- -
- 100%
- +
В подростковом возрасте я завёл себе напарника, девушку по имени Лиза. Я рассказывал ей о великих философах, и говорил что не нужно их впитывать, лучше проносить через себя, дабы смешать со своей плотью, душой, химией и физикой. Для рождения чего-то нового это необходимо. Новые души поддаются эпохе, старые души превращаются в манекены для прожигания жизни в удобной позе. В древней Греции в душу вкладывали осознанность, и слово было разумным. Жить по завету греков тоже не стоит, но посмотреть на Бога своего, как на отца, стоит, чтоб при встрече внимательно изучить и послать куда подальше, ибо пуповина до гроба не приведёт ни к чему хорошему, лишь к гниению обеих сторон.
Поэтому я хотел прикоснуться к осознанному безумию, когда ты спокойно изучаешь то, что видишь, чем одержим, и отрекаешься от этого, извлекая опыт. Цикличность не исключаю, возможно, застряну на мелких вещах, таких, как мания преследования, или собственный мир из защитных механизмов, переходящих в кошмары.
Я не знаю чего я ищу, но погрузиться в состояние между жизнью и смертью стоит точно. Подруга душила меня каждый раз, когда я входил в четвёртую, самую глубокую фазу сна, в которой мозг больше всего отдыхает. Я хотел ощутить на себе, каково это — не контролировать происходящее, но воспринимать всеми органами чувств, бессознательным и сознательным, начать жить во сне и не умирать наяву от истощения, или, наоборот, прозреть и истощить себя до абсолюта, пока не завяну и не ускорю форму жизни, пройдя через опыт, который испытает каждый живой организм. Но если ко всему готовится — не обязательно идеально, хотя бы приблизительно и с желанием познания — то выход в трансцендентность обеспечен. Моя жизнь неважна, встреча с богом неважна, и к девушке я испытывал чувства, но понимал что это временно, конечно, если мы не установим связь и не будем медитировать вместе, изучать вместе и делиться друг с другом, дабы понять как работают наши типы мышления, но ради чего всё это? Когда я понимал, что меня душат, я был близок к смерти, мозг иногда пробуждал меня и я на рефлексе пинал и царапал подругу, а образы людей, что я использовал для бесчувственных обвинений, я создавал за столом в бездне, были там алые свечи из воска с оранжевым огоньком, который колебался от слов знакомых людей. Они говорили слово за словом по очереди, но когда доходила очередь до меня, то изо рта начинали выходить песок, вода и всякие мелкие морские существа, а они продолжали говорить по очереди:
– Смысла.
– Много.
– Практика.
– Сырая.
– Пели.
– Сомы.
– Рвали.
– Душу.
– Ты.
– Никогда.
– Никого.
– Не.
– Слушал.
– Постель.
– Засорилась.
– Снами.
– Ты.
– Уже.
– Не.
– С.
– Нами.
Мама, папа, дедушка, бабушка, подруга Лиза, одноклассник Глеб, тот клоун, что напугал меня в 7 лет своей несерьёзностью, все меня осуждали, а песок всё сыпался и сыпался, я ощутил себя песчинкой и отошёл от образа своих мыслей, забыл формы, цвета, звуки, всё обретало новые смыслы, я колодец, первородная яма, туннель сквозь всё пространство, что складывает его, как книгу, дабы изучить и сжечь, отдаться началу большого взрыва, после пёстрые фракталы, которые создавались из эмоций, тогда-то я понял важность не только мысли, но и отдачи своей натуре.
