Мемуары Питера Генри Брюса, эсквайра, офицера, служившего в Пруссии, России и Великобритании, содержащие рассказ о его путешествиях по Германии, России, Татарии, Турции, Вест-Индии и прочее, а также несколько весьма интересных анекдотов из частной жизни русского царя Петра I

Серия выходит под редакцией А. И. Рейтблата

Перевод Н. М. Жутовской, предисловие Я. А. Гордина, комментарии О. Я. Ноздрина

На обложке: фрагмент карты битвы при Станилешти 1711 года, составленной Николасом Виссхером II, фрагмент гравюры Алексея Зубова «Вид Васильевского острова и триумфального ввода шведских судов в Неву 9 сентября 1714 года после победы при Гангуте» из собрания Российской государственной библиотеки.

© Н. М. Жутовская, перевод с английского, 2025

© Я. А. Гордин, предисловие, 2025

© О. Я. Ноздрин, комментарии, 2025

© Ю. Васильков, дизайн обложки, 2025

© OOO «Новое литературное обозрение», 2025

Свидетель и реальность

Артиллерист и военный инженер капитан Питер Генри Брюс (1692–1757) оставил записки, охватывающие сорок лет его активной жизни, тринадцать из которых – 1711–1724 гг. – он провел в России, в важнейший период окончательного становления имперской системы Петра Великого. Неизвестно, сам ли он придумал название своему повествованию (оно было издано уже после его смерти), но оно дает полное представление о содержании записок: «Мемуары Питера Генри Брюса, эсквайра, офицера, служившего в Пруссии, России и Великобритании, содержащие рассказ о его путешествиях по Германии, России, Татарии, Турции, Вест-Индии и прочее, а также несколько весьма интересных анекдотов из частной жизни русского царя Петра I».

Записки, как увидит читатель, обрываются внезапно, хотя после их окончания он прожил еще немало лет и за два года до смерти перевел свой труд с немецкого, который считал родным языком, поскольку родился и вырос в Пруссии, на английский. Он не успел при жизни издать записки или же не считал их завершенными, Они были переданы книгоиздателям его вдовой только через четверть века и вышли первым английским изданием в Лондоне в 1782 г., на следующий год в Дублине и в 1784 г. в Лейпциге в переводе на немецкий[1].

Мемуары имели успех у читателей. Автор разгромной и малограмотной рецензии, опубликованной через десять лет после выхода лондонского издания, сокрушался: «Ужасно наблюдать, как книга, полная такой чепухи, широко продается и принята в некоторые из лучших библиотек»[2]. Однако в профессиональной среде – литературных критиков и историков – их судьба была не просто менее благополучна, но, можно сказать, драматична. Причиной тому были жанровые особенности записок, о которых мы скажем в свое время.

Брюс прожил жизнь многообразную, насыщенную сильными впечатлениями, и вполне понятно его желание рассказать о том, как он прошел этот опасный путь. Сам он в предисловии объяснил свои побудительные мотивы: «Следующие записки были первоначально написаны мною на немецком, родном для меня языке, но, поскольку в последнее время, будучи в отставке, мне довелось наслаждаться покойной деревенской жизнью, я перевел их на английский (иностранный для меня) язык в нынешнем 1755 году, чтобы доставить развлечение своим друзьям и дать необходимые сведения моей семье о наших родственных связях в Германии, а также об особенностях военной жизни, проведенной мною в течение нескольких лет в различных частях земного шара»[3]. Есть, однако, основания считать, что капитан Брюс слишком скромно определил свою задачу. Если его юношеские впечатления о событиях Войны за испанское наследство, в сражениях которой он в качестве прусского офицера принимал деятельное участие, не стали сколько-нибудь значимым вкладом в военную историю Европы, то тринадцатилетнее пребывание в России в бурную эпоху Петровских реформ (или «революции Петра», если воспользоваться выражением Пушкина) предоставило ему возможность рассказать «городу и миру» о том, как на его глазах и при его участии возникала некая новая реальность. Другое дело – как он этой возможностью воспользовался.

Для нас важен именно этот период – с 1711 по 1724 г., когда Брюс по воле обстоятельств мог близко наблюдать и самого царя Петра, и многие роковые события в жизни рождающегося государства.

