ответствовал черный парняга, представившись как Тарик Халил и некоторое время вперяясь – оскорбительно в иных обстоятельствах – в афро Дока.

– Ну. Заваливайте.

В кабинете Дока стояла пара мягких банкеток с высокими спинками, обитых пластиком цвета фуксии, – они смотрели друг на друга через столик, покрытый формайкой приятной тропической зелени. Вообще-то, они были блочной кабинкой из кофейни – Док поживился ими на ремонте где-то в Хоторне. Тарику он махнул, чтобы садился напротив. Уютно. На столике между ними валялись телефонные справочники, карандаши, каталожные карточки три на пять в ящичках и без, дорожные карты, сигаретный пепел, транзисторный радиоприемник, защепки для косяков, кофейные чашки и машинка «Оливетти Леттера 22», в которую Док, бормотнув:

– Щас квитанцию подготовлю, – заправил лист бумаги, ранее, похоже, неоднократно применявшийся для какого-то диковинно-маниакального оригами.

Тарик наблюдал скептически.

– У секретарши отгул?

– Вроде того. Но я запишу все пока тут, а перепечатают потом.

– Ладно, в общем, мы с одним парнем на киче парились. Белый он. Арийский Братуха, вообще-т. Мы с ним кое-какие дела варили, теперь оба откинулись, а он мне должен. В смысле, кучу денег. Подробнее не могу, я клятву дал не рассказывать.

– А имя хоть можете?

– Глен Муштард.

Иногда лишь имя произнесут, а у тебя резонирует. Тарик говорил как человек, у которого разбито сердце.

– Знаете, где он теперь?

– Только на кого работает, знаю. Он телохранитель у строителя по фамилии Волкманн.

У Дока вдруг полегчало в голове – несомненно, от наркотиков. Из слабости он вынырнул на параноидальном приходе, но была надежда – не слишком заметном Тарику. Сделал вид, что изучает квитанцию, которую печатал.

– Если позволите, мистер Халил, как вы услышали об этом агентстве?

– Млат Потит.

– Ух ты. Привет из прошлого.

– Говорил, вы ему помогли выпутаться еще в 67-м.

– Тогда в меня впервые стреляли. Вы с ним по гостинице знакомы?

– Нас обоих стряпать учили. Млату париться там еще, может, с годик.

– Я помню его, когда он и воды вскипятить не мог.

– Видели б сейчас – он и из-под крана кипятит, и «Острие стрелы», и содовую, и «Перрье», что угодно. Котельщик будь здоров.

– Так если позволите очевидный вопрос: если вы знаете, где сейчас работает Глен Муштард, чего не пойти туда и прям не поискать его – зачем посредника нанимать?

– Затем, что этого Волкманна день и ночь окружает типа как армия Арийского Братства, а если Глена в учет не брать, у меня с этими долбоебами-нациками никогда не было особо душевных отношений.

– А-а – стало быть, надо заслать туда какого-нибудь белого, чтобему башку проломили.

– Более-менее. Но я бы предпычел кого-нить поубедительней.

– Чего мне недостаетвозвы-шением, – в миллионный или около-того-нный раз за свою карьеру объяснил Док, – я компенсирую отно-шением.

– Ладно… эт запросто… я у дяди на поруках временами такое видал.

– А пока срок мотали – вы в банде какой-нибудь состояли?

– Черная партизанская семья.

– Дружина Джорджа Джексона. И вы говорите, с кем дела вели, с Арийским Братством?

– Мы поняли, что у нас во многом схожие мнения о правительстве США.

– М-м, такая расовая гармония, тут я врубаюсь.

Тарик смотрел на Дока с чудно́й напряженностью, глаза у него пожелтели и заострились.

– Что-то еще есть, – предположил Док.

– Моя прежняя банда, Артезийские Ка́лики. Когда я из Чино вышел, давай их разыскивать – и вижу, не только их никого нет, а и сама поляна пропала.

– Отпад. В каком смысле – пропала?

– Нет ее. Размололи в куски. Одни чайки кормятся. Думаю, глюки у меня, поездил по округе немного, возвращаюсь – все равно нету.

– Ага. – Док напечатал: «Не галлюцинирует».

– Никого и ничего. Город-призрак. Только щит здоровенный торчит: «Скоро на Этом Месте», – дома по дятловым ценам, торговый центр, еще какая-то срань. И угадайте, кто там строит.

– Опять Волкманн.

– Точно.

На стене у Дока висела карта местности.

– Покажите. – Район, в который ткнул Тарик, располагался вроде бы по прямой отсюда на восток, вдоль бульвара Артезия, и через полторы минуты чтения карты Док сообразил, что это, должно быть, и есть участок «Жилмассива „Вид на канал“». Он сделал вид, будто определяет национальность Тарика: – А вы, типа еще раз, кто – японец?

– Э-э, вы давно ли этим занимаетесь?

– Похоже, тут к Гардене ближе, а не к Комптону, только и всего.

– Вторая мировая, – ответил Тарик. – До войны крупная часть Южного Центра все еще была японскими кварталами. Тот народ отправили в лагеря, а мы заселились как новые япы.

– И теперь ваша очередь двигаться дальше.

– Скорее месть белого человека. Трассы возле аэропорта не хватило.

– Месть за?..

– Уоттс.

– Беспорядки.

– Кое-кто из нас говорит «восстание». Важняк – он просто выжидает.

Долгая печальная история лос-анжелесского землепользования, как никогда не уставала подчеркивать тетка Рит. Мексиканские семьи вышвырнули из оврага Чавес, чтобы выстроить стадион «Живчикам», из Банкер-Хилла вымели индейцев ради Центра музыки, район Тарика весь сгребли бульдозерами для «Вида на канал».

– Если я раздобуду вам однокрытника, он вам долг вернет?

– Не могу вам сказать, какой он.

– И не нужно.

– А, и вот еще – авансом я вам ничего дать не смогу.

– Это ништяк.

– Млат был прав – вы один такой ебанутый белый.

– Как поняли?

– Сосчитал.