Меня еле как откачали врачи, я был близок; от моих слов про то, что я просил Лизу себя душить, отнекивались, называя умным мальчиком, который попал под влияние сумасшедшей. Никто не стал вникать, Лизу забрали в дурку, а меня начали водить по психологам; эти халтурщики никак не могли понять, что я просто учусь и создаю свой путь сам. Они давно сошли с ума, так и не подготовившись, а теперь стараются убедить, что безумен я. Сила внушения иногда пробивает меня, и происходит психоз, в котором я маниакально стремлюсь вернуться в то состояние, где превзошёл своё миропредставление. Меня старались глушить таблетками, говорили, что мои приступы это посттравматическое расстройство, вызванное многочастичными попытками убийства и подчинение своего мышления подруге. Я навещал её тайком, представляясь братом; некоторые медсёстры пускали, некоторые узнавали меня по её рассказам и посылали куда подальше. В конечном итоге, родители её увезли в другой город, или страну, а может, и мир. Всё начало расклеиваться, мой мозг повредился, я брал супер-клей или скотч и клеил остатки себя с материей. Я не мог уйти сейчас, пока не поговорю с Лизой. У меня начались галлюцинации и деменция; белок не мог нормально проходить, он не усваивался, из-за чего мозг не получал питательных веществ и я начинал стареть, глупеть и теряться в самом себе. Я был готов, но не мог, не мог не попрощаться с Лизой и рассказать, что увидел и ощутил, и что я хочу пойти с ней. Мне осталось жить примерно пару лет, травма вышла чрезмерно серьёзной. Я терял знания быстрее, чем нигилисты свой снобизм, когда влюблялись.
Я задыхался от собственной слюны, не мог есть, хотел забыться ещё быстрее и стал выпивать; что-то управляло мной. Тогда я и понял, что это пришли они; те, кто помешал мне перейти на другую сторону всего, что можно только представить; я — мёртвый бог, который теперь говорит разве что с котёнком, и душит его, когда у того меняется выражение морды. Взрывы всюду, я становлюсь дельфином в пионер-лагере, я гнию и прошу отпустить на волю свою оболочку, но дети лишь хлопают и принимают препараты, суя мне в дыхало десятки пилюль. Я президент, который звонит камням ради секрета их стойкости: они не умирают, они переходят. Рисованный призрачный след молока, давнее воспоминание, пена при разговоре, сытость при процессе, тошнота при становлении всё на место.
Я не могу, я сбиваюсь с мысли, пока это пишу. Просто хочу предупредить, что если готовы зайти настолько далеко, то знайте, они среди людей. Духи, эссенции, сферы, ушедшие в единое сознание, называйте как хотите, но знайте, просто услышьте — они во всём, и они не всегда рады, когда ты проявляешь волю, когда хочешь прийти к ним, изучить и уйти. Межпространственные скуфы, идиоты, не знаю. Или моё безумие достигает предела, я не могу быть в чём-то уверен наверняка. Но я нашёл, где живёт Лиза, я знаю она меня ждёт и простит, и мы пойдём с ней вместе, дальше, глубже. Мой билет на автобус вшит в рубашку, записками полностью набиты карманы, мне нечего терять, но есть последние слова, что войдут в акустическое пространство этого мира.
Не заметив, как очутился в автобусе, слегка позабыв планы, я принялся изучать, для чего я нахожусь тут. Главное — я в пути.
II.
После того как меня «депортировали» я не могла есть и спать, я теряла свои силы, мой дорогой друг не предавал меня, но оставил на произвол. Я поддерживала его начинания, но вот до чего они довели. Меня держали в комнате как убийцу, как сумасшедшую; тогда мне действительно хотелось соответствовать этому образу, резать себя, выкидывать вещи из окна, сбегать, писать на стене калом и кровью от месячных. Я выплёвывала идеи себе на ладонь и растирала о щёки, времени было мало, мои очертания стирались, эфемерным ароматом ужаса наполнялось пространство, птицы капали слезами с неба, иногда бились об окна градом, прохожие не придавали этому значения.
Лишь родители, заходившие ко мне в комнату, ругали за шум, просили перестать греметь и успокоиться. Таблетки заменили друзей, бессонница – прогулки. Было принято решение бежать навстречу любви. Я хотела пожертвовать своей свободой и не отвергать свои чувства. У меня плохо с прагматичностью, но иллюзиями я не грезила, осознавая, что меня могут пойматьи запереть на ещё более долгий срок.
Среди ночи я выбралась из комнаты и добралась до трассы, где начала автостопить, благо в столь юном возрасте при хорошей легенде многие готовы помочь. Всю дорогу водители интересовались как я оказалась здесь, это походило на шахматы с завязанными руками, где приходилось тянуть время, дабы никто не совершил первый ход и время на таймере дошло до нуля. Расстояние между городами было ничтожно, как и срок жизни.