Записки Брюса появились в России вскоре после обнародования. Их цитировал Иван Иванович Голиков, выпустивший в 1780-е гг. двенадцатитомное сочинение «Деяния Петра Великого, мудрого преобразователя России». В 1790-е гг. он дополнил его еще восемнадцатью томами. Это, по существу, был гигантский свод исторических материалов, без всякого концептуального стержня. Пушкин использовал голиковское издание как фактологическую основу для своей будущей «Истории Петра», существенно расширив при этом круг источников и глубоко осмыслив материал.

Голиков использовал сведения Брюса при описании наиболее опасного для историка эпизода петровского царствования – убийства царевича Алексея Петровича. О книге Брюса Пушкин узнал из Голикова, но позже, в период работы над своей «Историей Петра», он и сам стал обладателем записок.

Кроме разнообразных письменных источников Пушкин использовал «источники» иного рода – людей, обладавших важными для него сведениями в разных областях. Одним из таких «источников» был военный инженер, шотландец Александр Яковлевич Вильсон, привезенный в Россию восьмилетним мальчиком в 1784 г. своим отцом, мастером кузнечного дела. Вильсон был талантливым инженером, и российская промышленность многим ему обязана в разных областях. В 1835 г. он послал Пушкину некоторые материалы по истории промышленности в Петровскую эпоху, а кроме того, труд своего соотечественника. 16 декабря 1835 г. он писал Пушкину: «Вместе с сим получить изволите Записки капитана Брюса, в которых найдете много любопытства достойного»[4]. Без сомнения, «любопытства достойна» была прежде всего версия убийства царевича Алексея Петровича, которую предлагал Брюс как очевидец. Из различных существовавших версий Пушкин выбрал, как увидим, версию Брюса.

Пушкин в достаточной степени владел английским, чтобы на нем читать. И. Фейнберг приводит расшифрованный им фрагмент дневника Д. Е. Келлера, где тот рассказывает о разговоре с Пушкиным: «Он раскрыл мне страницу английской книги, записок Брюса о Петре Великом, в которой упоминается об отраве царе[вича] Алексея Петровича, приговаривая: “Вот как тогда дела делались. Я сам читаю теперь эту книгу, но потом, если желаете ее вам пришлю”»[5]. Пушкин прочитал во всяком случае часть записок, которая была посвящена пребыванию Брюса в России. Свидетельством тому, как мы увидим, использование Пушкиным важных и выразительных деталей, почерпнутых у шотландца.

В своем капитальном труде «История царствования Петра Великого», первой научной истории петровского царствования, Н. Г. Устрялов во введении дал обширный и тщательный обзор источников, в том числе и записок иностранцев. Страницы этого обзора, посвященные запискам Брюса, весьма любопытны по своей структуре. Устрялов, добросовестный ученый, прежде всего знакомит читателя с содержанием источника (судя по библиографической сноске, Устрялов был знаком и с английским, и с немецким вариантом записок):

