Будущее, которого нет…

За большим окном аудитории танцевали деревья под музыку сильного осеннего ветра. Падали листья, и сухие желтые, и еще совсем молодые зеленые. Внутри здания было тихо, поэтому казалось, что все происходит абсолютно беззвучно. Улица пестрила этими аппликациями, будоража красивые мгновения мечтаний…. На соседней с входом лавочке сидел какой-то парень в капюшоне. Коля открыл свою тетрадь.

«Осенние листья заволокли всю землю. Люди ходили по ней и шаркали ботинками, представляя, как уже совсем скоро будут точно также шелестеть снегом. Далекий голос ветра напоминал об этом каждый день. Чувствовалась неизбежность….

На одной из миллиона лавочек под деревьями сидел далекий странник, облачившись в глубокий капюшон, скрывающий его лицо. Перед ним безостановочно сыпались листья, покрывая его осенними мыслями.

– Какую чуткость. Какое благонравие проявляет человек, увидев столь разноцветную яркость…. Такие вещи у всех невольно ассоциируются только с одним словом – осень! «Какая красивая нынче осень», – может заметить человек в начале ноября. Но осень всегда красивая и в этом году и в прошлом и в будущем. Не одинаково красива для всех, но красива. Красива ли она для меня…?

Я позволю заметить такую вещь: «в человеке должно быть все прекрасно: и душа и тело и даже мысли», – дал нам однажды классик. Так вот, человек должен всегда и везде выглядеть красиво. У него должен быть опрятный вид, гордая осанка, чистые движения, красивый взгляд и… лицо. Когда человек имеет такой вид, он духовно предрасположен к красоте. Именно тогда-то он и может заметить всю необычность красоты, красоты вокруг себя. Конечно же, здесь необходима духовная воспитанность, иначе увидев себя таким красивым можно не иначе как влюбиться в самого себя, тем самым понизив всех и все окружающее тебя до ничтожного. Такая болезнь не редкость, особенно теперь. Тем же, кто не в силах быть красивым, остается только любить красоту сильнее, чем кто-либо другой. И вот когда ты чувствуешь этот прилив красоты, который через мгновение обрушится на тебя, потому что подул прохладный ветер, то подымаешь свою голову вверх и….

Огромным потоком ссохшегося дождя на него полетела осень. Она мягко стукалась о плечи, лавочку и ложилась отдохнуть на похолодевший асфальт. Странник вскинул свои руки вверх навстречу каждому листику, пытаясь обнять и прижать осень к себе.

– … Ты радуешься каждому летящему тебе навстречу озорнику! Вот этому, бордово-красному, который покраснел от стеснения. Вот этому, желтому, который похож на зеркальце. Вот этому, маленькому и вот этому, большому. Даже вот этому, сухому и скрюченному, что не характерно для его прекрасности, но и он тебя улыбает и радует своей красотой…. Как, же это красиво…! В этот момент сотни фотографов-любителей похватали свои аппараты и побежали творить воспоминания на бумаге. А девушки подбегают к ним лишь с одной целью, чтобы их запечатлели с горсткой листьев в руках, по окончанию съемки которую они выбросят так же бездумно, как и насобирали ее…. А молодых людей, да и в возрасте тоже, вынужденных работать – это утешает. Если бы они топтали сухой горячий асфальт, то их ботинки выбивали смертный приговор сроком на восемь/десять трудовых часов. А так это нежное шуршание заставляет отвлечься, а листья вздымаемые сапогом напоминают салюты, которые голосят об их шествии….

Как же после этого всего можно сказать, что эта красота чужда? Значит, раз всем красиво, то и люди у нас красивые. Все-все! Все без исключения. Но порой это бывает не так, потому что одни любят красоту больше, а другие меньше. Так что же это, получается что некоторые красивее, а некоторые… не красивее? Так ведь не бывает! Бывает…. Именно поэтому я люблю красоту осени больше чем другие….

Странник скинул свой ширмовый капюшон и отдал всего себя осени…. Через все его лицо проходило огромное фиолетовое родимое пятно, из-за которого нельзя было разобрать, красив он под ним или нет. Родимое пятно формой напоминало один из тех ссохшихся и скрюченных листиков, которым характерна только прекрасность….