Звёздную ночь перекрывало световое загрязнение, пелена белого светила с полей была привлекательна для мотыльков, словно свежее молоко для ребёнка. Пытаясь сконцентрировать взгляд, одновременно фокусируясь на знаке “30 миль до города «Г»”, я охватила взглядом поля, машины, цвета и звуки: переняла на себе всю природу и слилась с монолитом естества. Последний водитель пообещал довести до города и даже к дому, где живёт дорогой друг.
Он добрался в приступе беспамятства до нужного дома, он ощутил присутствие, по крайней мере, прошедшее. Здание собирались сносить, ему оставалось пару дней, он жаждал как можно быстрее уйти из этого мира, образы всего вокруг кружились и вертелись, не давая конкретики, и было ненужно. Он вошёл в помещение и лёг в позу эмбриона, начав шептать, дрожащим, тоненьким голосом.
– Я тут.
– Я с тобой.
– Спасибо, я хотел тебя увидеть.
– Прости, мне пришлось действовать, я тоже хотела тебя увидеть. Надеялась пересечься по пути.
– Мы всегда были рядом, таились друг в друге.
– Ты же хотел осознанно сойти с ума.
– Хочешь занять место обывателя?
– Твои... наши родители очень хорошие, мир интересен, ты можешь найти спокойствие, став тёмной триадой.
– Иногда я могу появляться, чтобы тебя поддержать. Я благодарен тебе и хочу отплатить тем же. Стать явлением твоего воображения.
– Мне это важно. Сейчас я обнимаю родителей и они плачут от радости. Ты иногда груб, но это из-за твоих планов.
– Да... Поэтому меня не существует, я лишь сосуд для вероятностей и образов. Мы и есть изобилие, нас много.
– Истина в пустоте, что даёт пространство для создания или умиротворения, нам было хорошо и тут, и там, и извне.
– Мне пора.
– До встреч.
Мальчик начал растворяться и с тёплыми лучами солнца испарился, лёгким паром пролетая по миру, даруя свои атомы для всего вокруг.
Книга дверей
Я обычный пацан с района: я грабил киоски, унижал слабых, я курил и пил дешёвую отраву. Хотя эти времена вспоминаются с лёгкой грустью, также они вызывают скупую слезу радости: наивная светлая юность, когда тебя почти убивают или запирают дома родители. Никто мне не был указ, уголовники были моими идолами, они и наставили меня на мой путь.
Притаившейся ночью, ветер летним шепотом распада травил байки с того света, а месяц заточкой пытал небо, пока звёзды, как хлебные крошки, кормили внимание прохожих. Компания гопников — и я в их числе — стремилась заработать, но больше, как уже теперь понимаю, просто отвлечься от скуки нахождения с самими собой. Шли по узким улицам, словно насилуя их, следя грязными кроссовками по только что отмытым от следов преступлений тропам. Голуби походили на банды; один из нашей кучки был беспризорником и даже иногда их ел, этого поца все боялись; я же был скорее просто бетой, меня не трогали, я ходил за компанию на всё подряд.
Через пару-пару часов прогулок мы заметили мужика около машины, сразу отметили хорошую тачку и решили опустить лоха и угнать аппарат. Конечно, всё пошло не по плану: это оказался мент, он без напряга застрелил двух моих корешей, меня нагнул и всё повесил на меня же.
А потом отдел, опознание, СИЗО, суд, тюрьма.
Моим уделом теперь был слушать в голове помехи от всего произошедшего; понятия я знал и принял свою судьбу. Целых два года я просто сидел, ел и втыкалв стену, отвечая как робот на все вопросы. Родственники поставили на мне крест, и, видимо, я и сам принял поэтичную судьбу арестанта; иногда мне казалось, что я ни на что не влияю, но за братву хотелось отомстить. Поэтому ярость иногда брала своё и я бил кого-то до полусмерти; меня отводили в карцер, в котором я стоял по несколько дней без сна, или жил весь месяц в одиночестве. Это были хоть какие-то перемены.
Дабы дать небольшое спокойствие общине, один из староходцев подарил мне книгу, объяснил, что для кого-то это просто дом и что все здесь не по своей воле (по крайней мере, большинство), научил проницательности и состраданию. Воспитание пошло на пользу, я стал больше читать и всё дальше уходить от быдло-налётов собственных мыслей на давно прошедшие моменты жизни. Культура воров и бесчинства сошла на нет, мой словарный запас и поток мыслей обретал удивительные повороты, даже время перестало быть линейным;я был поистине свободен. Наступило осознание, что любое событие это опыт, то, с чем можно взаимодействовать, главное — не замыкаться на одном, а если и замкнулся, то не сожалеть.
...И тут неожиданность: амнистия. Меня простил сам бог, дал возможность творить. Я остался в городе, где чалился, устроился в местную библиотеку. У меня не было корней, но я знал, что такое дом. Первое время ходил по юбкам и ночевал то тут, то там, у дам самых разных культур, этносов и даже групп инвалидности. Мне нравилось экспериментировать и открываться для нового, мой разум был что кристалл, и если даже бы умер, всё равно отражался бы на материи идеями, которые, к сожалению или радости, не разглядеть через микроскопы, но можно ощутить во снах.
Мои поэтические силы росли. Потенциал с детства был: бабушка — учитель литературы и много читала мне перед сном или после школы. Я сам стал писать, публиковался на разных сайтах, даже в местной газете печатался!
Однажды, декларируя новые идеи стихов в книжном клубе, я встретил особенную женщину: наши интересы различались, подходы и мироощущениябыли на разных полюсах, но страсть ко всему другому, даже можно сказать, юродивому, прокажённому, связала нас. Её вдохновляли мои рассказы из жизни, изменение личности; хоть она и не верила в отречение от себя, допускала создание слоя новых ощущений, которые будут постепенно перекрывать яркость и жажду старого — она называла это импринтингом. Я так и не узнал, что это значит, потому что мы отправились в её родную деревню буквально в первый день знакомства. Она сказала об испытании: что так люди становятся богами, убивая свой образ жизни.
Мы стояли на перроне и ждали поезда, ехать около 60 километров, в неизвестность, на встречу приключениям и знакомству с мифами, легендами, инцидентами одной из самых древних деревень.
– Ты уже засиделся в этом городе. Раз вышел, чего не податься увидать мир?
– Знаешь же прекрасно, что и через книги и мысли можно переместиться куда угодно, освободиться от чего угодно.
– Вникаю в твой настрой, но что скажешь по поводу энергетики, истории,в конце концов? Замечал, что в каждом городе свои обычаи, диалекты? Ничего не мешает объединять способы познания.
– Это да, но познание через мысль проходит иным способом, а я, бывает, сбиваюсь до сих пор, посему, считай, задействую только одно полушарие, словно второе снесло во время аварии.
– Вижу.
– Хм, а что по поводу тебя? Как зовут хоть?
– Виктория, не в честь ягоды, а в честь викторины, скорее. Я из немногих, кто выжил в деревне, мои родители славно постарались.
– Тебя выиграли?
– Скорее, сохранили жизнь, не все в нашей деревне так легко выживают, права у людей появляются не с рождения, а по мере взросления, или по воле верховных.
– Видимо, ты пишешь фантастику, или просто сошла с ума, но мне нравится.
– Знаешь, я говорю правду, мне нет смысла лукавить и юлить, всё равно ведь ничего не сработает, если ты поедешь не по своей воле туда. Ты его просто не ощутишь, снобам не место среди божественного.
– Хм, допускаю, что такое правда может быть. Зачем тогда я тебе?
– Ты мне понравился, хочу показать тебя своей бабушке, может, мы поженимся.
– Оу, я тебя даже не знаю почти.
– А себя? Разве это не такой же радикальный шаг, каким была тюрьма для тебя.
– Возможно, но это не значит, что нужно быть ведомым.
– Ты уже ждёшь поезд в потаённые края, возможно — в злачные и зловонные пустоши.
– Оргию мертвецов я уже видел, как-то в тюрьме у крысиного короля умерла одна голова и он мастурбировал, пока не умер от постепенной потери сил и гниения плоти.
– Ты видел, как крыса онанировала трупу другой крысы?
– Я говорю про человека. Один брат имел больший контроль над телом сиамским и задушил собственную мать, он винил её за то, что не она сделала аборт. А второй брат смотрел. В итоге их просто посадили вместе. Их никак не разделить, но правосудие должно свершиться.
– Звучит так, словно Зевс оплодотворил очередное животное и решил не браться за воспитание плода, бросив на произвол судьбы.
Беседу прервал поезд, он вопил и скалился; гудки потревожили птиц и они синхронно взлетели зигзагом, не пуская никого к себе, с застывшим от шума взглядом.
– Не передумал ехать изучать?
– Попробую новое, не понравится — уеду назад.
– Ага, как хочешь, но если будешь домогаться, то я буду кричать, что ты насильник, а после мы поженимся. А тебя как зовут-то?
– Лёша, незамысловато, да и не сам придумал, так что позже сменю, может.
– А мне моё нравится, есть своя история и никак не мешает творить личность.
Пара смутно знакомых людей села в свой вагон, на свои места; они расположились, и Лёша заснул, пропуская сквозь пелену тьмы прекрасные виды необъятной страны.
– Вставай, мы приехали.
– А-а... что?.. Я так долго спал?
– Ты пропустил войну.
– ЧТО?
– Тут бомжи подрались, и их пришлось разнимать паре грузинов, которым кстати вломили бутылкой водки по голове и пырнули в живот. Четырёх пассажиров в итоге высадили, одних за дебош, других из-за черепно-мозговой травмы и обильного кровотечения. Подношение богу хаоса считаю успешным.
– Чёрт, выходит в войне снова все проиграли?
– Пострадали мирные в основном, задержка рейса для всех пассажиров, да и те грузины ехали, вроде как, отпраздновать рождение ребёнка у сестры. Как тебе граница между жизнью и смертью? Они приблизились к неминуемому, рискуя не увидеть рождения сущности из небытия, дабы спасти остальных.
– Даже не знаю, страшно, но когда-нибудь это будет и со мной, пока кто-то будет смотреть сны про мороженное и радужные объятия. Альтруизм возможен и даже в природе встречается. Бывали случаи, когда обезьяна спасала львёнка от стада зебр, которые могли его затоптать, это при том, что у той были свои дети, и замены у малышей-обезьян не было. Единство — никак иначе, даже животные осознание.
– Хм. Нам пора выходить.
Перрон был почти пуст, поезд пронзительно завопил и пустил воду, словно плача и провожая станцию, в горе помчался дальше, словно никогда больше не встретит покой своей металлургической души. Фонари тускло светили и привлекали внимание моли и прочих насекомых, возможно единственных верных друзей светил.
– Пошли, нам туда, — Виктория указала на узкую тропинку через лес.
– По памяти доведёшь?
– Считай, мне этот лес как пьющий отец, я его уже наизусть знаю, со всеми повадками и выходками.
– Надеюсь, ты принесла для него выпивки. Иначе придётся пить нас.
– Ха-ха.
– Это ироничный смех?
– Пойдём уже. Я живу посредине деревни, дотуда пару километров.
Дорога до дома Виктории не заняла много времени, основную часть пути шло молчание, но не давящее, а кроткое, словно они знали друг друга целую вечность, а лес был памятником, возле которого собирались старики и обсуждали неизбежность и прекрасность пережитого. Умопомрачительные возгласы птиц разносились эхом, сбивая с охоты хищников; шуршали кусты, словно тушили сигарету об мокрую и непоколебимую кожу асфальта; месяц на небе был словно уроборос, что, наконец, освободился от вечности поглощения самого себя и попыток выжить, и смог взглянуть на мир по-новому, отпуская свою форму ради перерождения.
Риторика души леса была самобытна, что поражало и выбивало из концепции онанизма города, где каждый пытался собрать своё счастье путём обмана или вечных забот, придумываемых для самих себя, дабы отвлечься от собственных мыслей. Большинство предпочитают купить недолгое счастье, так и не осознав, что счастья толком-то и нет. Так думал про себя Лёша.
Дома были полуразрушенные, но с богатыми садами и зеленью.
– Смотри, на дереве почти растут. – Декларировала радостно Виктория.
– Расцветают, имеешь ввиду?
– Нет, буквально.
Я пригляделся, но из-за темноты ничего не мог разглядеть. Тем временем, меня активно атаковали комары.
– Почему они тебя не кусают и не пьют алые соки?
– Мы с ними в ладах, я им иногда людей вроде тебя привожу.
– Что ж, раз так, могу поделиться немного собой, но только чуть-чуть.
– Вот, мы дошли.
Хибара, не назвать иначе этот дом. Хоть он и был из кирпича, но выглядел съехавшим, возможно, здесь часты землетрясения и рельеф часто путешествует и расходится. Вокруг здания был выстроен забор, из крупных брёвен, выструганный в макабристические выражения лиц воинов.
Виктория молча отворила калитку и вошла внутрь, маня меня за собой. Отступать было некуда к тому же, кажется, это деревня старообрядцев — ну или язычников — интересно глянуть, как тут всё устроено.
Я зашёл за Викой, и дверь скрипнула, словно расстроенная собака, которую накормили не колбасой, а гвоздями, при этом лаская её и говоря, что так надо. Безумие, любовь и насилие. Резкий запах сырой земли помчался в мой нос.
Возле печки сидела престарелая женщина, возле неё было разбросано множество пустых банок, некоторые даже были разбиты.
– Знакомься, это моя бабушка. Одна из основательниц. В царские времена сюда много кто приходил, её мужа успели линчевать до того, как он принял бессмертие.
– А... У неё деменция?— прошептал Лёша.
– Нет, с чего ты взял?
– Ну ты говоришь это, чтоб не травмировать её, потому что она тоже скоро умрёт? —продолжил я вполголоса.
– Нет, действительно всё так, скоро ты убедишься. Здесь раньше были торговые пути. Один купец оставил книгу, неизвестно, как она появилась у него, но по легенде, он говорил, что она проклята, и умеет открывать проходы в иные миры; называлась, кстати, прямолинейно: «Книга дверей».
– Угу, это твои байки чтоб напугать меня, но я непоколебим.
– Как скажешь, но…
Их диалог прервал нежный голос изсоседней комнаты.
– Хей, это ты? Ты смогла кого то притащить сюда?
Дверь приоткрылась и вошла девушка лет 20.
– Привет, сестрица, —сказала незнакомка.
– Привет-привет, это Лёша, — провозгласила Виктория.
– Ой, ты уже посвятила его в курс дела?
– Как раз этим занимаюсь. Давайте все попьём чаю! Тут местный сбор.
– Хорошо, мне три ложки сахара, – уверенно решил Лёша.
– Такого нет, но поверь, фруктоза и так славно раскрывает вкус чая. Меня, кстати, зовут Ксюша, —добавила сестра Виктории
– Приятно познакомиться. – ловко вынул фразу, словно клинок Лёша.
Бабушка молчаливо смотрела на треск древесины в печке, тиканье часов зацикленно маршировало по кругу в попытках убежать от потока, словно издеваясь над безвременьем.
– Вкусный чай, — оценил Алексей.
Вдруг дверь в хибару отворилась, в комнату зашло четверо мужчин.
– Ох, это ко мне, проходите в мою комнату, мальчики, — нетерпеливо тыкая указательным в соседнюю комнату, указывала Ксения.
После встала и стремглав побежала к двери, чтоб отворить её и проводить гостей.
– А что здесь происходит? — многозначительно спросил Лёша.
– К ней гости для размножения, деревня гибнет; я такое не одобряю, предпочитаю приводить людей с разных мест, но каждому своё, — нейтрально ответила Вика.
– А... Ладно, это как-то странно, ну да действительно, каждому своё безумие. Расскажи мне о здешней культуре.