Генрих Брюс, по словам его записок, происходил от той же шотландской фамилии, к которой принадлежал и славный сподвижник Петра, первый русский генерал-фельдцейхмейстер. Два близких родственника, Яков Брюс и Иоанн Брюс, имевшие поместья в шотландском графстве Стирлинг, во времена Кромвеля, решились вместе удалиться из отечества в Германию, но, по недоразумению, сели на разные корабли. Яков попал в Россию, Иоанн в Кенигсберг. Внуком первого был генерал-фельдцейхмейстер, внуком второго Генрих Брюс, автор изданных под его именем записок. Он родился в Бранденбургии в 1692 году, 14 лет поступил в Прусский полк, участвовал во многих походах против французов, дослужился под начальством Мальбруга до офицерского чина и в начале 1711 года, по приглашению своего родственника, начальствовавшего русскою артиллериею, поступил в русскую службу, в то самое время, когда Петр шел с армиею на турок. Брюс был представлен ему в Яворове и, принятый с чином капитана артиллерии, назначен в команду родственника своего, возведенного в Яворове в звание генерал-фельдцейхмейстера, по случаю совершившегося там тайного бракосочетания Петра с Екатериною. Автор был в Прутском походе; по заключению же мира на возвратном пути отправляем Петром с важным поручением к барону Шафирову. В начале августа он настиг русского посланника в Адрианополе, вместе с ним прибыл в Царьград, дождался там, после многих колебаний Порты между миром и войною, окончательного подтверждения султаном мирного трактата и с этой радостною вестью отправлен был Шафировым в С.-Петербург. Он с равным любопытством смотрел и на старую, и на новую столицу Петра, наблюдая нравы и образ жизни народа, познакомился со многими из сподвижников Петровых, разведал о роде царицы Екатерины, князя Меншикова, и знал коротко царевича Алексея Петровича. Из Петербурга он послан был в Берлин к королю Прусскому, был с Петром Великим в Копенгагине, вслед за ним возвратился в Россию и, поступив в адъютанты генерала Вейде, находился с ним при кончине царевича Алексея Петровича. В следующих годах он был назначен в число наставников к сыну царевича, великому князю Петру Алексеевичу, и ежедневно преподавал ему артиллерию и фортификацию; между тем, по смерти Вейде царь перевел его в собственную дивизию и поручил ему главный надзор над укреплениями Ревеля; отсюда он поступил в отряд генерала Леси и участвовал в разорении Швеции, принудившем ее к миру. Впоследствии он был с Петром Великим на Кавказе, возвратившись из похода, по царскому повелению, осмотрел берега Каспийского моря, описал их и составил им подробную карту; на обратном пути в Москву он участвовал в экспедиции Волынского против калмыков. Государь милостиво принял поднесенную им карту Каспийского моря и назначил его состоять при особе герцога Голштинского, в бытность его в Москве во время коронации императрицы Екатерины; но русская служба ему уже наскучила: он получил увольнение с тем же чином капитана и удалился в Шотландию, откуда отправился в Вест-Индию, построил там несколько крепостей, подвергся многим опасностям, в 1745 году возвратился на родину и лет чрез 12 умер[6].

Устрялов довольно точно изложил основное содержание записок. Правда, чем ближе к финалу, тем приблизительнее становится его пересказ. Так, Брюсу было отказано в увольнении, что было характерно для нравов российских властей. И армейское командование, и сам царь старались закрепить ценные кадры. Другой шотландец, знаменитый генерал Патрик Гордон так и не получил отставки, а когда в качестве компромисса был отпущен в отпуск на родину, то в качестве заложников остались в России его жена и дети. Правда, это было еще во времена владычества Софьи.

В отличие от Гордона у Брюса заложников не оставалось, и он из отпуска не вернулся. В Вест-Индии построил он не несколько крепостей, а два форта, на одном из которых, на острове Провиденс, по сию пору красуется доска, возвещающая, что форт построен капитаном Питером Генри Брюсом в 1742 г.

Устрялову явно не было интересно то, что происходило за пределами российского периода. Последний эпизод записок – участие Брюса в подавлении мятежа якобитов в 1745 г. – он вообще опустил.

Но главное не это. Академической выучки историк Устрялов применил в этом случае своеобразный прием критики источника. Подробно пересказав содержание источника, он затем принялся сурово опровергать его пункт за пунктом:

Все замечательные случаи 40-летней службы в Европе и в Америке, что делал и видел капитан Брюс в разных странах света, записано день за днем в виде журнала, с такими мелкими подробностями, что издатель его не счел нужным приводить в доказательство подлинности записок Брюса других свидетельств, кроме самого содержания их, и многие писатели, например Кокс, Сегюр, ссылались на них, как на показания очевидца, не подлежащие никакому сомнению. Но тщательная проверка их актами ведет к другому заключению. Непостижимо, каким образом автор, записывая все обстоятельства своей жизни день за день, мог ошибиться целыми месяцами в событиях, в которых он сам участвовал: так, в самом начале службы своей в России, посланный по заключению Прутского мира к барону Шафирову, он настиг русского посла, по словам записок, в Адрианополе 2 августа, между тем из актов видно, что Шафиров был в это время еще на берегах Днестра и прибыл в Адрианополь не прежде 21 октября. Подобная несообразность встречается во многих показаниях Брюса, и ее никак нельзя отнести к опечаткам.

