Ярмарка Святого Петра

Ellis Peters

Saint Peter’s Fair

© Storyside. 2021

© Волковский В. Э., наследники, перевод на русский язык, 2021

© Оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2021

Накануне ярмарки

Начало всей этой истории было положено на обычном ежедневном собрании капитула Бенедиктинской обители Святых Петра и Павла в Шрусбери, состоявшемся тридцатого июля в лето Господне 1139. Капитул был созван накануне Петрова дня, и потому собрание было полностью посвящено подготовке к подобающему чествованию небесного покровителя аббатства.

При основании аббатство было освящено во имя святых Петра и Павла. Однако святой Павел частенько оставался в тени. Порой его имя не упоминалось даже в официальных бумагах. Время – деньги, и писцы ленились заносить в протоколы капитула полное наименование аббатства – ведь в ходе каждого заседания оно поминалось не один десяток раз. Правда, в последнее время – с тех пор, как за кормило обители взялся аббат Радульфус, – им пришлось тщательнее вести записи, ибо он не терпел ни малейшего небрежения и был равно суров как к себе, так и к подчиненной ему братии.

До начала заутрени брат Кадфаэль уже был в своем садике. Он любовался цветущими маками, однажды вывезенными с востока, и прикидывал, когда придет время собирать семена. Сейчас, в разгар лета, уже можно было рассчитывать на богатый урожай, тем паче что весна выдалась мягкой и влажной благодаря таянию обильных снегов, а первая половина лета – жаркой и солнечной. К тому же жара с лихвой возмещалась дождями, вызывавшими к жизни буйную и свежую поросль. Близилась пора косить густую и сочную траву, да и пшеница с нетерпением дожидалась серпа. Как только закончится ежегодная ярмарка, настанет время жатвы и сенокоса. Кадфаэль наслаждался ароматами своего крохотного царства – напоенные утренней росой травы испускали благоухание под первыми лучами солнца. Иные церковные аскеты усматривали нечто греховное в подобном чистом восторге. Брату Марку, трудившемуся на этой благодатной ниве вместе с Кадфаэлем, работа доставляла столь великую радость, что юноша порой всерьез подумывал, не должен ли он покаяться и смиренно принять епитимью.

Впрочем, брату Марку по молодости лет это было простительно. У Кадфаэля имелось поболе здравого смысла, и подобных угрызений совести он не испытывал. Господь одарил смертных несчетными дарами своими, дабы они восхищались и радовались. Равнодушие же можно счесть неблагодарностью Вседержителю.

Еще до заутрени брат Кадфаэль успел два часа поработать в саду; никаких поручений, связанных с проводимой аббатством ярмаркой, на которой сейчас было сосредоточено все внимание, у него не было, а потому, устроившись на давно облюбованном им месте, в укромном уголке капитула, монах, по своему обыкновению, мирно клевал носом. При этом Кадфаэль был, как всегда, готов мгновенно проснуться и вполне вразумительно ответить на любой вопрос, даже если не слишком хорошо его расслышал. Кадфаэль принял постриг уже шестнадцать лет назад, принял осознанно и за все эти годы ни разу не пожалел о сделанном выборе. Как, впрочем, ни разу не пожалел и о той полной приключений жизни, которую он вел в миру. Ныне ему минуло пятьдесят девять лет, но он, как и прежде, оставался бодрым и крепким. Брат Марк в шутку сравнивал его с барсуком – дескать, такой же кряжистый, да к тому же и ноги кривоваты. Правда, к Марку Кадфаэль был неравнодушен и позволял ему то, что другому не сошло бы с рук.

Монах тихонько дремал, почти не посапывая. Строгие правила Бенедиктинского ордена были ему не в тягость, ибо он ухитрился превосходно к ним приспособиться, к полнейшему своему удовольствию.

Погрузившийся в сон, Кадфаэль не приметил управляющего, робко вошедшего в зал капитула и смиренно дожидавшегося, когда аббат позволит ему говорить. Но стоило управляющему открыть рот, как монах мигом пробудился.

– Милорд аббат, – промолвил управляющий, – во дворе обители дожидается делегация от городских цехов во главе с провостом[1]. Они просят о встрече с вами и уверяют, что дело у них неотложное.