Он снял с плеча желтого обездвиженного мотылька, спустившегося с уставшего тополя, и направился дальше в свое странствие, прокручивая листик за ножку, то в одну, то в другую сторону, под каждый свой миллионный шаг под каждым миллионным деревом….», – написал Коля в своей тетрадке для конспектов по химии и закрыл ее, потому как почувствовал чей-то пристальный взгляд на своем лице.

Свои записи Коля старался тщательно прятать от любопытных посторонних глаз. Глаза, которые смотрели на него в этот раз, оказались глазами одной единственной девушки в их группе, поступившей сюда, не пойми из каких целей. Явно же, что факультет создавался для мальчиков – инженеров, которые способны работать в грязной одежде с применением множества ругательств, если что идет не так, или с теми же ругательствами, когда все идет очень хорошо. Но девушка в их сознании не укладывалась в этой роли. Когда на самом первом занятии преподаватель знакомился с группой, пофамильно приглашая всех вставать, то, прочитав женскую фамилию про себя, сильно рассмеялся, а вслед за ним подхватил и весь студенческий поток, не зная пока, чем он так развеселен.

– Ба…, Ба…, – пытался он произнести ее фамилию сквозь смех, – Баринова! – Аудитория взорвалась, но вскоре смолкла, увидев, что встала девушка.

– Я.

– Анна…. Баринова…. – Уже спокойным тоном повторил он. – Что же вас привело сюда?

Она встала и спокойно начала отвечать.

– Как и все, хочу быть инженером. А что?

– Да, жениха пришла себе искать. – Выкрикнул кто-то сзади, вызвав смех у толпы.

– Конечно, такого как ты всю жизнь искала, чумазого.

– Трудно вам придется тут, барышня….

Она не была особенно красивой, ничего особенного, простое лицо, простая фигура, обыкновенные русые волосы, прыщики кое-где на щеках и висках, но в ее глазах не было ни крупицы страха перед мужественным неженским делом, и это делало ее привлекательной в глазах других. Именно эти глаза смотрели на него все чаще и чаще, когда он что-либо писал отстраненное от конспекта. Странно….

Буквально через месяц Маселкин узнал, что на факультете учатся около семидесяти процентов студентов, приехавших из других маленьких городов. Все они жили в общежитии неподалеку. Для этих ребят инженерия металлов не была той темой, которую они хотели изучать с самого детства, стать инженером не было их мечтой, но поступив сюда, у них был хороший шанс уехать из отдаленных уголков области, где царит нищета и апатия, необразованность и явные признаки алкоголизма большинства жителей, подпитуемые всеобщим увяданием. Пусть даже на время, на четыре, пять лет, а потом, возможно, они смогут остаться тут, в городе, работая на этом самом заводе, и это и будет их исполнением заветной мечты. «В том-то и странность, что для них этот институт – единственный шанс выбиться в люди, в то время как для меня это всего лишь проходная ступень, за которую многие отдали бы состояние, а для меня все равно это какая-то ненужная часть, которую со временем я отброшу, как ракета отбрасывает отсек, который довел ее до нужной высоты…».

Еще через месяц, Маселкин познакомился и с тем парнем, который спрашивал его закурить и с теми двумя, Васей и Никитой, из «элитарного» клуба, еще с несколькими ребятами, с которыми перекидывался словами во время беседы, пил пиво после пар, сидел возле крыльца во время перекуров. Ему не терпелось впечатлить всех своих знакомых, рассказав им о своем увлечении, продемонстрировать свой талант и заявить, что он тут только так, по случаю получения путевки в иное творческое будущее. Ничего особенного эти ребята для него не представляли, так, просто знакомые. Единственный, с кем он не успел познакомиться, была та самая Аня Баринова, которая странным образом попала под влияние Васи и Никиты: с ними общалась, с ними курила, с ними уходила домой. Что она в них нашла?

Да, с первого месяца обучения все начали курить, даже Маселкин. Такое себе, что ли, удостоверение инженера. После этого знакомых стало намного больше. Одним из таких познакомившихся с ним за процессом курения парнем стал Ваня Ниточкин. Он был очень веселым, постоянно шутил и озвучивал пересказанные им диалоги разными голосами, как бы играя сценку из небольшого театрального представления. Сам он со своих шуток не смеялся, как это часто делали другие: шутили и сразу же смеялись вслед, пытаясь показать, что пошутили смешно. Ваня всегда, когда шутил, делал вид, что это просто комментарий, а другие умирали со смеху. Но с другой стороны, когда шутил кто-либо другой, даже не очень смешно, он раздавался громким заразительным смехом. Так что его не сложно было найти среди общего шума толпящихся сокурсников.