Еще труднее понять, каким образом автор мог забывать многие обстоятельства, очень для него памятные: он говорит, например, что генерал Брюс, пригласивший его в русскую службу, пожалован генерал-фельдцейхмейстером в Яворове в конце апреля 1711 г., по случаю тайного брака Петра с Екатериною, в самом начале Турецкого похода; из актов же видно, что Брюс получил звание генерал-фельдцейхмейстера по окончании похода, на возвратном пути, именно 3 августа. Положим, что автор в этом и во множестве других важных для него случаях перепутал дни и месяцы за давностью лет (хотя трудно тому поверить, потому, что сочинение это имеет форму ежедневной записки); но чем изъяснить другое важное обстоятельство: совершенное молчание наших актов о службе капитана Брюса в России, между тем как сохранились документы о других лицах, не исполнявших таких важных поручений, как он.

Имени его не находим ни в свите Шафирова, состав которой подробно известен, ни в числе наставников великого князя Петра Алексеевича, которые тоже известны наперечет, ни в отряде Лесли, ни в Персидском походе, ни в Каспийской экспедиции, которой вовсе не было в 1723 г., ни в свите герцога Голштинского. Решительное молчание наших актов о капитане Брюсе дает повод к сомнению, был ли он когда-нибудь в России.

Но если это обстоятельство со временем и подтвердилось каким-нибудь свидетельством нам неизвестным, то и в таком случае записки Брюса, наполненные множеством несообразностей, могут иметь только самый слабый авторитет при исследовании вопросов важных, не разрешаемых другими, более достоверными свидетельствами, например о кончине царевича Алексея Петровича[7].

Надо отдать должное предусмотрительности Устрялова: он сделал очень существенную оговорку относительно свидетельств пребывания Брюса в России, которые могут появиться со временем. Как мы увидим, такие свидетельства появились, и многолетняя служба капитана Брюса при Петре сомнений не вызывает, будучи задокументированной.

Устрялову достало и научной основательности, чтобы определить главное, что может привлечь исследователей к этим запискам, – обстоятельства гибели царевича Алексея Петровича. Хотя их описание занимает у Брюса всего две страницы из многих сотен.

В шестом томе своего труда, целиком посвященном «делу царевича», Устрялов снова возвращается к тезису о недостоверности записок, причем, что важно, объединяет их при этом с другим документом, описывающим гибель Алексея, документом, вызвавшим многолетние дискуссии: «Генрих Брюс и Александр Румянцев, по словам приписываемых им сочинений, находились также в крепости, в том каземате, где умер царевич: первый свидетельствует, что ему дан был яд; второй, что он задушен в постели подушками. Оба показания равно не заслуживают вероятия: мнимый Генрих Брюс никогда не был в России, как можно убедиться из нашего обозрения изданных под его именем Записок: по всей вероятности, они составлены смышленым книгопродавцем»[8].

Сомнения Устрялова понятны, но предположение о «смышленом книгопродавце» не делает ему чести. Серьезный историк, хорошо знакомый с содержанием записок, он мог бы сообразить – насколько реально создание подобной мистификации. Ведь если предположить, что эти мемуары – подделка, созданная с корыстными целями, то мы должны признать, что книгопродавец этот должен был обладать фантастическим трудолюбием и умением работать с самыми разнообразными источниками. Для того чтобы «составить» сочинение «мнимого Генриха Брюса», ему пришлось бы изучить огромное количество материала, касающегося России – ее истории, политической жизни при Петре, многочисленных реальных участников этой жизни, ее природы, ее топографии, народов, ее населяющих, со всеми особенностями их быта. Не говоря уже о том, что этот смышленый господин должен был обладать сильной творческой фантазией, поскольку многие не вызывающие сомнения эпизоды, например Персидского похода, которые описывает Брюс, ни в каких источниках больше не встречаются, а если и встречаются, то эти источники не могли быть ему доступны.