Аббат Радульфус слегка приподнял ровные седые брови и сделал знак, милостиво дозволяя отцам города предстать перед его очами. Отношения между городом Шрусбери, раскинувшимся на одном берегу реки, и обителью, расположившейся на другом, никогда не были особенно сердечными – да и как могло быть иначе, если их интересы нередко сталкивались? Правда, споры и разногласия между ними никогда не выходили за рамки приличий. Ежели аббат и почуял, что в воздухе запахло грозой, то не подал виду. «Однако, – подумал Кадфаэль, глянув на худощавое, резко очерченное лицо аббата и его проницательные глаза, – святой отец отлично знает, зачем пожаловала к нему депутация от Шрусбери».

Именитые горожане вступили в зал капитула плотной фалангой, словно приготовившись к бою. В аббатство явился добрый десяток старейшин, которые представляли половину городских цехов, а возглавлял их сам провост. Почтенный мастер Джеффри, прозванный в силу своего ремесла Корвизер, что на нормандском наречии означало «башмачник», был рослым, осанистым мужчиной лет пятидесяти. Он был гладко выбрит, деловит и исполнен чувства собственного достоинства. Сшитые им туфли и сапоги славились по всей Англии, и потому он прекрасно знал себе цену. Для визита к аббату провост принарядился, и, хотя из-за летней жары не надел длиннополой гильдейской мантии, выглядел он весьма внушительно, что, несомненно, входило в его намерения. Некоторых именитых горожан, столпившихся за спиной провоста, Кадфаэль хорошо знал: старшину цеха мясников Эдрика Флешера, мастера-плотника Мартина Белкота, серебряных дел мастера Реджинальда из Эстона. Все они обладали в городе немалым весом. Но у аббата Радульфуса пока не было случая с ними познакомиться. Прошло всего полгода с тех пор, как он был прислан из Лондона, дабы навести порядок в слегка подраспустившейся провинциальной обители. Ему предстояло многое узнать о жителях порубежных земель, и аббат, человек незаурядного ума, это безусловно понимал.

– Добро пожаловать, господа, – приветливо промолвил Радульфус, – говорите свободно, мы выслушаем вас со всем вниманием.

Городские старейшины низко поклонились и выстроились перед аббатом, расставив крепкие ноги, точно воины перед сражением. Лица их были сосредоточенны и серьезны, как, впрочем, и лицо аббата. Кадфаэль, которому доводилось присматривать за монастырскими отарами, тут же вспомнил двух баранов, обменивавшихся точно такими же взглядами перед тем, как сшибиться лбами.

– Милорд аббат, – начал провост, – как вам известно, завтра открывается ярмарка Святого Петра, которая продлится три дня. О ней-то мы и хотели бы потолковать. Условия проведения ярмарки вы знаете. На все время ярмарки в городе закрываются лавки и запрещается торговля любыми товарами, кроме эля и вина. Однако эль и вино будут продавать и на ярмарке, и в предместье, и потому в городе никто на этом не заработает. Целых три дня – да еще каких три дня, когда улицы города будут забиты подводами, носильщиками и вьючными лошадьми, – мы не сможем взимать пошлину за проезд по нашей земле. А ведь эти деньги можно было бы пустить на починку городских стен и мощение улиц. Но нет – все пошлины собирает аббатство. Купеческие суда, поднимающиеся вверх по Северну, швартуются у монастырской пристани, и пошлины с них тоже достаются обители. И за такую привилегию аббатство отдает городу всего лишь тридцать восемь шиллингов, да и те мы получаем не без хлопот – порой для этого приходится накладывать арест на имущество, арендуемое монастырем в городе.

– Всего лишь тридцать восемь шиллингов! – промолвил аббат Радульфус, слегка приподняв седые брови, правда, голос его звучал мягко и выражение лица оставалось любезным. – Но ведь эта сумма была назначена в качестве справедливого возмещения, и к тому же отнюдь не нами. Она оговорена в хартии, условия которой, я полагаю, известны вам давным-давно.