У него было очень светлое лицо, почти белое, желтые, переходящие в рыжий цвет волосы, длинные руки, которыми он часто плавно размахивал во время повествований, и была желанная мечта…. Ваня еще со школы хотел стать актером. Во всех школьных актерских кружках, во всех дешевых городских актерских мастер-классах того времени, даже в малобюджетном районном театре он был легко узнаваем и радужно принимаем, так как все свое свободное время разрывался среди них, посещая и играя там и тут. Конечно же, он видел свою будущую карьеру не только в театре, а и в кино, которое становилось на твердую ногу благодаря Голливудской монополизации умов всего молодого поколения.

В театре, который действовал за счет добровольных взносов редких посетителей, Ваня меньше всего уважал своих наставников. Они любили его за ранний талант, но ругали за неорганизованность, которой он придавался подчас загулов со своими друзьями, еще больше хваливших его талант. Преподаватели видели в нем студента, как минимум актерской академии столицы, выпустившей немало телевизионных и театральных звезд, а как максимум уже будущего народного артиста. Но во время каждого очередного загула, про Ниточкина забывали, отдавая его роли другим актерам, менее способным, но присутствующим регулярно. Ваня не падал духом из-за этого и отправлялся в другой кружок, где был так же узнаваем и радужно принимаем, как и в театре. А уже там история снова повторялась….

С одной стороны, его мечта была сильнее любых кутежей, и он мог с легкостью углубиться в творческую работу, отметив в воздухе где-то вдалеке красным маркером свой будущий путь и просто идти к нему. Ничто не мешало ему развивать свой талант, радовать театральных наставников дисциплиной и игрой, регулярно участвовать в спектаклях и даже учить других желающих добровольцев на мастер-классах, пока он учился в школе. Однако, с другой стороны, он прекрасно знал, что в его положении и положении его семьи есть препятствие, из-за которого, возможно, он и придавался этим отчаянным загулам со своими однодневными друзьями.

– Что за препятствия? – Спросил его Маселкин, когда Ваня поведал ему свою историю.

Они сидели после занятий в небольшом кафе на улице, недалеко от корпуса, пили пиво в честь предстоящего празднования Дня Инженера. За маленьким столом сидело человек восемь, но после первой бутылки освежающего, все разбились по парам и продолжали разговор на отличные друг от друга темы. В основном на счет учебы, девушек или других ребят, обсуждая их поведение и поступки. Так получилось, что Ваня разговорился с Колей в своей маленькой компании о мечтах, которые жили в обоих со страшной силой. Им обоим было, что сказать в тот день.

– Средства…. – Сказал он сквозь дым своей дешевой сигареты. – Мои родители не богатые люди, они бы ни за что не смогли оплатить мне обучение в актерской академии. Я даже не стал просить их об этом, и так было ясно. Отцу через пару лет выходить на пенсию. Да, он намного старше мамы. И мне надо будет помогать им. – Коля ничего не говорил, просто слушал, боясь оборвать его. – А где можно будет зарабатывать в ближайшее время? Пуить…. – И он показал пальцем на приблизительное местонахождение завода. – Так что либо деньги, либо ничего….

– Да…. Но ведь ты можешь работать после окончания, а в это время получать второе образование, актерское.

– О! – Рассмеялся Ваня, как обычной реакцией на шутку. – Именно так и будет….

– Чего ты смеешься?! Я лично так и буду делать. Мои родители тоже не могут позволить себе оплачивать ту специальность, которой я хочу учиться, но мы договорились, что когда окончу, я пойду на свои заработанные средства туда, куда сам захочу.

– Надо мыслить трезво. И я понимаю, что актерством сильно не заработаешь. А кушать-то хочется…. И куда же ты пойдешь? – С легкой насмешкой спросил он после небольшой паузы.

– На писательский факультет. – Сразу же последовал взрывной смех Вани. – Ты чего?!

– Да,… та… такого даже и нет! – Продолжал он смеяться.

Маселкин обижено взял свое пиво и просто решил не спорить, боясь поругаться.