Военный инженер Брюс, по его утверждению, был направлен Петром для картографирования берегов Каспийского моря. Брюс подробнейшим образом описывает это плавание – особенности климата, природу побережья, тяготы, с которыми пришлось столкнуться ему и его подчиненным. Крайне трудно предположить, чтобы лондонский издатель при всей его смышлености мог это придумать. «Описание Каспийского моря» Федора Соймонова, вышедшее в 1763 г. в России, вряд ли было ему доступно. Но даже если предположить, что это произошло, то подобное предположение ничего не объясняет – свидетельства Брюса и Соймонова, равно как и обстоятельства их плаваний, отнюдь не идентичны.

Каспий привлекал путешественников с античных времен, карты моря составляли Герберштейн и Олеарий, но никакого отношения к подробному бытовому описанию Брюса труды его предшественников не имеют.

Брюс подробнейшим образом описал быт русской армии, сплавлявшейся по Волге к Астрахани в 1722 г. Ни в одном источнике бытовые обстоятельства этого похода не описаны столь подробно и конкретно. Так, его поразило обилие в Волге разнообразной рыбы, и он делится наблюдениями касательно способов рыбной ловли (см. с. 230). Множество подробностей как пейзажей и топографии волжских берегов, так и быта прибрежных народов делают текст Брюса вполне достоверным.

Мнение Устрялова приняли на веру такие серьезные исследователи, как Н. Я. Эйдельман, отнюдь не отличавшийся научной доверчивостью, и И. Л. Фейнберг. Последний, сумев, как мы знаем, прочитать ранее нечитаемый текст в дневнике пушкинского знакомца Д. Е. Келлера, доказал, что Пушкин внимательно читал книгу Брюса, но при этом сделал решительное заявление: «Достоверность сведений о России, сообщаемых в ней, давно взята под сомнение русскими исследователями исторических источников петровского времени»[9]. Разумеется, после такого приговора сведения Брюса, приводимые Пушкиным, обесценивались. Пушкин между тем Брюсу доверял и был прав. Менее подготовленный как историк в профессиональном смысле, он далеко превосходил Устрялова историческим чутьем, что иногда оказывается более плодотворным, чем академические навыки.

Единственным трудно опровергаемым аргументом Устрялова являлось отмеченное им отсутствие упоминаний о Брюсе в официальных документах, что и в самом деле странно, когда речь идет об офицере, много лет прослужившем в русской армии. Но предусмотрительная оговорка Устрялова относительно возможного появления подобных документальных свидетельств оказалась разумной. В 2015 г. историк-архивист К. В. Татарников выпустил в высшей степени ценное издание «Офицерские сказки первой четверти XVIII века. Полевая армия», которое включает «сказку» Брюса «Андрея Яковлева сына»:

1721-го [году] генваря 20 дня Астраханского пехотного полку капитан Андрей Брюс сказал:

Родился я в Бранденбургской земле, и в прошлом 1706-м году, егда полки Королевского Величества прусского были в Брабандии, тогда написан я, нижеименованный, в солдаты в Аренский полк. А в 707-м году написан в сержанты, и по оному чину был на баталии под Оудинард во облажении Лилля, Дуэ и Турноу. А в 709-м году пожалован в прапорщики, и в поручики в том же году, и оным чином был во облажении под Бетюи, Эр и Заитфонант, и на баталии под Малплакет. А в 711-м году от оного полку абшид взял как капитан, и того же году по письму его превосходительства господина генерала-фельдцейхмейстера и кавалера Брюса прибыл в войско Его царского Величества, и был на баталии Турцкой под Прутом яко волентер, и при помянутом генерале-фельдцейхмейстере был до 716-го году. А в 716 году августа 24 дня был в кампании при Копенгагене при его сиятельстве господине генерал-фельдмаршале графе Шереметеве как флигель-адъютант, а по окончании оной кампании в декабре определен я к его превосходительству господину генералу и кавалеру Вейде флигель-адъютантом в ранге капитанском, как моя капитуляция значит, и был флигель-адъютантом до смерти помянутого господина генерала. А после смерти реченного генерала, по указу из Государственной Военной Коллегии в 30 день июля прошлого 720 году определен я в Астраханский пехотный полк тем же капитанским чином. А Его Царского Величества денежное жалования получал я, как в адъютантах будучи, такмо и ныне в полку по осьмнадцати рублей на месяц.