– Это так, милорд, и, хотя город не раз находил эти условия обременительными, мы не роптали, ибо понимаем, что подписанные соглашения надлежит выполнять. Однако эта сумма никогда не меняется, независимо от того, плохой выдался год или хороший. А нынче городу приходится туго, и нам особенно тяжело терять доходы за целых три дня торговли в самый разгар лета. Должно быть, вы, хотя тогда вас здесь еще не было, знаете, что прошлым летом Шрусбери около месяца находился в осаде, а затем подвергся штурму – это нанесло немалый урон городским укреплениям. Мы, конечно, постарались подновить стены, но работы эти недешевы, и нашему городу, понесшему в прошлом году большие убытки, они не по карману. Половина повреждений еще не исправлена, а время нынче смутное, и кто знает, не придется ли городу не сегодня-завтра снова выдержать приступ. Бо́льшую часть товаров повезут на ярмарку по городским улицам, а мостовые и без того разбиты. Мы же не получаем ничего, хотя бы в возмещение ущерба.

– Ближе к делу, мастер провост, – невозмутимым тоном произнес аббат, – как я понимаю, вы явились сюда с тем, чтобы предъявить нам какие-то требования. Говорите напрямик.

– Хорошо, коли вам так угодно, отец аббат. Мы считаем – а я сейчас говорю от имени всех цехов и городского собрания Шрусбери, – что в такой год город имеет основания попросить аббатство либо повысить, только на этот раз, плату за проведение ярмарки, либо передать Шрусбери часть пошлин на товары, доставляемые по реке и суше. Мы бы потратили эти деньги на восстановление стен. Аббатство пользуется защитой города, и было бы справедливо, если бы оно взяло на себя часть расходов по содержанию укреплений. Мы были бы благодарны от всей души, когда бы аббатство согласилось поступиться всего лишь десятой частью ярмарочных сборов. Мы не требуем, а лишь покорно просим. Но городской совет считает, что с вашей стороны было бы справедливо уважить нашу просьбу.

Аббат Радульфус – прямой, худощавый, исполненный истинного величия – обвел решительно настроенных делегатов задумчивым взглядом.

– Это ваше общее мнение? – спросил он.

– Да, милорд, – прямодушно отвечал Эдрик Флешер, – так считает весь Шрусбери, и в городе нашлось бы немало горячих голов, которые высказали бы то же самое, но куда более резко. Мы же полагаемся на вашу снисходительность и смиренно ждем ответа.

По залу капитула прокатился приглушенный ропот. Большинство братьев настороженно выжидали, и лишь те, что помоложе, исподтишка переглядывались и перешептывались. Приор Роберт Пеннант, до недавнего времени надеявшийся сам стать аббатом и горько разочарованный тем, что его обошел чужак, сохранял неколебимое спокойствие. Беззвучно шевеля губами, он читал молитву, поглядывая на аббата из-под опущенных век. На его аскетическом лице было написано сочувствие и понимание, однако в глубине души он желал своему начальнику совершить непростительную промашку. Старый Хериберт, возглавлявший прежде эту обитель, а ныне живущий в ней простым монахом, мягко улыбаясь, мирно дремал в укромном уголке, довольный тем, что избавлен от тяжкого бремени ответственности.

– Как я понял, – спокойно и неторопливо заговорил аббат Радульфус, – спор идет о правах города и нашей обители. Но пристало ли мне разбирать подобные разногласия? Разумеется, нет. В таком деле нужен беспристрастный судья. Но я должен напомнить вам, почтеннейшие, что решение уже принято – и принято полгода тому назад. После осады, на которую вы сетуете, король Стефан, милостивейший государь наш, подтвердил все древние хартии и права аббатства на принадлежащие ему издревле земли и привилегии, в том числе и право обители проводить трехдневную ярмарку в честь ее небесного покровителя с уплатой городу суммы, установленной старинным обычаем. Неужто вы сомневаетесь в справедливости нашего доброго короля?

– Скажу откровенно, – заявил провост, – по моему мнению, дело тут не в королевской справедливости. Я не ропщу на решение его королевской милости, но, очевидно, оно было вызвано тем, что король считал Шрусбери враждебным городом, и то верно – Фицаллан, бежавший во Францию, захватил замок и более месяца удерживал его. Видно, король до сих пор так считает. Но ведь мы, горожане, в том неповинны, потому как на ход событий повлиять не могли. И не город, а замок выразил приверженность императрице Матильде, а нам оставалось лишь смириться с этим. Теперь Фицаллан во Франции, его не достать, а расплачиваться приходится нам. Где же здесь справедливость?