– Ну, ладно не обижайся. Есть такой, только, мне кажется, по-другому называется, «Сценарный», что ли…. Вот что я тебе скажу, бросай ты эту затею.

– Ты что рехнулся?! Это мечта всей моей жизни!

– Может, так оно и есть, только не будешь ты потом учиться, если сразу не пошел….

– Но родите ли же…. Мы договорились, что….

– Родители твои так сказали, просто, чтобы ты поступил сюда, а иначе сам знаешь, что бывает с теми, кто после школы никуда не поступает…. – И в ответ на свой риторический вопрос, Ваня приложил руку к воображаемому козырьку, отдавая честь, как это принято у солдат. – Армия, друг мой.

– То есть, ты хочешь сказать, что они меня провели?

– Не знаю, Коля. Дело не мое. Но скажу тебе так: если сразу не поступил туда, куда хотел – все, считай что пропало…!

Почему-то после этих слов он залпом допил половину бутылки своего третьего пива, а потом нырнул внутрь кафе еще за одним, оставив Колю наедине со своими размышлениями. Другие не слышали их разговора, не вмешивались, хотя даже если бы и слышали, ничего дельного не сказали бы. «Такой себе народец нынче пошел, ничего им не надо, ничего им не интересно, нет у них мечтаний…. А Ваню жалко. Он продал свою мечту ради денег, хотя не по своим принуждениям, но продал. Он сам прекрасно понимал, что никогда уже не станет актером, он сдался. А этим вообще все равно….», – он оглядел своих знакомых по кругу: «Вот такой себе народец окружает нас, – думал Маселкин, – посредственный….».

Через минуту Ваня вернулся из кафе, принеся с собой вместо пива маленькую бутылку водки.

– Будешь? – Печально, как Гамлет предложил он и, не дожидаясь ответа, стал пить сам, строя планы на будущий вечер или разрушая остатки прошлого….

День Инженера не праздновался как-то по-особенному. Выпивания, концерт в актовом зале, организованный показушниками и заводилами факультета с использованием устарелых въевшихся шуток про изъяны и странности преподавателей, а потом дискотека. На концерт Коля не хотел идти, он и так знал, что ничего смешного там не будет, основываясь на знании тех ребят, которые его делали. Пару тройку парней вечно шумящие, думающие, что они смешнее и талантливее всех на курсе, постоянно выдумывающие какой-то бред, который усердно репетировали и в конечном итоге, они разочарованно вздыхали над очередными фиаско. Но больше всего Коле не нравилось то, что они считали себя творческими людьми, которые выставляют свое творчество на показ перед, как им казалось, необразованными и серыми заучками-инженерами, пришедшие сюда, в принципе, только лишь за знаниями заводского дела. Маселкин идти не хотел, но пошел, увидев, что в актовый зал пришла и Аня Баринова, та, которая смотрела на него на парах. Он не знал, с какой целью она это делала, но интуитивно надеялся, что лишь с одной – из-за симпатии.

Это было довольно глупо, так как единственной девушке на их потоке, мужского внимания хватало сполна. Ей постоянно предлагали проводить домой или сходить поужинать, помогали с контрольными заданиями и даже преподаватели относились с теплом, привыкнув к ней, как к единственной девушке-инженеру. К тому же, она постоянно водилась с этими ребятами, Васей и Никитой, которые сладостно придавали ей статус особенной девицы, окруженной двумя такими бриллиантами. Что же она в них нашла?

Концерт выдался, в общем, не очень, даже хуже прошлогоднего, как обычно сказали бы старшекурсники. Преподаватели были довольны, они выходили из зала, улыбаясь легкому простому и изредка пошлому юмору о себе и студентах в целом, они всегда остаются довольными, так как это был их, пожалуй, единственный день для культурно-продвинутой жизни, досуга и возможности официально пригубить немного спиртного после занятий со своими коллегами.

Студенты разбредались по разным местам: кто-то шел дальше пить, кто-то уныло направлялся в общежитие отмечать День Инженера сном, многие собирались идти на дискотеку, на которой будет куча народа, включая девушек с других факультетов, присоединяющихся к такого рода праздникам каждый раз. Маселкин не видел Аню после того, как она вошла в зал, как-будто ее поглотила тень толпы, кучкующейся в неосвещенном помещении гардеробного характера, но он встретил ее на выходе после концерта.

Она шла немного на веселе, с обеих сторон держа под ручку своих опекунов из состава элиты. Она была красивее обычного в тот вечер, с ярким макияжем, налакированной прической и в длинных серьгах, шла везде элегантно, не спеша, не как обычно на пары. В ее часто до этого смотревших на него глазах даже в такой темноте можно было заметить безмятежность и удовольствие от восхищающихся ею взглядов прохожих.

Да, Коля тоже ей восхищался, как, наверное, еще не восхищался никем. Каждого короткого взгляда на нее было мало, хотелось любоваться ею еще и еще, хотелось дышать ее воздухом, когда она проходит мимо, хотелось наконец-то с ней пусть даже неуклюже, но разговориться.

Они втроем болтали о чем-то пустом, но веселом, а она хохотала, то ли от шуток, то ли от легкого воздушного алкогольного опьянения, то ли от новой себя. Среди кучи народа, проходящего мимо них, Аня не узнала бы даже собственную маму, если бы та присутствовала там. Было темно, шумно и хотелось поскорее спуститься по ступеням вниз и вырваться из этой всеокружающей болтовни людей. Она его не заметила, а Маселкин просто провожал ее взглядом, понимая при этом, что ее частые осматривания его на парах были ни что иное как «ничего» или «просто так», задержанный взгляд на чудаке, который не ведет конспект на лекциях, а пишет что-то в свою тетрадь, задумчиво глядя в окно.

От такого даже расхотелось куда-либо идти. Коля решил, что поедет домой, тем более, что никто из его друзей, точнее говоря знакомых, не звал его в свою компанию, а Ване Ниточкину уже будет все равно, кто будет тащить его пьяным домой. У обочины, по которой Коля направлялся на остановку, отозвалась сигналом на ключ черная машина. «А, это же машина Никиты, папин подарок к удачному поступлению», – заметил про себя Маселкин и, стараясь не смотреть в его сторону, проходил мимо. Никита элегантно подкатил к задней двери и открыл ее для Ани.

– Нет, ребята, я не поеду на дискотеку, я домой. – Устало сказала она.

– Да, ладно тебе! Мы тоже не поедем на дискотеку. У Никиты есть другое предложение. – Вася говорил мягко и вежливо, провожая ее за талию к двери.

– Какое «предложение»?

– Увидишь, – предлагая ей сесть в машину, сказал Никита, – это будет сюрприз.

– Нет, ребята, я лучше домой. – Все также безынтересно сказала она.

– Ну, ты чего? Поехали, говорю.

– Отпусти меня! – Крикнула она Васе. – Я сказала, что никуда не поеду! Отвезите меня домой или я сама!

– Поехали! – Уже с небольшой силой толкал ее Вася в машину, но все тем же уверенным тоном, не давая вырваться.

Коля не хотел вмешиваться, но когда он почувствовал, что что-то идее не так, он остановился, а потом направился к ним.

– Эй! – Громко произнес он. – Вы что делаете?! Отпустите ее!

– Кто это там? А, это ты Масло. Тебе чего надо? Иди, куда шел.

– Она не хочет с вами ехать, а значит не поедет.

– Тебе что, скучно?! Вали отсюда, герой!

– Аня, – обратился Коля к ней, – не слушай их, уезжай домой. Если надо я им обоим врежу. – И он стал засучивать свои рукава, готовясь к неровной драке.

Что будет потом, он не думал. Они были сыновьями каких-то богачей, которые могут сделать кучу неприятностей, к тому же их было двое, а он один, причем слабее и худее на порядок, хоть и выше. Но защита девушки для него было первоочередной задачей, которую нужно было выполнить, чтобы не потерять свою честь. Коля был уже в двух метрах от них, так что можно было прыгнуть или начать разгоняться для удара. Он решил, что со следующего шага начнет кричать, это сильнее их напугает, а потом резко ударит, и вот он шаг!

– Коля! – «Она знает мое имя! Знает его! Я иду к тебе, Аня…!» – Тебе что нужно? Ты что, пьяный? – Неожиданно обратилась Аня к нему, Маселкин остановился и окаменел. – Чего шумишь?

– Пойдем, Аня, я не дам им тебя затащить в машину!

– Что?! Кому не дашь? Моим друзьям? Ты ненормальный? Мы шутим просто, а с тобой я бы точно никуда не поехала. Шел бы ты домой. Поехали мальчики, не стоит его трогать.

