Падшие в небеса. 1997

Страх!

Волнами на сознание, накатывался страх и отступал. Нет, страх не физической расправы, а страх потери контроля! Потери того, что люди называют любовью! Эта потеря страшней!

Страшней!

Она заставляет мучиться даже самых сильных! Даже самых стойких духом и мощных телом!

Любовь разбивает все!

От крепких мышц до здравого разума!

«Она, она счастлива! А я, я, то, я? Что я могу этому противопоставить? Я сама, сама виновата! Что я делаю? Я держу Вилора на расстоянии? Сколько лет? Так любой устанет! Он попросту устал. Ему хочется простого счастья и эта девушка, она появилась вовремя, она так красива и потом, жалость к Валериану меня сгубит! Сгубит! Жалость к этому человеку?!» – Скрябина даже приподнялась с подушки и посмотрела на спящего мужа.

Валериан, безмятежно откинувшись назад, дышал во сне, приоткрыв рот. Блеклые черты лица, словно у покойника, восковая маска желто-серый цвет кожи. Призрак и ничего. Лидия сглотнула слюну, зажмурившись, уронила голову на подушку.

«Он выпил всю мою энергию! Он выпил всю мою доброту. Я всю доброту потратила на этого человека! А он, он даже не понимает меня. Нет! Хватит! Нужно прекратить врать и ему, и себе! Сказать! Сказать ему! Вилор! Мой Вилор! Подожди еще немного и все же эта девушка. Эта девушка! Господи, неужели?!»

Утром Лидия встала совсем разбитая. Она поплелась на кухню и, заварив кофе, долго сидела и дымила сигаретой. Обычно Лидия натощак не курила. Но сегодняшняя ночь заставила отступить от правил. Она выпускала в темноте дым и думала, думала, думала…

Валериан вполз на кухню как старик, шаркая тапочками. Он с удивлением рассматривал фигурку жены и, лишь через секунду, зачем-то включил свет, хотя в кухне было уже светло. Весеннее солнце играло по стенам розовыми пятнами. Лидия инстинктивно зажмурилась.

Скрябин лениво зевнул, почесав живот, равнодушно буркнул:

– Кофе варишь, лучше бы омлет с соком приготовила, а то куришь, кофе. День начала в миноре.

Лидия не ответила.

Ей не хотелось с утра грубить мужу. Тем более, что вечером она собиралась ему сказать самое важное! Самое важное в ее жизни и его они не будут больше жить вместе! Не будут! Потому как дальше, так, продолжаться не может! Дальше это нельзя назвать семьей. Дальше это вообще никак нельзя назвать! Потому как, они совершенно разные и далекие друг от друга люди, которые пока просто спят в одной постели. Которые просто живут под одной крышей!

«Интересно, а как он будут реагировать? Как? А вдруг, он бросится на меня с кулаками? Вдруг он схватит нож? Ведь он такой импульсивный, он такой ранимый и нервный?! Нет, наверное, нужно поговорить с ним в людном месте. Пригласить его в кафе. На людях он более сдержан! О чем это я? О чем! Я опять боюсь? Чего смерти? Я боюсь смерти? Какая странная ситуация, если я скажу этому человеку своему мужу, что я люблю другого, он может меня убить. Из ревности, а если я уйду к любимому человеку, то может убить из ревности его любовница. Смех, да и только! Кому бы рассказать?! Не поверишь! Вот эта закрутка! Вот это сценарий!» – Лидия затушила сигарету и налила себе кофе.

Ароматный напиток вернул немного бодрости и энергии, но ненадолго. Вторая чашечка лишь напустила тяжести на голову. В висках застучало и руки стали тяжелыми. Лидия вновь взялась за сигарету.

Валериан урчал как кот, поедая омлет с ветчиной. Он, не отрывая взгляда от тарелки, нравоучительным тоном гундел:

– Ты, пожалуйста, будь добра, позвони сегодня Симоновским. И скажи, мы придем чуть позже. А то неудобно будет. Я не хочу краснеть.

Омлет умирал под его вилкой. Обречено и быстро. Желтые кусочки скрывалась, где-то там, за сальными пунцовыми губами Валериана.

Скрябин торопился.

Она замечала, он в последнее время всегда торопится. Всегда спешит и нервничает. Особенно утром. Даже когда не опаздывает, он гремит посудой и суетится. Такого раньше с ним не было!

Он так изменился!

Она стал не похож на того, спокойного и расчетливого человека, за которого, она, выходила замуж тринадцать лет назад!

Лидия поморщилась. Она, отвернулась и, выдохнув, вяло сказала:

– Мы сегодня не пойдем к Симоновским…

Скрябин не отреагировал. Вернее, отреагировал, но очень странно. Он приложился губами к стакану с апельсиновым соком и, сделав глубокий глоток, замычал:

– Ум, какая прелесть…

Лидия, так и не поняла, что именно?