– Иными словами, – произнес аббат с опасной кротостью в голосе, – вы утверждаете, что его милость король, подтверждая права аббатства, тем самым мстил городу за непокорство?

– Я только сказал, что он не думал о городе и о том, какой ущерб нанесен ему осадой, в противном же случае он, возможно, и пожаловал бы нам какие-нибудь льготы.

– Ясно. Но коли так, вам уместнее было бы обратиться со своим прошением не ко мне, а к лорду Жильберу Прескоту, королевскому шерифу.

– Мы обращались к нему, отец аббат, хотя и не в связи с ярмаркой. Что же до этого вопроса, то, как мы понимаем, лорд шериф не вправе распоряжаться доходами обители. Никто, кроме вас, милорд аббат, не может решить этот вопрос.

Не приходилось сомневаться в том, что Джеффри Корвизер по части красноречия не уступал аббату, и сбить его с толку было не так-то просто.

– И что же ответил вам шериф?

– Он заявил, что ничем не сможет помочь городу, пока не приведет в порядок укрепления замка. Он обещал дать нам работников, когда закончит починку замковых стен, однако работников и у нас хватает. Нам нужны материалы, а стало быть, деньги, чтобы их купить. Да и работников-то он сможет нам выделить только горстку, к тому же через год, а то и поболе. Неужто, отец аббат, вас удивляет, что в таких обстоятельствах ярмарка ложится на нас тяжким бременем?

– Но и у обители есть свои нужды, причем столь же неотложные, как и у города, – поразмыслив, ответил аббат. – Напомню, что вас ограждают и городские стены, и излучина реки, обитель же лишена этой защиты. Почему же вы просите, чтобы мы оплачивали вашу, а не свою безопасность?

– Не все владения аббатства лежат за рекой, – возразил провост, – в черте города есть дома и земельные участки монастырских арендаторов: их детишкам приходится бегать по разбитым улицам так же, как и нашим, и их лошади калечат ноги точно так же, как и лошади горожан.

– О наших арендаторах мы позаботимся сами, – заявил Радульфус, – доходы с ярмарки позволят нам снизить взимаемую с них арендную плату. Но обитель не может нести ответственность за ветхость городских построек. Мы отвечаем лишь за порядок в своих владениях.

Провост собрался было привести еще один довод, но аббат властно прервал его:

– Довольно. Я выслушал ваши претензии и сочувствую вашим бедам. Но право на сборы с ярмарки Святого Петра священно, ибо оно издревле принадлежит аббатству, и оно не присвоено нами, а даровано высшей властью. Не я установил условия проведения ярмарки, и не мне их менять, ибо права и льготы пожалованы не мне, а обители. Я же всего лишь слуга Божий, на которого временно возложено попечение о нашей обители, и потому не властен изменять оговоренные издавна условия хотя бы в малейшей степени. Сие было бы проявлением непочтения к воле его милости короля, соизволившего утвердить хартию, и дурным примером для моих будущих преемников, ибо стало бы прецедентом на будущие годы. Нет. Я не выделю городу ни малейшей толики доходов от ярмарки и не заплачу ни шиллинга сверх оговоренной хартией суммы. Все, что по праву принадлежит обители, достанется только ей.

Аббат увидел, как делегаты разинули рты, намереваясь протестовать против столь категоричного отказа, и поднялся с места. Высокий, прямой, с неколебимым взором, он холодно провозгласил:

– На сем заседание капитула завершено.

Двое или трое из членов депутации порывались возразить, но провост Корвизер лучше других представлял и как надлежит блюсти достоинство города, и как следует его представителям вести себя в присутствии этого сурового и властного человека. Он резко, хотя и довольно низко, поклонился аббату, повернулся на каблуках и твердым шагом направился к выходу. Справившись с растерянностью, спутники провоста с неменьшим достоинством последовали за ним.

