Сергей Петрович Хозаров и Мари Ступицына

VIII

«Chere Claudine!

Опять я давно не писала к тебе и опять по той же причине, что нечего писать. Каждый день мой есть томительное повторение вчерашнего, а вчерашние дни мои ты знаешь очень хорошо. Последнее время меня развлекала и занимала свадьба Хозарова, о которой я тебе уже писала. Наконец, они женились. Стыдно сказать, Claudine, но я любуюсь и завидую их счастью. О, как должно быть полно это счастье! Они так любят, так стоят друг друга, они восторжествовали над препятствиями, которые ставили им свет и люди. Вот уже более недели, как они обвенчаны и живут в маленьком, но прелестном домике на Гороховом поле. Я у них провожу почти целые дни. Если хочешь, они немного смешны: представь себе, целые дни целуются; но я, опять повторяю тебе, радуюсь за них; холодные светские умы, может быть, назовут это неприличным; но – боже мой! – неужели для этого несносного благоразумия мы должны приносить в жертву самые лучшие минуты нашей жизни!.. А сколько на свете людей, для которых даже и не существовало и не будет существовать этого поэтического времени! Я моим птенцам сочувствую. Для самой меня, как я ни желала, как я ни мечтала об этом, не существовало подобных минут. На самых первых порах я сама была, да и заставили меня быть, благоразумною и приличною.

Прощай, мой друг!

Твоя Barbe Мамилова».

Вскоре за сим письмом в маленьком, но прелестном домике происходила, по крайней мере вначале, самая утешительная, самая отрадная семейная сцена. Это было вечером: Сергей Петрович Хозаров, в бархатном халате, сидел на краю мягкого дивана, на котором полулежала Марья Антоновна, склонив прекрасную головку свою на колени супруга, и дремала. Хозаров тоже полудремал. Одна только Катерина Архиповна бодрствовала и вязала чулок. Страстная мать уже переселилась к молодым и спровадила Антона Федотыча с двумя старшими дочерями в деревню.

– Мари, а Мари! Вставай, друг мой, – сказал Хозаров, которому, видно, наскучило сидеть в положении подушки.

Мари открыла ненадолго глаза, улыбнулась и опять задремала. Хозаров наклонился и поцеловал жену.

– Перестаньте, Сергей Петрович, тормошить ее… что это, какой вы странный! Не дадите успокоиться, – сказала Катерина Архиповна.

– Но что ж такое, мамаша? Я полагаю, что по вечерам спать очень вредно, – возразил Хозаров.

– Как это вы смешно говорите: вредно! Разве вы знаете, в каком она теперь положении; может быть, ей это даже нужно; может быть, этого сама природа требует.

– Мне самому бы, мамаша, встать хотелось.

– Да, вот это справедливее, что вам самому скучно. Ну, это, Сергей Петрович, не большое доказательство любви.

– Помилуйте, Катерина Архиповна, любовь доказывается не в подобных вещах.

– К чему же вы все это говорите так громко?.. Вероятно, чтобы разбудить ее. Я этого, признаюсь, не ожидала от вас, Сергей Петрович!

– Я не знаю, почему вам, мамаша, угодно таким образом перетолковывать мои слова.

– Я не перетолковываю ваших слов, и очень странно, если бы я, мать, стала перетолковывать что бы то ни было… А я все очень хорошо вижу и все очень хорошо понимаю.

– То есть вам угодно видеть и понимать все в дурную сторону.

Катерина Архиповна хотела было возразить, но остановилась, потому что Мари проснулась и села.

– Что ты, друг мой, видела во сне? – сказал Хозаров, беря жену за руку.

– Ничего… снились только премиленькие черные котятки – и пресмешные: я их кормила все молоком, а они не ели.

– Разве ты думала, друг мой, о котятках?

– Нет, сегодня не думала.

– Ты ужасное еще, Мари, дитя, – сказал Хозаров.

– Сам ты дитя! Почему же я дитя?

– Да так, мой друг, ты дитя; но только милое дитя, даже во сне видишь котят; это очень мило и наивно!

– Сами вы наивный. Куда же ты встал?

– Мне, друг мой, надобно съездить в клуб.

– Вот прекрасно… не извольте ездить; я сижу дома, а он поедет в клуб – и я с тобой поеду…

– Друг мой, это не принято.

Катерина Архиповна, слушавшая всю эту сцену с лицом сердитым и неприятным, наконец вмешалась в разговор.

– Я не знаю, Сергей Петрович, как вы поедете в клуб, – жена ваша не так здорова, а вы ее хотите оставить одну… тем более, что она этого не желает.

– Но сами согласитесь, мамаша, что это странно.

– Для вас, может быть, действительно это странно; но что же делать, если она вас любит и желает быть с вами.

– Господи боже мой! Я сам ее люблю; но все-таки могу съездить в клуб.

– Поезжайте!.. Кто же вас удерживает? – сказала, наконец, Мари. – Мне все равно; я и с мамашей буду сидеть.

– Друг мой, нельзя же совершенно отказаться от общества! – возразил Хозаров.

– Поезжай, – сказала Машет и надулась.

– Семьянин, мне кажется, не должен и думать об обществе, – заметила резко Катерина Архиповна. – Кроме того, Сергей Петрович, чтобы ездить по клубам, для этого надобно, мне кажется, иметь деньги, а вы еще не совершенно устроили себя, у вас еще нет и экипажа, который вы даже обещались иметь.

Хозаров ничего не отвечал на этот намек и вышел в залу, по которой начал ходить взад и вперед, задумавшись. Спустя четверть часа к нему вышла Катерина Архиповна.

– Что же вы, Сергей Петрович, оставили вашу жену? Что вы хотите этим показать?

– Помилуйте-с… я дома и, как следует семьянину, не уехал в клуб, – отвечал Хозаров.

– Все равно: вы ушли от нее; вы пойдите посмотрите; она почти в истерике от ваших фарсов. Это бесчеловечно, Сергей Петрович… Зачем же вы женились, когда так любите светскую жизнь?

Хозаров ничего не отвечал теще и пошел в гостиную, где действительно нашел жену в слезах.

– Не плачьте, Мари! Что это за ребячество, – сказал он, садясь около нее на диван и обнимая ее.

– А зачем же вы в клуб сбирались? Мне, я думаю, одной скучно, – отвечала Мари.

– Ну, не извольте же плакать от всяких пустяков; я не поехал – и довольно; лучше давай в ладошки играть.

Затем молодые начали играть в весьма занимательную игру, которую Сергей Петрович назвал в ладошки; она состояла в том, что оба они первоначально ударяли друг друга правой ладонью в правую и левой в левую; потом правой в левую и левой в правую, и, наконец, снова правой в правую, левой в левую, и так далее.

Такого рода замысловатую игру молодые продолжали около получаса. Марье Антоновне было очень весело. Катерина Архиповна, увидев, что молодые начали заниматься игрою в ладошки, ушла в свою комнату. Хозаров первый покончил играть.

– Ну, довольно! – сказал он.

– Давай, Серж, еще играть.

– Будет, милочка! Мне еще надобно с тобой поговорить о серьезном предмете. Послушай, друг мой! – начал Хозаров с мрачным выражением лица. – Катерина Архиповна очень дурно себя ведет в отношении меня: за всю мою вежливость и почтение, которое я оказываю ей на каждом шагу, она говорит мне беспрестанно колкости; да и к тому же, к чему ей мешаться в наши отношения: мы муж и жена; между нами никто не может быть судьею.

– Она на тебя сердится, Серж. Она говорит, что ты обманщик и все неправду сказал, что у тебя есть состояние.

– И это не ее дело, есть ли у меня состояние, или нет; она должна только отдать тебе твое и наградить тебя, как следует, – и больше ничего! Я даже полагаю, что ей гораздо было бы приличнее жить с своим семейством, чем с нами.

– Она говорит, что ни за что этого не сделает; сама будет управлять имением и жить с нами, а нам давать две тысячи в год.

– Вот тебе на!.. Прекрасно… бесподобно… Сама будет твоим имением управлять и нам будет выдавать по копейкам… Надзирательница какая, скажите, пожалуйста! Ты сделай милость, Мари, поговори ей, что это невозможно: я для свадьбы задолжал, и у меня ни копейки уже нет; мне нужны деньги; не без обеда же быть.

– Я уж ей говорила, Серж, по твоей просьбе; она говорит, что все у нас будет; только деньги тебе в руки не хочет давать; она говорит, что ты ветрен еще, в один год все промотаешь.

– О, черт возьми! Опять это не ее дело! Состояние твое – и кончено… Что же, мы так целый век и будем на маменькиных помочах ходить? Ну, у нас будут дети, тебе захочется в театр, в собрание, вздумается сделать вечер: каждый раз ходить и кланяться: «Маменька, сделайте милость, одолжите полтинничек!» Фу, черт возьми! Да из-за чего же? Из-за своего состояния! Ты, Мари, еще молода; ты, может быть, этого не понимаешь, а это будет не жизнь, а какая-то адская мука.

– Что делать, Серж! Она очень рассердилась, что ты состоянием-то своим обманул, и на прошедшей неделе целый день плакала.

– Что ж такое, что я, может быть, и прибавил, или, лучше сказать, что, любя тебя, скрыл, что имение мое расстроено. Катерина Архиповна сама меня обманула чрез Антона Федотыча; он у меня при посторонних людях говорил, что у тебя триста душ, тридцать тысяч, а где они?

– Ай нет, Серж! У меня нет трехсот душ; всего только сто.

– Ну, а денег сколько?

– Денег, я не знаю; тебе мамаша подарила сколько-то?

– Да что она мне подарила? Полторы тысячи; это до тридцати тысяч еще очень далеко. Стало быть, мы все неправы.

– Да тебе кто это, Серж, говорил?.. Папаша?

– Антон Федотыч.

– Ну, вот видишь, он все говорит неправду. Меня сколько он раз маленькую обманывал: пойдет в город куда-нибудь: «Погоди, Мари, говорит, я принесу тебе конфет», – и воротится с пустыми руками. Я уж и знаю, но нарочно и пристану: «Дай, папаша, конфет». – «Забыл», говорит, и все каждый раз забывает, такой смешной!

– Все-таки, Мари, мне ужасно нужны деньги. Сделай милость, поди и попроси для себя у Катерины Архиповны хоть рублей семьсот, – проговорил Хозаров.

– А если она спросит, зачем мне деньги?

– Ах, боже мой, зачем!.. Ну, скажи, что хочешь бедным дать.

– Нет, не поверит! Семьсот рублей бедным, – этого много!

– Да, это правда – неловко. Скажи просто, что ты меня очень любишь и что завтрашний день – мое рождение.

– А разве в самом деле завтра твое рождение?

– Кажется, завтра, – ну, так как в рождение обыкновенно дарят, то и ты скажи, что хочешь подарить мне семьсот рублей; только, смотри, непременно настаивай, чтобы деньгами; вещей мне никаких не надо. Неужели она в этих пустяках откажет!

– Не знаю, Серж; семьсот рублей очень много; мамаша беспрестанно мне говорит, чтобы я берегла деньги, а тут скажет, что тебе на какие-нибудь пустяки дать столько денег.

– Ну, так ты вот как, мой ангел, объясни ей: скажи, что завтрашний день мое рождение и что ты непременно хочешь подарить мне семьсот рублей, потому что я тебе признался в одном срочном долге приятелю, и скажи, что я вот третью ночь глаз не смыкаю. А я тебе скажу прямо, что я действительно имею долг, за который меня, может быть, в тюрьму посадят.

– За что же это в тюрьму посадят?

– За то, что я несостоятельный должник.

– Ах, Серж, это страшно!

– Еще бы… Но что же делать? Я тебя так любил, что готов был занять не только семьсот рублей, но даже семь тысяч, чтобы только обладать тобой. Знаешь ли ты, друг мой, что в самую нашу помолвку я был без копейки!.. Кажется, не велика беда! Это может случиться с первым богачом в мире. Я, конечно, занял эту пустячную сумму; потом получил из деревни тысячу рублей. Вот и все деньги. Желал бы я знать, где Катерина Архиповна могла найти более расчетливого зятя, который на какие-нибудь полторы тысячи рублей сыграл бы свадьбу; так нет: подобного самоотвержения не хотят даже и видеть и понимать. Пришла в голову ложная мысль, что я мот, и больше знать ничего не хотят. Чувства жалости даже не имеют и, может быть, за ничтожные семьсот рублей заставят идти в тюрьму.

– Нет, Серж, как это возможно! Я пойду выпрошу у мамаши.

– Сделай милость, Мари, и если ты меня любишь, то попроси Катерину Архиповну быть справедливее и великодушнее ко мне, и скажи прямо ей: «Если вы, мамаша, отдали ему меня, то неужели пожалеете каких-нибудь семисот рублей, чтобы сохранить его честь».

Проговоря это, Хозаров обнял и страстно расцеловал жену, которая тотчас же отправилась к матери. Во время прихода Мари Катерина Архиповна была занята чем-то очень серьезным. Перед ней стояла отпертая шкатулка, и она пересматривала какие-то бумаги, очень похожие на ломбардные билеты. Услышав скрип двери, она хотела было все спрятать, но не успела.

– Что это, мамаша, такое? – спросила Мари.

– Ничего, мой друг, разные документы.

– А деньги тут есть, мамаша?

– Нет, друг мой, это все бумаги.

– А в бумажнике что?

– Ничего, – тоже бумаги.

– Ах, мамаша! Зачем вы неправду говорите? Дайте мне посмотреть.

– Зачем тебе? Тут, право, ничего нет.

– Дайте мне, мамаша, денег; мне очень нужно семьсот рублей.

– Тебе семьсот рублей! Для кого же это тебе?

– Завтра Сергея Петровича рождение, и я хочу ему подарить семьсот рублей.

– Друг мой! С чего это тебе пришло в голову? Кто же дарит деньгами и особенно мужа? Если завтра действительно день его рождения, так мы поедем и купим ему какую-нибудь вещь по твоему вкусу.

– Нет, мамаша, пожалуйста, я не хочу дарить вещами, да и он не возьмет, у него очень много вещей, а вы дайте мне семьсот рублей.

– Послушай, Мари, это, верно, он научил тебя, – сказала Катерина Архиповна, поняв очень хорошо, с какой стороны ее атакуют. – Я вижу, что ты любишь его, – это прекрасно; но ты пойми, друг мой, что он ветреник и тебя в глаза обманывает. Ну, скажи мне, зачем ему семьсот рублей? Квартира у вас есть, столом я распоряжаюсь, нарядов я тебе сделала, кроме того еще прибавлю; сам он одет очень прилично. Ну, зачем ему деньги? Больше незачем, как на мотовство. Ты рассуди только сама: состояние у тебя небольшое; может быть, будут у вас дети, а у него ведь ничего нет. Он нас во всем обманул. Ну, чем и на что вы будете жить? Служба бог знает еще когда будет, а ты, не видя, что называется, с его стороны ничего, станешь дарить ему по семисот на рождение.

– Мамаша, его посадят в тюрьму!

– Кого в тюрьму?

– Сержа.

– За что же в тюрьму?

– Он занял, мамаша, семьсот рублей… все ночи теперь не спит.

– Лжет, мой друг! Бесстыдно лжет; у него, может быть, долгу и не семьсот рублей; но и за то не посадят его в тюрьму, а деньги просто ему нужны на мотовство.

– Да, мамаша, вам хорошо говорить, а если его посадят?

– Не посадят, друг мой; клянусь моей честью, не посадят.

– Нет, мамаша, вы этого сами не знаете и не понимаете. Он говорит: неужели вы пожалеете семисот, когда вы отдали ему меня?..

– Ах, друг мой, – перебила Катерина Архиповна, вздыхая, – не отдавала я тебя, не желала я этого; богу так угодно. Не то бы было, если бы ты вышла за Ивана Борисыча: тот не стал бы тянуть деньги и сам бы еще свои употребил для твоего счастья. Ну, если он в самом деле должен, так пусть скажет: кому?

– Он должен, мамаша, одному приятелю.

– Ну, что же, приятелю? Не долги он, друг мой, хочет выплачивать, а ему самому нужны деньги: в клуб да по кофейням не на что ездить, ну и давай ему денег: может быть, даже и возлюбленную заведет, а жена ему приготовляй денег. Мало того, что обманул решительно во всем, еще хочет и твое состояние проматывать.

В продолжение этого монолога у Мари навернулись на глазах слезы.

– Друг мой Машенька, не огорчайся, не плачь, – проговорила старуха, тоже со слезами на глазах. – Я переделаю его по-своему: я не дам ему сделать тебя несчастной и заставлю его думать о семействе. Я все это предчувствовала и согласилась только потому, что видела, как ты этого желаешь. Слушайся только, друг мой, меня и, бога ради, не верь ему ни в чем. Если только мы не будем его держать в руках и будем ему давать денег, он тебя забудет и изменит тебе.

– Он, мамаша, в самом деле какой-то странный! Или целует меня, или сбирается куда-нибудь уехать.

– Этим ты, друг мой, не огорчайся; мужчины все таковы. Но главное дело: ему не надобно давать денег и надо заставить служить для того, чтобы он имел какое-нибудь занятие, – и я берусь это устроить; только, пожалуйста, не слушайся его и будь благоразумнее. Ну, вот хоть бы теперь: верно ведь, он тебя научил попросить у меня денег?

– Он, мамаша!

– Вот, видишь, – я это знала наперед; ты ему скажи, или лучше ничего не говори; я с ним за тебя поговорю.

– Мамаша! Да отчего же он переменился ко мне?

– Он не переменился, друг мой! Мужчины все таковы. В женихах они обыкновенно умирают от любви, а как женятся, так и начнут обманывать. Это, друг мой, ничего; его надобно заставить, чтобы он любил тебя, – и я его заставлю, потому что ни копейки не стану давать ему денег. Поверь ты мне, он опомнится и начнет слушаться и любить.

– А что же, мамаша, я завтрашний день ему подарю?

– Об этом ты не беспокойся. Я сама куплю приличную для него вещь, а сегодня с ним поговорю. Где он теперь, в гостиной, что ли? Ты посиди здесь, а я с ним поговорю.

Мари осталась в кабинете, а Катерина Архиповна отправилась для объяснения с зятем.

– Ваше завтра рождение, Сергей Петрович? – сказала она, входя в гостиную.

– Да, кажется, что завтра, – отвечал Хозаров.

– Вы даете, верно, вечер или что-нибудь такое для ваших знакомых?

– Я ни о каком вечере и не думал.

– Для чего же вам так нужны семьсот рублей?

– Какие семьсот рублей?

– Да такие, которые вы присылали свою жену требовать от меня.

– Мне ваших семисот рублей никогда не было да, конечно, и не будет нужно.

– Перестаньте, Сергей Петрович, притворяться; это еще возможно было в женихах, но не для мужа; теперь уже все ясно, и я пришла вас спросить, зачем вам так нужны семьсот рублей, за которыми вы присылали жену вашу ко мне?

– Жены моей я к вам, Катерина Архиповна, не посылал, а если она сама знает, что мне нужны семьсот рублей, так это, я полагаю, весьма извинительно, – потому что между мужем и женою не должно быть тайны.

– Вы должны какому-то приятелю?

– Да-с, я должен.

– Кому же это?

Хозаров смутился и молчал.

– Если уж я вам должен отвечать на это, – сказал он после нескольких минут размышления, – то извольте: человек, который обязал меня, не желает, чтобы это знали все.

– Я, кажется, платя за вас деньги, могу же спросить, кому я должна их отдать?

Хозаров совершенно сконфузился.

– Если вы, мамаша, не верите, то как вам угодно; я, впрочем, кажется, и не просил у вас ваших денег.

– Все равно, вы прислали жену вашу просить у меня денег.

– Если жена моя желала снабдить меня деньгами, то, конечно, не вашими, а своими, которыми она, так как вышла уже из малолетства, имеет, я думаю, право располагать, как ей угодно.

– А… так вот вы к чему все ведете, Сергей Петрович! Теперь я понимаю, – сказала Катерина Архиповна, побледнев от досады, – только этого-то с вашей стороны и недоставало. Теперь я вас узнала и поняла как нельзя лучше, – и поверьте, что себя и дочь предостерегу от ваших козней. Нет, милостивый государь, вы не думайте, что имеете дело с женщинами и потому можете, как вам угодно, обманывать. Я сама живу пятьдесят лет на свете; видала людей и, позвольте вам сказать, имею некоторые связи, которые сумеют вас ограничить.

– Я даже не понимаю, Катерина Архиповна, к чему вы все это говорите.

– Нет, вы очень хорошо понимаете, а также и я понимаю; но вы ошибаетесь, очень ошибаетесь в ваших расчетах, и теперь я от вас настоятельно требую объяснить мне, для какой собственно надобности вы подсылали ко мне вашу жену требовать денег?

– Я опять вам объявляю, что не подсылал к вам жены, но я ей только открылся.

– И вы утверждаете, что не подсылали ее ко мне?

– Я молчу-с и предоставляю вам думать, что угодно.

– Да, Сергей Петрович, конечно, уж лучше молчать, когда говорить нечего; можно обмануть молоденькую женщину, но я старуха.

Последних слов Сергей Петрович уже не слыхал; он вышел из гостиной, хлопнув дверьми, прошел в свой кабинет, дверьми которого тоже хлопнул и сверх того еще их запер, и лег на диван.

Марья Антоновна, видевшая из наугольной, что Сергей Петрович прошел к себе, хотела к нему войти, но дверь была заперта; она толкнулась раз, два, – ответа не последовало; она начала звать мужа по имени, – молчание. Несколько минут Мари простояла в раздумье, потом пошла к матери.

– Он, мамаша, заперся, – сказала она.

– Что ж мне, друг мой, делать, не ломать же дверь? Он, может быть, еще и не такие фарсы начнет выделывать; от него надобно всего ожидать.

У Мари навернулись слезы.

– Ты-то за что мучишь себя и огорчаешься, друг мой?

– Как же, maman, если его в тюрьму посадят?

– Ах, друг ты мой, как ты молода! Ну, где слыхано, чтобы за семьсот рублей в тюрьму посадили?

– Мамаша, дайте мне, пожалуйста, денег.

– Нет у меня, Маша, для этого бесстыдного человека денег.

Мари разрыдалась. Старуха не выдержала, пошла в свою комнату и через несколько минут вернулась с пачкою ассигнаций.

– На, Маша, возьми, это твои деньги. Он мне прямо давеча сказал, что я даже не имею права располагать твоим состоянием.

Мари тотчас же перестала плакать, взяла деньги и поцеловала у матери руку, но зато расплакалась Катерина Архиповна.

– Отдавай ему, мой друг, хоть все; он еще и не то будет делать; будет, может быть, тебя учить и из дому меня выгнать.

– Нет, мамаша; он не смеет этого и думать, – возразила Мари.

– Он все смеет думать; он на все может решиться.

– Вы не сердитесь на него, мамаша… он, ей-богу, добрый.

– Видела я, друг мой, и очень хорошо поняла его доброту. У него, я думаю, теперь одна мысль в голове, чтобы как-нибудь разлучить меня с тобою и захватить твое имение.

Старуха очень расстроилась и, подобно своему зятю, ушла в свою комнату и затворилась.

Мари тотчас же подошла к дверям мужнина кабинета и начала снова стучаться; но ответа, как и прежде, не последовало.

– Серж! Я тебе денег принесла, поди сюда, – проговорила она. – Что ты тут сидишь один в темной комнате?

Послышался шорох, замок щелкнул, и дверь растворилась.

– А, это вы, Мари? Я не узнал вашего голоса, – сказал Хозаров, выходя из кабинета.

– На деньги, я выпросила у мамаши.

– Нет, Мари, после всех этих историй я не могу принять от тебя денег.

– На, Серж, возьми. Куда же мне их? Я не то брошу их на пол.

– Ты можешь их бросить, сжечь, возвратить опять своей маменьке, но только я их не могу принять.

Говоря это, молодые входили в гостиную. Сергей Петрович сел на диван и задумался. Мари стала перед ним и обняла его голову.

– Ну, душка, не сердись… Возьми! Мамаша так только погорячилась, она очень скупа, – и ей вот жаль денег.

– Изволь, Мари, я возьму эти деньги, потому что хотя они и лежат у Катерины Архиповны, но все-таки твои, и она их неправильно захватила по правам матери.

Сергей Петрович еще несколько времени беседовал с своею супругою и, по преимуществу, старался растолковать ей, что если она его любит, то не должна слушаться матери, потому что маменьки, как они ни любят своих дочерей, только вредят в семейном отношении, – и вместе с тем решительно объявил, что он с сегодняшнего дня намерен прекратить всякие сношения с Катериной Архиповной и даже не будет с ней говорить. Мари начала было просить его не делать этого, но Хозаров остался тверд в своем решении.