Парни рассмеялись ему в лицо, сели в машину и уехали, дав хороший старт с пробуксовкой под пьяную руку. Маселкин ничего не мог сказать ни вслух, ни про себя, просто стоял в оцепенении, удивляясь странности женской натуры. Вот он рыцарь, пришел ей на помощь, чтобы освободить ее от обидчиков, а она его отвергла, да еще и поехала с ними. Странно….

На следующее утро на парах появилась только половина студентов. Коля с задумчивым видом писал свой очередной рассказ, грустно глядя в окно. Теперь он не чувствовал никакого постороннего взгляда, ни чьих пристально смотрящих глаз. Аня не пришла…. У него не было повода волноваться за нее, ведь она сама выбрала остаться с теми ребятами, которых, кстати, тоже не было. Ничего особенного он к ней не испытывал, кроме чувства непонимания, которое он бы вполне удовлетворил, если б смог поговорить с ней наедине. Но ее не было, и она, скорее всего, не стала бы с ним говорить, сказала бы что некогда или еще что.

Впервые у него не получалось написать даже первую строчку своего рассказа, от которой часто и строилась вся идея. Что-то было не так…. «Сосредоточиться. Профессор, помолчи, а? Отвлекаешь же! Со своими сопряжениями металлов….». На секунду ему показалось, что сегодня ничего уже не выйдет, но это не расстроило его так, как мысль, которая вдруг возникла: «А что если я писал только в то время, когда она на меня смотрела…? Я ведь не видел этого, только иногда замечал, а она, возможно, смотрела все время…. Через свои красивые глаза она посылала мне свои мысли, а я их записывал, принимая за свои. Где же она…?». К чувству непонимания добавилось еще и чувство одиночества и тоски, желание общения с ней, и ревности. Ревности?! Откуда? Она же просто моя сокурсница, которая вчера отказалась от моей помощи. Просто сокурсница…

Так прошла неделя. Маселкин не прикасался к своей тетрадке, ожидая ее появление еще у входа в корпус каждое утро. Он приезжал раньше, немного мерз, курил и протаптывал дорожки по засохшей траве возле лавочек. А ее все не было, и даже в середине дня она не появлялась. Вася и Никита возвратились к учебе, как ни в чем не бывало, продолжая смеяться и лихо обсуждать свои похождения на курилке. Складывалось такое чувство, что Ани никогда и не было с ними вообще. Маселкин спрашивал своих друзей, не видел ли кто Баринову, где она пропала, а то у нее был его конспект по физике…, или еще что-нибудь в таком роде в виде предлога спросить о ней.

– Кто? Аня? У нас что, девочки были? Почему не познакомил?

– Да нет, я…

– Ты рехнулся, парень?! Как девушка будет на инженера учиться?

«Лучше справиться в деканате, а то и правда похоже, что никакой Ани никогда не существовало.».

– Баринова…. Баринова…. – Проговаривал про себя и вслух методист, листая списки студентов. – А! Так она документы забрала на прошлой неделе, говорит, «не тяну, тяжело….».

Пауза произошла и в разговоре и в моих мыслях. Я не думал, что она так может меня интересовать, а тем более, когда она уйдет…. Причем, как она ушла? Никто даже и не заметил. Многие подумали, что она была миражем, иллюзией невозможного – девушка-инженер. Все-таки не по своей воле она ушла, я так чувствую, но Вася и Никита в любом случае не откроют мне правду, а только будут насмехаться….

Я пришел домой, ошарашенный этой мыслью…. Я? Постой. Я?! После того, как она ушла из Моей истории, откуда-то неожиданно вдруг появилось это «Я», как-будто я действительно поверил, что это ее глаза передавали мне мысли, когда я писал. Но уйдя, не попрощавшись, ее глаза оставили маленькую заметку: «теперь не я буду посылать тебе мысли, а ты сам. Я – теперь ты, а ты – я!». Долго сидел, не двигаясь, смотрясь в зеркало с ручкой, половинка отражающего свойства которого отсутствовала после неровного диагонального раскола. Не было ничего вокруг, только темнеющее окно и мысли обо всем, об этом и все. Когда совсем стемнело, я одним привычным движением на ощупь включил настольную лампу и стал писать. Я – вернулся!