На ярмарочной площади и по всему предместью, до самых отгороженных монастырских угодий, где дорога на Лондон сворачивает направо, к часовне Святого Жиля, вовсю обустраивались торговые ряды. Ниже по течению от моста, возле плодородной поймы, где раскинулись главные сады аббатства, спешно соорудили временную дощатую пристань. И по реке, и по дороге, пешком, верхом и на лодках, пробираясь через леса и пересекая валлийскую границу, в Шрусбери стекались торговцы всевозможным товаром. А на монастырском дворе собирались именитые люди со всего графства: отпрыски знатных семейств, рыцари и зажиточные йомены со своими чадами и домочадцами. В сельской глуши они обходились домотканым платьем и неприхотливой деревенской пищей, но раз в году съезжались на ярмарку в надежде приобрести роскошные одеяния, изысканные заморские вина, диковинные заморские фрукты и всяческие поделки из золота и серебра. Все эти товары можно было раздобыть только во время ярмарки Святого Петра, а через три дня от них и духу не оставалось. На славное торжище съезжались купцы даже из Фландрии и Германии. Из Франции морем доставляли отменное вино, из Уэльса – тонкую шерсть. В Шрусбери вовсю торговали скроенными по последней моде нарядами, благодаря чему даже жители захолустья могли приодеться не хуже горожан. Правда, пока торговцев прибыло не так уж много – большинство должно было подъехать на следующий день. Купцы рассчитывали, что за день, оставшийся до открытия ярмарки, они успеют расставить палатки, чтобы начать торг рано поутру. Зато покупатели спешили загодя обеспечить себе удобный ночлег на время ярмарки, а потому съезжались заранее.

Когда брат Кадфаэль, потрудившись в охотку на своих грядках возле ручья Меол, пришел в монастырь к вечерне, аббатский двор был полон приезжими, их слугами и конюхами, беспрестанно сновавшими между конюшнями и странноприимным домом, который в обычное время служил пристанищем для паломников. Несколько минут монах наблюдал за всей этой суетой. Рядом с ним стоял брат Марк, завороженный гомоном голосов и солнечными бликами, играющими на ярких одеяниях.

– Да, – протянул Кадфаэль, с философской отстраненностью взирая на картину, вызывавшую у Марка изумление и восторг, – кого здесь только нет. Отовсюду народ съехался – кто купить, кто продать.

Монах, немало повидавший на своем веку, внимательно посмотрел на своего юного друга: паренек-то ведь толком и не пожил в миру – скаредный дядюшка спровадил Марка в обитель, почитая лишний рот за обузу, хотя парнишка трудолюбив и усерден. Брат Марк лишь недавно принял монашеский обет.

– Не искушает ли тебя желание вернуться в мир? – спросил Кадфаэль.

– Нет, – без колебаний отвечал Марк, – хотя поглядеть на все это занятно. Правда, с неменьшим удовольствием я любуюсь цветущими маками. Нельзя ставить людям в укор стремление наделить свои творения теми же красками и формами, которыми Господь наделил свои.

Среди приезжих, толпившихся во дворе, и впрямь можно было заметить несколько прекраснейших творений Господних. Молодые женщины, цветущие, словно маки, еще больше похорошели от предвкушения праздника и с нетерпением ожидали открытия ярмарки – ведь такое событие бывает лишь раз в году. Некоторые из них прибыли верхом на низкорослых лошадках, иные восседали за спинами своих мужей или слуг, а одну вдову даже доставили в паланкине, подвешенном между двумя лошадьми.

– Никогда прежде я такого не видывал, – промолвил брат Марк.

– Ясное дело, – отозвался Кадфаэль, – ты же ни разу не видел ярмарки. В прошлом году весь июль и начало августа город находился в осаде. Понятно, что ни продавцов, ни покупателей сюда и калачом было не заманить. Признаться, я сомневался в том, что народ съедется к нам и в этом году, но, похоже, торговля пойдет на лад. Люди истосковались по ярмарке – в прошлом-то году ее не было. Сдается мне, нынешний торг будет прибыльным.

– Но коли так, то почему бы нам не выделить десятую часть дохода, чтобы помочь привести город в порядок? – спросил Марк.

– Вечно ты, сынок, задаешь заковыристые вопросы, – отвечал Кадфаэль. – Что было на уме у провоста, я еще могу представить, потому как тот говорил откровенно, но аббат держал свои мысли при себе. Такого человека понять непросто.