А каков я абшид прусский имею, також и капитуляцию, по которой принят в русскую службу, и с оных, как с абшита, тако и с капитуляции, взяты у меня в Государственную Военную коллегию копии в то время, когда я определен в Астраханский полк. Peter Heinrih Bruce[10].

Если все предшествующие доказательства пребывания Брюса в России, при всей их убедительности, можно считать косвенными, то публикация К. В. Татарникова благополучно завершает полуторастолетний спор. Названные Брюсом документы, скорее всего, можно обнаружить в фонде указанного им ведомства.

Ясно, что ни Устрялов, ни кто-либо другой не занимались специально поисками документов Брюса. Равно как ни Эйдельман, ни Фейнберг не читали записки Брюса, доверившись Устрялову.

Тем не менее фрагменты записок Брюса были введены в оборот рядом современных историков. Первая по времени значительная публикация была сделана в 1991 г. Ю. Н. Беспятых[11]. В 2001 г. С. В. Ефимов и Н. Ю. Павлова опубликовали некоторое количество фрагментов записок, преимущественно посвященных быту России тех лет[12]. В 2008 г. исследователь британской мемуаристики о Петре I Е. Е. Дмитриев опубликовал важную для понимания ценности записок Брюса статью «О британских источниках версии “отравления” царевича Алексея Петровича»[13]. Сам факт публикации представительных фрагментов записок Брюса, введение этого источника в научный оборот безусловно ценны, однако при этом необходимо учитывать особенности источника, существенно отличающегося по своему жанру от большинства известных свидетельств иностранцев об эпохе Петра I.

Устрялова, как мы помним, смущали частые ошибки в хронологии, которые допускал Брюс. Но, как мы увидим, Устрялов радикально ошибся в определении жанра источника, и это существенно снижает убедительность его критики. Прежде всего, необходимо отметить заявление Устрялова, балансирующее на грани откровенной подтасовки: «…что делал и видел капитан Брюс в разных странах света, записано день за днем в виде журнала». Ничего общего с журналом, то есть дневником и записями «день за днем», сочинение Брюса не имеет.

Судя по обилию конкретных выразительных наблюдений над жизнью различных групп населения России, память у Брюса была весьма цепкой. Но при любом качестве памяти восстановить через десятилетия множество дат, не имея регулярных записей, чрезвычайно проблематично. И когда некоторые группы событий были явно зафиксированы у автора записок в записях, даже отрывочных, то хронология достаточно точна, а в тех случаях, когда он, не имея такой опоры, полагался исключительно на свою память, происходила неизбежная путаница.

Но записки Брюса ставят перед нами вопросы более сложные, чем проверка хронологии. Отношение публикаторов к текстам Брюса иногда оказывается основанным на недоразумении – далеко не безобидном. С. В. Ефимов и Н. Ю. Павлова пишут в предисловии к своей публикации: «Автор многотомной “Истории царствования Петра Великого” академик Н. Г. Устрялов считал П. Г. Брюса “наиболее замечательным иноземцем, служившим в России и писавшим о Петре Великом по возвращении в отечество”»[14]. Д. Ю. Гузевич и И. Д. Гузевич комментируют это заявление: «При характеристике Брюса ряд авторов (Ю. Н. Беспятых, С. В. Ефимов, Н. Ю. Павлова) предпочитают останавливаться на фразе Н. Устрялова: “В числе иноземцев, служивших в России и писавших о Петре Великом <…> наиболее замечательны <…> и капитан Брюс”, а не на его же указаниях о недостоверности мемуаров этого артиллерийского капитана. Обе фразы воедино свел Е. Е. Дмитриев: “Позиция самого Устрялова представляется весьма противоречивой: так, сперва он относил П. Г. Брюса, наряду с Дж. Перри и А. Гордоном, к числу «наиболее замечательных иноземцев, служивших в России и писавших о Петре Великом по возвращении в отечество». Затем, не встретив упоминания о капитане Брюсе в известных ему документах петровского времени, Устрялов уже засомневался, был ли тот когда-нибудь в России”.