«То ли, что они не пойдут на день рождение к их знакомым или, был холодный сок таков хорош, что он даже сгладил это ее скандальное заявление об отказе?» – подумала Скрябина.

– Я, говорю, мы не пойдем…

– Я слышал! Не пойдем, так не пойдем! – Скрябин, тяжело вздохнув, допил сок и, вытерев губы салфеткой, приподнялся из-за стола и чмокнул Лидия в щеку.

– Все дорогая, нам надо с тобой побыть вдвоем, пойдем сегодня в кафе, вдвоем, ты и я…

Валериан, подмигнув, как-то лукаво и озорно улыбнулся, словно дав понять супруге, он: «все знает о вечернем разговоре», вышел из кухни. Свет, так и остался гореть. Лидия покосилась на желто-белую лампочку под цветным плафоном, закрыв глаза, промычала себе под нос:

– Неужели он догадывается?! Нет, я же решила! Сегодня!

Лидия долго стояла под душем.

Она подставляла лицо упругим холодным струям и пыталась расслабиться. Но кофе сделал свое дело. Сердце усиленно колотилось в груди.

Что было у нее в жизни?

Что было хорошего?

Да ничего. Мама и папа, милые мама и папа только они!

Они и все!

Вся жизнь пронеслась как какое-то дешевое и мало бюджетное кино.

Мама и папа они! Они, так хотели, чтобы их дочь стала счастливой! Стала независимой и самодостаточной женщиной! И она стала ей. Но стала ли она счастлива от этого? Детей нет. Ей уже тридцать пять, эта рациональная жестокая эгоистичность! Пожить, дать пожить себе, не торопиться. Так говорили многие! Она слушала. Она понимала. И вот, потом. И вот не поторопилась. Тридцать пять. Еще немного и все будет поздно. Мама, милые мама и папа. Они так хотели ей счастья.

Она вновь вспомнила тот страшный день государственных экзаменов в университете. Тогда она предчувствовала. Тогда, она, ожидала, что беда придет. И она пришла! Быстро и жестоко, как налетает в июле грозовая туча! Автомобиль родителей протаранил грузовик. Они погибли мгновенно. Удар был смертелен. Многотонный монстр разорвал кабину «Жигулей». И она, она осталась одна, красивая юная и несчастная! Она осталась одна во всем мире! И тогда, тогда она поняла, если не найти практичного и здравомыслящего человека, погибнешь! Растворишься в этом горе потери! В этой атаке смерти! И она нашла Валериана! Нашла и решилась, хотя, хотя любила другого…

«Нет, у меня в жизни есть хорошее! Мой Вилор! Он мой! Такой родной и далекий! Почему я решила, что нет у меня в жизни ничего хорошего? А Вилор, Вилор и есть, есть это хорошее, просто я, наверное, это не замечала или не хотела замечать! А эта девушка, она пришла, пришла и напомнила. Пришла и напомнила, как все хрупко! Как все легко потерять!»

Лидия вдруг поняла, что не видела своего любимого целую вечность! Она вдруг ощутила, что соскучилась! И еще как! Они не встречались целую неделю, а то и полторы. Скрябина поймала себя на мысли, что даже забыла, когда это было? Когда?! Он звонил, а она, она пряталась. Она не хотела. Она уклонялась, капризничала. Она даже не хотела разговаривать по телефону! А он, он настаивал и ждал. Но не долго. Пропал. Она знала, он опять пьет. Или пишет. Одно из двух…

«Ах уж эти творческие личности! Как с ними тяжело! Как ними не просто! Не просто, а кто сказал, что будет просто?! Кто? А другие жены, другие женщины тех поэтов и писателей, композиторов и художников, кто знает, каково было им? Как было сложно именно им?! Все говорят и вспоминают о гениях, а о тех, кто окружает гениев, очень редко! Нет, нет, это судьба. И ее нужно принимать или нет. Я хотела ее оттолкнуть! Но!»

Лидия собралась быстро. Она вышла из квартиры совершенно преобразившейся. Лицо свежее, ни тени того, что ночь была бессонной от слез. Длинная бордовая юбка, светлый джемпер. Скрябина специально надела контрастную одежду. Такое настроение сегодня. Разное и контрастное. Но позитива должно быть больше! Больше ведь в ее жизни все должно поменяться кардинально и в лучшую сторону! В лучшую!

Лидия сбежала по бетонным ступеням подъезда, выбивая каблучками «симфонию стремительной и напористой женщины-победительницы».

Солнце ранило глаза.

Солнце накинулось на лицо, напоминая, весна, весна торопит!

Весна все торопит!