Но брат Марк уже не слушал его. Внимание юноши привлек всадник, только что въехавший в ворота и теперь сквозь толпу прокладывавший себе путь к конюшне. За ним следовало трое слуг на покрытых грубыми попонами низкорослых лошадках, причем к седлу одной из них был подвешен арбалет. В наступившие тревожные времена даже в здешних относительно спокойных краях никто не решился бы пуститься в дальний путь, не позаботившись о своей безопасности, – арбалет же, как известно, поражает на большем расстоянии, нежели меч. Впрочем, меч у всадника был, и, судя по всему, он умел с ним обращаться. Однако для надежности он прихватил с собой в дорогу еще и стрелка. Брат Марк загляделся на статного всадника. Тому было на вид около тридцати, он был в самом расцвете сил и отлично выглядел. Незнакомец восседал на прекрасном темно-гнедом коне с дорогой сбруей и правил им с элегантной непринужденностью человека, с младенчества приученного к верховой езде. Из-за летней жары всадник снял свою короткую дорожную тунику и сложил ее на коленях, оставшись в полотняной рубахе и темных штанах. Стала видна его крепкая мускулистая грудь и на ней золотая цепочка с крестом. Непокрытую голову венчала шапка темно-золотистых волос, которые, несомненно, вились бы, будь они отпущены подлиннее. Улыбаясь, он подставлял солнечным лучам живое привлекательное лицо с большими властными глазами. Всадник проехал, а брат Марк мечтательно, но без зависти посмотрел ему вслед.

– Должно быть, неплохо, – задумчиво произнес юный монах, – быть таким, что на тебя всякому посмотреть приятно. Как ты думаешь, он-то сознает, чем его одарил Господь?

Сам Марк ростом не вышел, возможно из-за того, что в детстве постоянно недоедал, а тонзуру его обрамлял венчик ершистых соломенных волос. Правда, если бы юноша почаще смотрелся в зеркало, то, наверное, заметил бы, что у него необычайной чистоты огромные серые глаза, рядом с которыми меркнет обычная красота. Но Кадфаэль не собирался указывать пареньку на сие достоинство.

– Надо полагать, этот красавчик не заглядывает дальше своих длинных ресниц, – добродушно пробормотал Кадфаэль, – так уж повелось на свете. Глаз он радует, тут я с тобой согласен. Однако красота увядает, чего не скажешь об уме. Так что благодари Господа за то, что он не обделил тебя умом. Ну, хватит глазеть – вся эта суматоха и до ужина не закончится.

При упоминании об ужине брат Марк встрепенулся. До поступления в обитель он никогда не наедался досыта и в монастыре сохранил почтение к хлебу насущному, наравне с красотой почитая его благословенным даром Господним. Он живо поспешил с Кадфаэлем к вечерне, памятуя, что за ней последует трапеза. Но тут звонкий, веселый голос окликнул Кадфаэля, и тот остановился.

Взорам монахов предстала юная грациозная дама с густыми золотистыми волосами, сияющим овальным личиком и ясными, лучащимися глазами цвета ирисов в сумерках. Брат Марк сразу приметил, что платье ее было высоко подпоясано и она гордо несла округлившийся стан. Молодая женщина готовилась стать матерью – Марк был не настолько невинен, чтобы не понять этого. Согласно уставу ему надлежало опустить глаза – он и хотел сделать это, но никак не мог. Ее прекрасное лицо напомнило ему иконы, изображавшие Пресвятую Деву. И это небесное видение протянуло руки к брату Кадфаэлю и бросилось ему навстречу. Скрепя сердце Марк склонил голову и последовал дальше один.

– Девочка моя, – сердечно промолвил Кадфаэль, пожимая ей руки, – ты цветешь как роза! А ведь он ничего не говорил мне об этом.

– Так вы же не встречались с зимы, – сказала она, застенчиво улыбаясь и краснея, – а тогда мы еще ничего не знали – только мечтали об этом. А я тебя не видела с самой свадьбы.

– Надеюсь, ты счастлива? И он тоже?

– О, Кадфаэль, как ты можешь спрашивать?

В этом действительно не было нужды – молодая женщина просто светилась от счастья.

– Знаешь, ведь Хью здесь. Он должен сперва заехать к шерифу, но обязательно заглянет к тебе до повечерия. А я приехала, чтобы купить колыбельку – чудесную резную колыбельку для нашего первенца. А еще валлийское одеяльце из теплой шерсти, а может, из дубленой овчины. И мотки тонкой шерстяной пряжи – чтобы было во что нарядить малыша.