Тысяча снов. Сборник рассказов
- -
- 100%
- +
Затем она выделила ему еще меньший луч своих глаз и через минуту убрала их в окно. Потом она просто провела взглядом по нему, как кистью, когда поворачивалась с левой стороны вправо. Их взгляды стали параллельны друг другу, оставив лишь легкий иллюзорный парамагнетизм между собой и вдоль.
Невидимая сила рассыпалась, когда к ней за столик, одним резким и четким движением, подсел молодой человек. В угловом отражении ее глаз отзеркалился начальник цеха.
С первого взгляда на нее, с первой секунды, он заговорил, обратился к ней звучащей улыбкой обаяния, ограничивая чином ее ответы. Они говорили! Она смущалась, все еще изредка поглядывая на Александра, улыбалась из вежливости, но потом и впрямь увлеклась разговором так, что даже перпендикулярный, бесчинный, нарушающий их связь взгляд Океанова, не мог достучаться до нее, не привлекал более ничем.
Одиноко и не спеша, в наступившей тишине после полудня, шурша щипцами по поверхности стола, проводил свой эксперимент Океанов, ожидая членов комиссии. «Значит, малярная масса предыдущего вещества составляла 798 грамм на один моль, следовательно, нужно продолжить повышение на 1,5%. Почему? Почему вещество не реагирует с раствором? Оно просто находится в поле его действия, но не проявляет активности. Ведь если долгое время наблюдается только контакт, а реакция не происходит, то раствор начинает реагировать с другим веществом…. Веществом, которое… может что-то сказать раствору. Какой бред!», – метался голос из угла в угол головы Александра.
В коридоре послышались голоса, заставившие внутренний голос притаиться. Дверь в его лабораторию резко отъехала в сторону, после сильного нажатия кнопки, впитав в себя начальника цеха и его «спутницу».
Океанов, долго глядя на них, быстро и неуклюже стал доставать алмаз их шихты, роняя и подхватывая его, загружая следующую пробу. Он хотел сказать, чтобы не мешали, но начальник цеха приложил указательный палец к губам, приказав тем самым молчать, а потом, этим же пальцем, указал на табличку: «Говорить в лаборатории строго запрещено!».
Она бесшумно порхала за каждым шагом начальника цеха, который ходил и показывал ей что-то, продолжая беседу без слов, расширенными глазами, вызывая удивление в ее взгляде, что-то показывал прищуренными глазами – срывая ее смех легких морщинок в уголках век.
Александр Океанов наблюдал за ними строгим испепелением из-под бровей. Склонившись в расчеты, он оставил пробу на самопроизвольную реакцию, глазами он не мог пропустить момента, когда, наконец, поймает ее взгляд.
Шутливо махнув на Океанова рукой, как на что-то не живое, торчащее здесь с утра до вечера, начальник цеха думал вызвать бурю смеха в ее игривых глазах. Но когда она повернулась в сторону Александра, то, встретившись с его взглядом, перестала смеяться. Она смотрела на него серьезным, но не стыдливым взглядом, а скорее, бросающим вызов. Океанов был неподвижен в своем упреке, выражающимся напряжением век.
Он многозначительно перевел свой взгляд на начальника цеха, открыто и серьезно расширил зрачки и стал давить на него всей полнотой глаз. Начальник подмигнул ей, подготавливая ее посмеяться над этим немощным угловатым неудачником, прищурил правый глаз и стал пульсировать в синтетика.
Океанов нанес ему первый удар своим насмешливым взглядом на его новые неряшливые грязные ботинки, говорящие ей о нем большее, чем мог сказать о себе он сам. Ей хорошо была видна эта вычурность, она тоже обратила на них внимание, слегка усмехнулась, но потом пожалела начальника милым взглядом, с наклоном головы. Он заерзал на месте, шоркая ногами, тяжело задышал.
Его глаза расширились, и он устремил их на дешевый рабочий халат Александра, усеянный дырами от работы, которая не приносила ему средств для покупки нового халата. Океанов невероятно смутился, бегая взглядом от него к ней, преимущественно ниже уровня глаз их обоих. Руки сами потянулись к дырам, чтобы хоть немного прикрыть их ладонями, но вместе с этим из-под рукава показались простые дешевые детские наручные часы, на протертом ремешке. Начальник указал глазами еще и на них и расхохотался.
На вырывающиеся выхлопы смеха из его груди, графит, помещенный в шихту, начал бурливо закипать, реагируя на отвратительный звук. Резервуар разрастался мокрой черной прессованной пылью.
Океанову ничего не оставалось делать, как кивнуть девушке слегка сплюснутыми веками на ворот его рубашки, на котором был легкий, но вполне заметный оттиск красного безвкусного цвета губной помады, отличной, от помады ее губ.
Начальник цеха закипал от злости. Это был его крах. Он хотел ей что- то объяснить, но она более не смотрела на него.
Шаркающие грязные ботинки вышли из лаборатории, просыпав частички грязи на пол.
Теперь она смотрела только на Океанова, мягким удивительным взглядом, лучепреломляющего свечения. Он спокойно, подавляя частое дыхание, старался смотреть глазами победителя, но у него не очень получалось, ведь таковым он никогда еще не был.
«Почему же ты раньше молчал?», – спрашивала она его взглядом, не смея прерывать процесс формирования алмаза звуком.
«Молчал?», – в недоумении смотрел на нее он.
«Почему ты не показывал свое отношение ко мне? Ничего не говорил?», – мягкий и нежный ее взгляд, шептал ему смысл ее мыслей.
«А разве мой поступок тебе ни о чем не говорит?», – отвечал глазами ей Океанов.
«Конечно же, но….», – хотела сказать она, но ей не дали закончить.
В лабораторию бесшумно вошел помощник главы комиссии по оценке экспериментов.
– Демонстрация перенесена на вечер. Начальника цеха нет на месте, а без него никак…. – Пожал тот плечами и ушел.
Весь день, чтобы успеть закончить подготовку не получавшегося до сих пор эксперимента, они работали вместе – его воображение и ее уверенность делали невероятные вещи. Взорвавшийся первый пробный алмаз, при демонстрации комиссии, миллионами мелких частиц из потолка и стен люминесцировал отраженные светом фиолета тени синевы, блестящей белости, розовой благодати, озаряя его помощницу как на сцене, когда она работала с графитом у шихты до наступления сумерек и появление комиссии….
– Океанов. – Обратился к нему глава комиссии по оцениванию нового метода синтеза по истечению дня. – Наш завод более не собирается финансировать эксперименты, не приносящие выгоды. Если сегодня эксперимент не удастся – мы закрываем проект.
– Но…. – Испуганно запнулся Александр. – Но, как же идеальные алмазы…? Не…. Недостатком метода являлось то, что в качестве пробы в каждом новом эксперименте я использовал чистый графитовый блок. – Все не понимая, понимающе кивнули. – Выход алмазов получался с большими потерями, деформированной структуры или с пробелами в устойчивой кристаллической решетке. И тогда мы…. – Александр воодушевленно взглянул на свою помощницу, выделив слово «мы». – Мы решили повысить температуру, ускорить интенсивность реакции, изменить исходную концентрацию раствора, но…. Нам будет необходима еще и уверенность! – И он многозначительно посмотрел в глаза своей помощницы….
– Ради частоты эксперимента, чтобы убедиться, что нас не обманывают, что этот метод действительно работает, – вмешался начальник цеха пониженным хриплым голосом, – я заказал специальный «сверх очищенный» от примесей графит. Так что, не стоит нас вводить в заблуждение, как в прошлый раз. Используйте только этот материал.
Он подошел к столу и положил две капсулы с графитом, вызывающе глядя на Александра. Наговор сработал на лицах членов комиссии, которые начали в недоверии перешептываться.
По маркировке на вакуумных банках с графитом УСПГ – 150, понятной только Океанову и начальнику цеха, в руках задрожала тревога – начальник цеха подсунул сверх реактивный графитовый образец, с возбужденным атомным составом. Он взглянул на начальника, который ехидно улыбался, ожидая ответа.
– Хорошо. – Почти неслышно, пытаясь не думать об опасности, сказал Океанов. – Мы готовы….
В лабораторию опустилась тишина. Даже мухи замерли от волнения. Дрожащие руки аккуратно погружали графит в раствор, как новорожденного младенца в ванну.
Она приложила ладонь к шихте с одной стороны, он, стоя напротив нее, приложил свою оледеневшую руку с другой. Его воображение и ее уверенность….
«У нас все получится….», – сказала она ему глазами, продолжая прерванный разговор, – «Ты только не молчи!».
«Первая стадия завершена», – напряженно глянул он в ответ.
«Как ты не понимаешь, что для меня, как и для тебя, важно услышать признание….», – она пронзала его мягким просящим взглядом.
«Вторая стадия завершена….», – старался сосредоточиться он, но не мог, постоянно думая о ней. Его всего трясло от волнения за работу, на которую он потратил предыдущие двадцать лет, и от волнения за нее, на которую он готов был потратить всю оставшуюся жизнь.
«Признание в своих чувствах….», – она не сводила с него своих глаз.
«Пойми, – не выдержал он, – любовь только тогда может быть настоящей, когда люди признаются в ней без использования слова „люблю“….», – и Океанов вошел в ее глаза с этим убеждением, забыв о комиссии, о кристалле, о своей мечте…
На ее краях ресниц проступили зеркально чистые слезы, освещенные фиолетовым излучением, целым космосом ее внутренних чувств к нему. Одна из них скатилась по щеке и упала в шихту с графитом. Ее дыхание неровно заколебалось, от выдохов жидкая прослойка в шихте дребезжала круговыми кольцами, алмаз бурлил в занавесе реактивности.
Она, отчаянно, сильнее нагнулась к нему, оказавшись лицом полностью над шихтой и, не в силах сдерживать больше внутреннее напряжение, громко закричала в него так, что все члены комиссии ужаснулись:
– Я люблю тебя!!! – Вибрации от ее голосовых связок эхом разбредались по всем предметам вокруг.
Разогретый раствор забурлил по внутренним стенам контейнера, обжег им руки. Океанова оттолкнуло неизвестной неожиданной силой выдоха назад. Он прикрыл лицо рукой, от надвигающегося разрывного свечения.
Прогремел резкий взрыв ярко-фиолетового излучения….
Члены комиссии повалились на землю. Океанов, лежа на полу, убрал руку с лица и увидел…, как Она все так же стояла перед шихтой. Но….
Часть алмаза при взрыве отлетела вверх и поселилась в ее живых зрачках, вонзилась в ее глаза, проскользнув сквозь несомкнутые веки, навсегда убив в ней чувства….
Как многогранна она была теперь…. Вся переливалась лучами световых отражений, огранка линий ее лица, скул, носа, губ и… глаз, ее фиолетовых глаз, говорила о том, что это самый безупречный алмаз, какой только может создать природа! Таким холодом смотрела она теперь на Океанова, безмолвным чувством чуждости к нему, к себе, ко всем, кристальным холодом….
На дне шихты все еще лежал и отражался блеском десятисантиметровый монокристалл алмаза, который образовался вследствие взрыва.
Комиссия ахнула в изумлении, все засуетились, стали доставать многократные сканеры-лупы, проверять грани совместимости. Но, сколько бы они не проверяли, Океанов знал, что никаких изъянов там быть не может, ни в кристаллической решетке, ни в структурном расположении, ни в четкости граней. Потому что настоящим идеальным алмазом – была Она….
Океанов так и не узнал ее имени. Хотя, как бы ее не звали, ее имя было Криста́лл.
Чем пахнет небо (Запорожье)
– ДоГ’тор, здГ'раствуйте. Мама меня прислала к вам, сказала, чтобы вы помогли мне с насморком. На улице солнце, теплая погода, а у меня нос так заложило, что ничем не разложишь.
– Это, мой юный друг, неспроста. Нос очень часто закладывает от обиды. – Доктор протянул парню аскорбинку, а вслед за тем, достал из-под стола красочную книжечку и протянул ее вперед. – Вот.
– А поможет? – Спросил парень гнусавым говором и, не дожидаясь, принялся читать.
– Смотрите! Небо тлеет!
И, правда, вдали окна полыхали отголоски закатного пожара. Крестообразная перепонка окна разделяла небо на четыре части, каждому по кусочку, а одному досталась маленькая форточка.
– Представляете, каким будет старт? – Сказал один из мальчишек. Дверь в комнату отворилась, и показался мужчина с усами.
– Ну, что, поехали?
Трое ребят встали и направились к выходу. Четвертый мальчик, смотревший в маленькую форточку, остался сидеть.
– Яромский, ты с нами? – Обратились ребята к мальчику.
– Да я это…. Позже вас догоню.
Когда дверь закрылась, он один в своей комнате, полностью завладев окном, всеми четырьмя отсеками, подумал об одном. Взял аккуратно руками невидимый штурвал, крепко сжал его, так что на нем заскрипела кожаная обшивка. Застучал поддонный вал, куча тумблеров защелкала вверх, невидимо подсвечиваясь желтыми и зелеными огоньками. Серьезно приложив пустую ладонь к уху, он произнес в рацию рывками:
– 205-тый. К взлету готов. Прошу дать разрешение. – Сухое радийное молчание в ответ. – 205-тый, прием. Прошу дать разрешение на взлет. Полоса А-111, восточное направление.
– Разрешение…. Пшшшш…. Взлет, на… полосе…. Пшш.
– Да, что, черт возьми, у вас там происходит?!
– Не… Разреш…. Пш….
Он круто вывернул штурвал, побрезговав предупредительными красными сигнальными огнями по краям взлетной полосы. Со старта дали ускорение шасси, прокрутившись множеством оборотов на одном месте, утопая в дыму собственного нетерпение. Скрежет вырвался из-под низа и выкинул вперед в воздух маленький белый аэроплан….
Ветровое стекло обратилось в туман, безболезненно врезаясь в огромные комья облаков. Яромский выключил свой радиоприемник, который шипел еще земным негодованьем шипящих слов. Рычаг управления наклонился назад, унося планер вверх, чтобы миновать облачность и вспорхнуть к чистому небу.
Облачность не рассеивалась. Туман незаметно приобретал сыростный оттенок октября. На лобовом стекле появились маленькие капельки, куда-то против закона притяжения со свистом стекающие вверх.
Справа надвигались грозные тучи, темно-синие акварельные кавалеры неба топили белесость в темени. Маленький аэроплан был струйкой белого пламени попавшей в темный бескурсый океан. На какое-то мгновение тишина пронзила его слух, не было слышно даже звука мотора…. Светлая вспышка молнии блеснула впереди.
– Переход в ручное управление. Сто сорок два градуса к северо-западу! Он уклонился от первой молнии, полоснувшей вниз, в дно земли.
Следующая молния приближалась сзади. Мощный электрический разряд обжигал хвост, но Яромский выкрутил штурвал, выжал педаль, ушел резко вправо и разряд прошел мимо. Он оказался в самой пучине шторма….
Кабину трясло, он бил себя кулаком в грудь и одновременно говорил:
– Вклю-лю-чить режим-м экстри-ри-ма-мального пилотиро-о-вания.
Аэроплан стал легким и извилистым, как муха. Он ускользал от каждого молниеносного падения молнии, вправо, влево, резко вверх, потушив мотор вниз, молнии все стреляли и стреляли, а планер лавировал плавным смехом среди них.
– Ха-ха! Вот так-то…!
Без всякой вспышки, коварная молния настигла хвост самолета сзади. Бух! Аэроплан беспомощно перевернулся носом вертикально вверх, а хвостом вниз. Двигатель плавно потух, пропеллер перестал крутиться, и Яромский завис в воздухе, глубоко вдыхая воздух неба из треснутого заднего стекла.
Эта доля секунды мгновения погрузила его в невесомость. Он увидел огонек, искру от разряда молнии, ползущую по обшивке корпуса. Она извилисто пробежала от хвоста к правому крылу, затем к левому, после подалась вверх к двигателю. Внимательно следивший за этим Яромский, в полной тишине, в момент попадания искры под капот двигателя резко провернул ключ зажигания и вдавил штурвал в свою грудь.
– Вперед!
Аэроплан зарычал изо всей силы сквозь зубы Яромского и резко выкинул его вверх, возвысившись над облаками, в чистом небе, где было солнце и свежесть.
– 205-й, 205-й. Прием. Прошу разрешение на посадку. – Произнес он спокойно в рацию, сквозь помехи свистящего воздуха в щели заднего стекла.
– Живой! 205-й, это центр. Мы уже думали все….
– Разрешение на посадку! – Настойчивее сказал он, приложив ладонь к уху.
– Посадка разрешена…. Полоса А-111.
Заглушив мотор своего воображаемого аэроплана, Яромский встал из мягкого кресла, расположенного перед окном в его комнате, глубоко выдохнул, закрыл за собой воображаемую дверь воображаемого самолета.
– Ну, и погода сегодня…. Летная!
Он засмеялся, вспоминая все пережитое в своем воображении.
В его маленькой комнате, перед окном стояло только кресло, которое было его самолетом. Вся остальная мебель сжато была снесена в противоположный темный угол, в багажный отсек.
Настенные часы показывали семь часов вечера. Мама была еще на работе. Тяжело выдохнув вниз, он взял свой портфель и спешно побежал в Международный Аэропорт Запорожье.
Пять километров трусцой дались ему легкой наигранной одышкой, которую он нарочно демонстрировал инструктору по полетам, высокому мужчине с усами.
– Ну? Что? Успел? Где ребята? – Запыхаясь, спросил он инструктора.
– Опять опоздал, Яромский. Улетели уже.
Его рука показала вверх на небо, по которому плавно скользил белоснежный планер, оставляя разрастающуюся в воздухе прямую полосу белого снега.
Он сел на скамейку и прождал целый час, думая о небе, пока в дверях аэродромного вестибюля не стали появляться родители. Его мама задерживалась на работе.
Аэроплан приземлился где-то на полосе и мальчишки толпой вывалили на платформу, толкаясь и громко высказывая свои впечатления. Незаметно для себя, они вошли в вестибюль.
– Вот это да! – Выкрикивал первый мальчишка.
– Здорово! Я еще хочу! – Вторил ему второй.
– Яромский! Ха! А ты чего не летел? – Заметил его сидящего в углу третий мальчик.
– «Догоню», говорил, а сам….
– Да я, это…. Не успел, просто.
– Ну-ну. Как обычно….
– Конечно, не успел. Инструктор же специально заехал за нами, чтобы не опоздать. А ты…. Эх. Мы через неделю снова полетим.
Родители мальчишек радостно открывали перед ними двери своих новых автомобилей, слушая ребяческую речь впечатлений полета, которые для них самих были обычным средством передвижения в командировках.
Яромский же стоял у входа, солнце садилось, и даже легкий ветерок рождал мысли о тепле. Он изредка потирал руками предплечья, вспоминая, что кофта осталась дома. Мама спешно выкатила из-за угла и остановилась перед ним, нажав педаль тормоза.
– Извини, на работе задержали. Замерз? У меня в сумке кофта есть.
Садись на багажник, только смотри ноги не опускай вниз.
Их велосипед скрипнул и тронулся, обдувая обоих вечерним встречным остывающим ветром. Рукава ее затертой кофты свисали вниз, сквозь ткань он неуклюже держался за сидение велосипеда. В такт скрипу педалей, надеясь, что звук ветра относит его слова далеко назад, он негромко произнес:
– Я ведь ни разу еще не летал. А так хочется. Очень хочется однажды полететь…. Узнать, чем пахнет небо.
В вечерней темноте окна многоэтажек были большими квадратными звездочками, потухающими тихо и без исполнения желаний. Кухонная тишь звенела в их ушах, мягко сочетаясь с ритмичным проголодавшимся скрипом приборов о керамические тарелки. Привычный вечер вдвоем, когда никого более не надо, когда хорошо.
Дверной стук застиг маму и Яромского посреди позднего ужина. Нащупав в потемках коридора включатель, мама впустила в коридор пожилого мужчину, аккуратно побритого, в натуго застегнутой под горло рубашке.
– Заходил к вам раньше, но никого дома не застал. Я к вам по поводу окна. – Приятным голосом сказал он, и тихонько переговорив с ней, ушел.
Она не спеша вернулась к столу, сменив аппетит вдумчивыми движениями вилки по краешку тарелки.
– А это кто был, мам?
– Хочешь однажды полететь, говоришь? – Мама из глубины взглянула на него и опустила глаза вниз, он смутился, будто его подслушанные слова к небу кто-то озвучил. – Этот мужчина – наш новый сосед, в доме напротив. Он вышел на пенсию и переехал в наш район. У него там капитальный ремонт. Он искал подходящее окно в свой дом и нашел. Наше. – Только теперь она подняла на него глаза. – Он хочет его купить, так что, у тебя есть возможность….
– Нет! Это окно сделал наш папа, своими руками. Оно такое резное, красивое, с узорами, как были в старину. Нет!
– Ты хочешь полететь или нет? – Мальчик смолк, опустив глаза вниз. —
Этих денег как раз хватит тебе на полет.
– Но ведь это все, что у нас осталось от папы…. – Теперь аппетит пропал и у него.
– Ладно. Ешь. Что-нибудь придумаем.
– Не продавай его, пожалуйста.
– Ешь, я сказала.
Всю ночь под слабым точечным светом настоящих звезд Яромский делал из бумаги самолетики. Каждую найденную бумажку, листик, клочок газеты он превращал в полет. Модели выходили разных размеров, цвета, стиля и даже скорости полета. Одни из них устремлялись вперед с молниеносной скоростью, другие парили плавно и долго, третьи витали только по спирали, четвертые были просто красивыми. Зарывшись в бумагу, прижав одной щекой крыло самолетика, он уснул с ножницами в руке.
Мама застала его утром за столом, дремотно томного сном. Ее взгляд метнулся на их резное, как в старину, окно, у подоконника которого лежало множество маленьких бумажных самолетов, с вмятыми носами от удара об стекло.
Как и договаривались, ребята пришли к нему вечером, чтобы вместе посмотреть закат из его окна.
– Доброе утро, Яромский. Все еще спишь, червяк? – Спросил один из его друзей, заходя к нему в гости.
– Да, я это…. Не спал всю ночь. Почему это червяк?
– Потому, что червяки только по земле ползают…. – Он смутился такому ответу.
– Уже шесть часов! Ты почти проспал весь закат.
Они уселись вчетвером перед окном, в ожидании закатного неба. Яромский сидел в своем кресле впереди, ребята расположились сзади. Все откинулись на спинки своих стульев, а он сидел весь в напряжении, одними глазами оборачиваясь назад, подбирая подходящий момент.
– Ребята, – начал он негромко, – знаете, когда я вчера ждал вас в аэропорту, мне инструктор передал сувениры, на память о полете….
– Правда?!
– Тебе? – Недоверчиво спросил один мальчишка.
– Ну, да. Уже поздно было. Я сказал, что передам вам. Вот. – Он быстро подскочил, вбежал в темноту дальнего угла, где на столе громоздилась груда бумажного летательного металла. – Здесь, какие хочешь есть! – Показывал он им свои бумажные изделия.
– Интересно….
– Ух, ты, как летают! – Самолетик взвился ввысь, паря над ними.
– Конечно, летают. – Обрадовался Яромский. – Одна модель – всего 5 гривен.
– Как?!
– Что?!
– Да он сам, наверное, нарезал их, чтобы на друзьях нажиться.
Пойдемте лучше отсюда.
– Нет. Я, правда…. В аэропорту….
– Конечно.
– Надо же. Такому обманщику так повезло с окном….
Все трое встали и вышли, вежливо прощаясь с его мамой, которая к этому времени уже стояла в дверях, подпирая ее плечом. Небо только-только начинало представление, а зрители уже разошлись.
– Ты так всех друзей потеряешь. – Сказала она.
– А как мне еще заработать…?
– Не надо….
Смотря вниз, на свою обесцвеченную полуночную работу, он спросил:
– А ты чего так рано сегодня?
– Отпустили раньше отоспаться. Завтра выхожу в две смены….
– Мам. Не надо….
– А как мне еще заработать…?
Весь следующий день Яромский играл на улице допоздна. Мама должна была вернуться только к часу ночи. Ребята обзывали его «червем», старались избегать его, и даже сказали, что никуда через неделю не полетят, просто будут дома сидеть.
Впервые он ужинал дома один. Умело пожарив яичницу, Яромский чавкал в тишине, замедляя пережевывание, когда думал о маме. «Как она будет в час ночи ехать на велосипеде, отработав две смены подряд…?».
Как и обещал, он лег в кровать в девять, но уснуть не вышло, хотя он и не старался. Так и лежал, упершись глазами в темный потолок, переделывая свой день в воображении, поступая смелее, правдивее, мудрее там, где время уже ушло.
Тяжелые шаги неспешно вошли в дом, спокойный звук ключей опустился на стол в коридоре, низменно сгибаясь, что-то глухо легло на кровать.
Яромский бодро встал и в одной майке и колготах пошел встречать маму.
У двери стоял ее пакет, обувь небрежно осталась лежать у порога.
Мама, не раздевшись, спала на своей кровати, поверх одеяла, мимо подушки, напрямик в сон.
– Ну, как ты, мам? – Только равномерные сопения струились из-под ее волос в ответ, свисавших на лицо.
Он аккуратно сел на угол кровати, поджал ноги под себя и наблюдал за ней. Как она может так сильно его любить, чтобы попросив убраться в своей комнате, после убирать самой.