Скрябина поморщилась и, достав из сумочки солнцезащитные очки, прикрыла взгляд. Лидия не любила весну. Странно, но это так, она больше любила осень. Осень, наводит на раздумье, осень заставляет сомневаться и осень никогда не допустит ошибок, а весна, взбалмошная «девчонка», одетая в зелено-красные наряды с запахом набухших почек и цветущих одуванчиков. Весна постоянно подталкивает на глупости и поступки, за которые, потом становится лишь стыдно…

Лидия ехала за рулем своего автомобиля уверенная и сосредоточенная. Она, окончательно преобразилась в «бизнес-леди». Скрябина гордилась, что умеет управлять этой «кучей железа» не хуже мужиков, которые завистливо и похотливо смотрели на нее во время остановок на светофорах. Лидия, в эти секунды хладнокровно глядя в зеркало заднего вида, красила губы помадой. Медленно и тщательно. Мужики-водители из соседних машин, с умиротворением замирали и наслаждались этой картиной.

Скрябина отступила от правил.

Сегодня утром она впервые за десять лет не поехала на работу. Плюнула и не поехала. Она впервые в своей жизни решила сначала поработать на себя, на свое счастье! На свою судьбу!

Лидия ехала в Вилору…

Она вновь заволновалась, когда вошла в знакомый подъезд дома в центре Красноярска. Странно, но они всегда на нее наводил трепет. Старинный, построенный еще в девятнадцатом веке, дом походил, как казалось Лидии, на загадочный замок. Лепнина на стенах. Псевдо колонны и вечный полумрак в огромных подъездах с высокими протоками, витыми коваными перилами. Желтоватый кафель и главное звуки, такие долгие и принизывающие слух. Бесконечное движение звуков, казалось, они вообще никогда не утихают! Словно живут тут постоянно! Стоит лишь сделать движение и эхо, оно, как «солдат-трубач» на заре, будит: шорохи и удары, стуки и шелест. Длинное и долгое эхо!

Загадочный старинный дом…

Лидия вбежала по лестнице на третий этаж и с замиранием сердца отыскала в сумочки ключ. Его ей дал Вилор. Он дал ей ключ от своей квартиры, как символ, что она может прийти сюда, в любое время! Тут ее всегда ждут и любят! Он дал ей этот ключ в надежде, что она будет им пользоваться! Но она эту маленькую железку забросила на дно сумочки. И забыла.

Она не приняла того символа, Лидия это поняла сейчас…

– Время пришло, ну, давай! – прошептала Лидия, нашарив ключ.

Скрябина вставила желтую пластинку в скважину и попыталась повернуть. Щелчок. Хрустнула собачка. Замок был закрыт изнутри на предохранитель. Лидия прикусила губу. Сердце учащенно забилось.

«Он может быть не один. Он может быть с женщиной. Он перестал ждать, так тебе и надо…» – ужали мысли ударами в виски.

Но через секунду послышался шорох и замок щелкнул. Дверь медленно отворилась. Со скрипом, неохотно, словно, не желая ее впускать в эту, уже закрытую для нее жизнь, хозяина квартиры.

Лидия замерла.

В проеме показался силуэт человека.

Это был дед Вилора Щукина, Павел Сергеевич Клюфт.

Высокий сухой старик, с чуть сгорбленной спиной и таким нежным и внимательным взглядом. Седые, но все еще густые волосы, коротко подстрижены. Гладко выбритые, впалые, чуть пожелтевшие щеки. Но главное, какие, у этого человека были выразительные руки. Длинные, до синевы белые пальцы. И кожа, натянутая на косточках, она не смотрелась сморщенной кожей древнего старика. Нет, это была красивая мужская рука, рука пианиста на пенсии, рука дирижера на заслуженном отдыхе…

Лидия виновато улыбнулась. Она хотела поздороваться, но Павел Сергеевич ее опередил:

– Здравствуйте Лидия Петровна! А Вилора нет, – старик гостеприимно отступил назад, приглашая женщину войти в квартиру.

Лидия засмущалась, виновато улыбнулась, выдавила из себя:

– Ой! Павел Сергеевич! Простите, не ожидала, я вот, зашла. Вилор ключ мне дал. Мне поговорить с ним срочно надо. А он, скоро придет? – Лидия стояла в нерешительности, не зная сделать ли шаг вперед.

Старик нежно взял ее за руку. Лидия почувствовала теплоту. Какая горячая кожа на пальцах у этого человека! Клюфт потянул женщину и завел в прихожую. Там заботливо снял у нее с плеча сумочку и повесил на вешалку. Сзади хлопнула дверь, отрезав пути к отступлению. Старик вновь лучезарно улыбнулся и сказал мягким и приятным голосом:

– Вилор поехал в редакцию. Обещал скоро быть. Меня, вон, просил обед сготовить. Я уж и борщ сварил. И вот сижу прессу читаю. Газеты новые. Много забавного пишут. Да вы Лидия Петровна не стесняйтесь. Проходите, садитесь. А хотите, я вас борщом накормлю? А? Я вкусно борщ готовлю! – старик приобнял Скрябину и повел ее на кухню.

Лидия не сопротивлялась. Она чувствовала, этот человек к ней относится очень хорошо. От этого старика исходила внутренняя энергия добра!

Старик, молча, открыл кастрюлю. По кухне пронесся аромат свежее сваренного борща. Клюфт степенным движением налил кушанье в тарелку и подвинул к Лидии. Та засмущалась:

– Нет, нет. Спасибо конечно. Я просто подожду. Немного. Мне просто действительно очень нужно с ним поговорить. Очень нужно.

– Ну, нет, так нет. А зря. Мне бы было очень приятно, если бы мои кулинарные способности оценила такая красивая женщина, – дипломатично не принял протеста Клюфт.

Он отрезал большой кусок белого хлеба и положил его на блюдце. Скрябина сглотнула слюну, ей захотелось, поесть, отведать этого вкусного на вид борща. Лидия взялась за ложку и тихо промурлыкала:

– Вы мне льстите. Какая я красивая. Простая…

Павел Сергеевич сел напротив и замахал руками:

– Ой, нет! Позвольте, с вами не согласится! У моего внука не красивых женщин не бывает. Он ведь натура художественная. А у людей с воображением не бывает что-то или кого-то некрасивого. Хотя, простите! Я так, вот, говорю, о вас, будто о какой-то вещи. Простите великодушно! Я действительно последнее время говорю иногда, что-то лишнее. И не дозволительное!

– Ну, что вы. Павел Сергеевич! – Лидия с аппетитом хлебала борщ. – Только за одни, вот, ваши извинения и речь вашу, такую необычную, на вас злиться грех. Вы, так красиво говорите.

– Да, какая, там речь!

Старик с удовольствием наблюдал, как Скрябина доедает его угощение. Лидия, расправившись с порцией, стесняясь, отодвинула пустую тарелку, вытерла губы салфеткой, весело сказала:

– Не скажите, ну, кто сейчас говорит: простите великодушно? Да никто! Все забыли такие прекрасные выражения! А как приятно их слышать! Тем более от пожилого человека! Поверьте, любая женщина это оценит! Эх! Павел Сергеевич, верите, порой так хочется романтики! А ее нет в нашей серой и убогой до общения жизни! У нас ведь рутина одна! Мы, не можем насладиться этим человеческим общением!

Лидия почувствовала себя школьницей на встрече с ветераном. Клюфт уловил ее настроение и улыбнулся:

– Да, я с вами согласен. А, что от таких вот выражений: простите великодушно, так это я как-то привык. В лагерях. Это было в тридцать седьмом, так говорил один человек. Какая у него была внутренняя энергия! А выдержка, какая! Помимо образованности и воспитанности, он был настоящим порядочным человеком, настоящим дворянином! Он и научил меня вот так разговаривать! Вернее, я от него это взял, он специально конечно ничему не учил!

Лидия погрустнела. Она неуверенно спросила:

– А, что стало с этим человеком?

Клюфт задумался. Ответил не сразу. Посмотрел в окно.

– Он умер. Как и сотни других зэка. Умирали. Инной раз проснешься, а сосед твой рядом уж холодный. Поначалу я спать не мог! Боялся, что вот-вот сосед дышать перестанет! А потом. Потом Лидия Петровна, я иногда даже завидовал им! Им тем, кто вот так во сне. Ведь во сне смерть, самая сладкая. Не заметно к Господу душа отлетает! Без мучений!

Лидии стало неловко. Она поняла, воспоминания причиняют этому человеку боль. Попытавшись загладить вину, улыбнулась и, дотронувшись до руки Павла Сергеевича, ласково сказала:

– Ой! Как же, все страшно было, Павел Сергеевич. Страшно! Вы столько пережили в этих лагерях. А за, что вас посадили?

– Да, не за, что, – Клюфт стал совсем грустным. – По доносу друга моего сначала посадили. Мол, агитировал против советской власти. Готовил теракты, состоял в подпольной организации. Знаете, Лидия Петровна. Раньше ведь, там у нас много было тех, кто в энкавэдэ рапорты строчил. Они вербовали слабых или тех, кто выслужиться хотел по карьерной лестнице подняться. Вот и писали. А людей сажали…

Лидия не знала, как себя вести.

Спросить еще, что-то про «репрессии» или прервать разговор?

Но старик продолжил сам:

– Допрашивали потом. Как там сейчас называется? С пристрастием! Требовали выдать им списки других частников организации. Назвать имена, фамилии…

Лидия вздрогнула. Ей показалось, старику стало плохо. Он закрыл глаза и замер. И все равно, она тихо спросила: