- -
- 100%
- +
Кель'талас уже повернулся, его мантия развевалась в несуществующем ветре. Он шёл к лесу, темневшему на горизонте, и его шаги были лёгкими, словно песок под ногами был не горячим, а прохладным.
— Правила просты: не трогать книг, не задавать вопросов личного характера и... — он бросил взгляд через плечо, и в его глазах сверкнуло что-то, похожее на предостережение,
— Никогда не лгать мне. Особенно о своих «снах».
Даниэль вздрогнул.
Откуда он знает про сны?
— Ну что, пойдём, дитя пустыни? — Кель'талас протянул руку, и в воздухе вспыхнули синие огоньки, заплясав вокруг его пальцев, как светлячки.
— Или тебе нужно время, чтобы попрощаться со своим... транспортным средством?
Глаза Даниэля снова вспыхнули — на этот раз от ярости. Но выбора, как он понимал, у него не было.
Неожиданно на запястьях появились синие кандалы, туго стягивающие руки. Металл — или то, что казалось металлом, — был тёплым, почти живым.
— Э-э! Какого чёрта...
— Тише, тише, — Кель'талас поднял палец, и кандалы ожили: синие прожилки по их поверхности пульсировали в такт его словам.
— Обычная мера предосторожности. А то вдруг опять с ума сойдёшь?
Даниэль дёрнул руками, но оковы лишь плотнее обхватили кожу — не больно, но настойчиво, как хватка матери, не отпускающей ребёнка.
Эльф похлопал его по плечу и слегка наклонился, заглядывая в глаза:
— Да не бойся, ничего не случится особого... Наверное.
И улыбнулся.
Они отправились к дому Кель'таласа.
Шли через лес — дремучий, мрачный, где высокие деревья смыкали кроны, создавая непроницаемый свод. Солнечный свет едва пробивался сквозь густые ветви, разбиваясь на тысячи золотых игл, которые падали на землю и тут же гасли. Воздух был наполнен запахом прелой листвы, сырой земли и чего-то ещё — сладковатого, терпкого, похожего на запах старых книг и времени.
Даниэль плёлся позади, чувствуя, как кандалы на запястьях оттягивают руки. Каждый шаг отдавался болью в груди, и он пытался не думать о том, что только что произошло.
Когти. Алый свет. Та ярость, которая пришла из ниоткуда и исчезла так же внезапно.
Он сжал кулаки, ощущая, как дрожь проходит по рукам. Пальцы всё ещё горели странным покалыванием, и под ногтями, казалось, застыла какая-то чернота — остатки того, чем они стали на мгновение.
«Что это было? Я превращаюсь в монстра?»
Волк — Миньон — шёл рядом, изредка поглядывая на Даниэля своими белыми, светящимися глазами. В них не было страха или отвращения — только любопытство и что-то ещё, похожее на... жалость?
— Не парься, — сказал он неожиданно, и его голос прозвучал мягко, почти по-человечески.
— С каждым бывает. Ну, не с каждым, конечно... но с некоторыми. У Келя вон тоже бывает.
— Миньон! — одёрнул эльф, не оборачиваясь.
— А что? — фыркнул волк.
— Я правду говорю. Помнишь, как ты в прошлом веке...
— Миньон!
— Молчу-молчу.
Даниэль шёл, смотрел под ноги и пытался не думать. О машинисте с открытыми глазами. О чудовище, которое гналось за ним в темноте. О голосе, зовущем из сна: «Сынок».
Почему? Зачем? И главное — откуда оно знало, где его искать?
Ответов не было. Только лес, темнота и тихий звон кандалов на руках.
Наконец они достигли дома.
Старый двухэтажный особняк стоял на поляне, окружённый вековыми дубами, чьи ветви, казалось, тянулись к нему, защищая, оберегая. Его стены, некогда белые, теперь были покрыты мхом и лишайником, которые создавали причудливые узоры, похожие на карты неведомых земель. Окна, когда-то сияющие светом, сейчас казались тёмными и пустыми — глазами, которые смотрят, но ничего не видят.
Даниэль смотрел на это место с удивлением и лёгким страхом. Оно выглядело заброшенным, как и многие дома в его детстве, в которых он никогда не задерживался надолго
Кель'талас, заметив его реакцию, усмехнулся:
— Не ожидал, что я живу в таком месте?
Даниэль молча кивнул.
Дверь скрипнула, открываясь сама собой, и они вошли внутрь.
Внутри дом оказался... другим.
Не уютным, нет. Но и не таким мрачным, как казалось снаружи. Тёмные коридоры, скрипучие половицы, запах пыли и старых книг — всё это было, но в этом была какая-то своя, странная гармония. На стенах висели картины с изображениями забытых городов и древних рун, и на одной из них Даниэлю почудилось, что камни движутся. В камине не было огня, но от камина исходило тепло, будто он только что погас.
Кель'талас провёл пальцем по потрёпанной дверной раме, и дерево мгновенно восстановилось, заиграв золотыми прожилками, которые пробежали по всей поверхности, как живые нити.
— Не суди книгу по обложке, — его улыбка стала шире, когда магические кандалы на запястьях Даниэля вспыхнули в ответ.
Юноша нахмурился — странное тепло исходило от оков, будто они подстраивались под его пульс, изучали его, запоминали.
Щелчок пальцев — и кандалы рассыпались на сотню сияющих светлячков. Они на мгновение осветили удивлённое лицо Даниэля, а потом растворились в воздухе, оставив после себя запах озона и чего-то цветочного.
— Ах да, — Кель'талас уже поднимался по лестнице, не оборачиваясь.
— Обувь долой. Двухсотлетние ковры дороже твоего любопытства.
Даниэль послушно стянул сапоги, оставшись босиком на холодном полу. Дерево было гладким, тёплым, и это тепло почему-то успокаивало.
На полпути эльф замер.
— Имя? — спросил он, и в этом простом вопросе вдруг запахло грозой.
— Даниэль, — ответил юноша, помедлив, и добавил фамилию, которую носил в приюте:
— Вольтер.
Лестница дрогнула. Где-то наверху что-то хрустально звякнуло и разбилось.
Кель'талас замер. Его спина, обычно прямая как струна, на мгновение напряглась ещё сильнее. Он медленно обернулся, и Даниэль увидел, как изменилось его лицо. Не гнев. Не удивление. Так смотрят на призрака, которого ждали, но не надеялись встретить.
— Повтори, — голос эльфа стал тихим и каким-то... пустым.
— Вольтер, — Даниэль пожал плечами, не понимая.
— Даниэль Вольтер. А что?
Кель'талас ничего не ответил. Он просто смотрел на него ещё несколько секунд — долгих, тяжёлых, как будто взвешивал что-то невидимое. Потом моргнул, и наваждение исчезло.
— Ничего, — сказал он, отворачиваясь.
— Просто... созвучно кое с чем. Забудь.
Но Даниэль заметил, как пальцы эльфа, сжимавшие перила, побелели.
Он щёлкнул пальцами, и в гостиной вспыхнул камин. Пламя взметнулось высоко, осветив комнату, и в этом свете тени на стенах заплясали, словно живые.
— Чай. Налей ему, Миньон.
Дверь кабинета захлопнулась сама собой.
Миньон фыркнул и быстро побежал на кухню. На бегу он начал меняться — его звёздная шерсть потекла, переливаясь, и через несколько мгновений на месте волка стояло существо, отдалённо напоминающее Кель'таласа. Но только отдалённо — оно не могло изменить цвет кожи и одежды, и потому его подобие выглядело жутковато и нелепо одновременно: эльфийские черты на тёмном, как ночь, лице, фиолетовая мантия, которая переливалась звёздами, и глаза — белые, без зрачков, светящиеся в темноте.
Он принялся готовить чай, ловко орудуя заварочным чайником, который сам подлетал к его рукам.
Даниэль в шоке наблюдал за магией, которая окружала его. Всё здесь было чужим, неправильным, невозможным — и при этом каким-то странно знакомым, будто он уже видел это во сне.
Вскоре волк вернулся и поставил кружку с дымящимся напитком на столик возле дивана. Даниэль присел на край — рядом со столиком, поближе к выходу, на случай, если придётся бежать.
Существо вновь стало тёмным волком. Миньон наклонил звёздную морду, внимательно наблюдая, как Даниэль делает первый глоток и тут же морщится.
— Что, людской желудок не принимает эльфийские травы? — Голос волка дребезжал, как расстроенная гитарная струна. Когтистая лапа ткнула в чашку, и напиток внезапно сменил цвет — с золотистого на глубокий рубиновый, пульсирующий, как живой.
Даниэль отодвинул чашку, с подозрением глядя на неё:
— Нормальный чай... — он покосился на пульсирующую жидкость, которая, казалось, дышала.
— Если не считать, что он вот-вот взорвётся.
Миньон склонил голову набок, и несколько звёзд с его шкуры осыпались в воздухе, закружившись, как снежинки.
— А-а-а, понимаю! — он вдруг захихикал, как кипящий чайник.
— Ты же привык к этим помоям, которые люди называют «чай»! Чайные пакетики, сахар, молоко... фи!
Гитарный аккорд прозвучал сам по себе, когда волк вскочил на диван, оставляя на обивке звёздные следы:
— Подожди-подожди! — его белые глаза сверкнули.
— Вот будет смешно, когда ты узнаешь, что последние пять минут пил...
Дверь кабинета резко распахнулась. В воздухе запахло озоном.
— Миньон! — Голос Кель'таласа прогремел, как гром, и люстра на потолке дрогнула.
— Ты опять подмешиваешь гостям зелье ясновидения?!
Звёздный волк мгновенно сдулся, превратившись в подобие чёрного пледа на диване. Звёзды на его шкуре погасли, и он стал похож на обычного — ну, почти обычного — волка, который хочет провалиться сквозь землю.
Даниэль замер с чашкой в руках.
— Я... что?! — его голос сорвался на октаву выше.
Миньон вскочил, звёздная шкура вспыхнула паникой — буквально, загоревшись десятками крошечных огоньков:
— Ничего страшного! — он загородил чашку телом, словно плюшевый щит, который вот-вот сгорит.
— Просто... э-э... витаминный комплекс! Для укрепления... э-э... ауры!
Где-то на втором этаже грохнуло, будто упал шкаф с посудой, и послышался звон разбитого стекла.
— Миньооон! — Голос Кель'таласа звучал так, будто эльф говорил сквозь зубы, зажав нос, чтобы не закричать.
— Если это опять твой «чай для храбрости», то я...
— Чистая случайность! — волк отчаянно замахал лапами, случайно задев струны гитары. Звук превратился в визгливую, нечеловеческую мелодию, от которой чашка в руках Даниэля треснула по диагонали. Рубиновый напиток начал медленно подниматься по трещине против гравитации, собираясь в пульсирующую сферу над разбитой керамикой.
Даниэль медленно, очень медленно отодвинулся на край дивана:
— Я... пожалуй, просто посижу.
Миньон нервно слизнул с гитары несколько вырвавшихся звёзд, которые жалобно пискнули и погасли:
— Хе-хе... Ну хоть зелье-то работает... — прошептал он, косясь на Кель'таласа, который замер на пороге с выражением лица, не предвещающим ничего хорошего.
Даниэль перевёл взгляд на столик.
Там, среди пыльных безделушек и старых свитков, стояла фотография. Пожелтевшая, выцветшая, она лежала так, будто её специально прятали от посторонних глаз — лицом вниз, под слоем пыли.
Он протянул руку, перевернул.
На снимке Кель'талас стоял с непривычно мягкой улыбкой — такой, которая делала его почти человеком. Он обнимал темноволосую женщину с глазами, похожими на два осколка неба. А между ними — девочка лет восьми с двумя торчащими в разные стороны косичками, крепко сжимающая в руках игрушечного дракона.
Она улыбалась. Улыбалась так, как улыбаются только дети, которые ещё не знают, что мир может быть жесток.
— Кто это? — спросил Даниэль, и его палец непроизвольно коснулся изображения девочки.
В воздухе запахло лавандой и чем-то горьким — полынью, или памятью, или тем и другим вместе.
Миньон резко замер. Его звёздная шкура потемнела, поглотив мерцание, и он стал похож на тень — безликую, молчаливую, чужую.
Молчание затянулось. Волк отвернулся, его гитара издала один печальный, затихающий звук — будто вздохнула.
— Комната готова, — сказал он, и голос его был глухим, непохожим на обычный. Несколько звёзд с его спины рассыпались на пол, погасли, оставив после себя только тёмные пятна на дереве.
— Пойдём.
Даниэль взглянул на фото ещё раз.
Теперь он был почти уверен — глаза девочки на секунду стали такими же голубыми, как у Кель'таласа.
Миньон ждал у лестницы. Его тень неестественно растянулась по стене, принимая форму крупного волка с опущенной головой — такого, который потерял что-то важное и не знает, как жить дальше. Он направился на второй этаж, перебирая тёмными лапами, и его поступь не издавала ни звука.
Даниэль последовал за ним.
Они подошли к комнате с зелёной дверью, украшенной золотой ручкой в виде драконьей головы. Миньон кивнул и ушёл, растворившись в темноте коридора.
Даниэль повернул ручку.
Комната оказалась не просторной, но и не тесной — занимала ту самую золотую середину, где есть всё необходимое и ничего лишнего. Простая кровать с бельём, которое пахло лавандой. Столик у окна, на котором стояла чернильница и лежало чистое перо. Вешалка на стене, похожая на ветку старого дуба.
Он закрыл дверь. Прислонился к ней спиной. Закрыл глаза.
Дыхание вырывалось из груди тяжело, с присвистом — рёбра напоминали о себе каждый раз, когда он делал вдох глубже. Даниэль медленно, осторожно снял пиджак, повесил его на вешалку. Затем — брюки. Рубашку сложил и положил на столик, оставшись в одной майке.
На груди, на тонкой кожаной нити, висел амулет. Теперь он был холодным, мёртвым, и только царапина на металле — та, которой он раньше не замечал, — напоминала о том, что случилось в тоннеле.
Он лёг на кровать. Укутался в одеяло — мягкое, тёплое, пахнущее чем-то лесным, травяным. Уставился в потолок.
Вопросы роились в голове, как потревоженные пчёлы.
Кто эта женщина на фотографии? Почему её голос зовёт его во сне — каждую ночь, всё настойчивее, всё отчётливее? Почему он оказался в пустом поезде, который словно ждал нападения? Кто — или что — за ним охотится?
И главное — что с ним происходит?
Эти вопросы утомляли его молодой разум, давили на виски, пульсировали в такт сердцу. Он перевернулся на бок, свернулся калачиком, как делал в детстве, когда ему было страшно.
Где-то в доме тихо играла гитара — Миньон перебирал струны, и мелодия была печальной, тягучей, как течение реки.
Даниэль закрыл глаза.
И провалился в сон, где его снова ждала женщина с лицом, скрытым тенью, и голосом, который звал: «Сынок...»
Тем временем в кабинете Кель'таласа.
Эльф сидел за столом, перебирая старые свитки. Его пальцы — длинные, изящные, с едва заметным серебристым узором на коже — касались пожелтевшей бумаги с такой осторожностью, будто она могла рассыпаться в прах от одного неверного движения.
Миньон, снова принявший свой привычный облик, свернулся клубком у камина. Звёзды на его шкуре мерцали тихо, спокойно, как далёкие созвездия.
— Ну? — спросил волк, не открывая глаз.
— Что «ну»?
— Ты видел его глаза. Видел, что случилось, когда он разозлился. Это не обычная магия, Кель.
Кель'талас молчал. Он перебирал страницы, но не читал — его взгляд был устремлён внутрь, в себя, в те далёкие времена, когда мир был другим, а он сам — моложе и глупее.
— Фольтрес, — наконец произнёс он.
— Он назвался Вольтером, но амулет... Я видел такие амулеты раньше. Только на одном человеке.
— На ком?
— На короле Лариона. На Дариусе. И на его жене, Авроре. — Кель'талас отложил свиток, и в его голосе прозвучало то, что Миньон слышал очень редко — усталость. Тысячелетняя, глубокая усталость.
— Это родовой амулет Фольтрес. Его носят только прямые наследники.
Миньон открыл глаза. Белые зрачки сверкнули в свете камина.
— Ты думаешь, он...
— Я думаю, — перебил эльф, и в его голосе зазвучала сталь.
— Что Вариус искал не просто мальчишку с силой. Он искал наследника. Второго потомка. И сегодня этот наследник сам пришёл к нам.
— И что ты собираешься делать?
Кель'талас не ответил сразу.
Он смотрел на фотографию, что стояла на столе — ту самую, которую Даниэль рассматривал в гостиной. Женщина с тёмными волосами. Девочка с игрушечным драконом.
— То, что должен был сделать много лет назад, — тихо сказал он.
— Защитить. Даже если этот мальчик — ключ к войне, которую мы проиграли.
Он взял один из свитков, исписанный древними рунами, и начал читать. Руны вспыхивали под его пальцами, оживая, и их свет — синий, холодный, нечеловеческий — освещал его лицо, делая его похожим на маску.
Миньон вздохнул и закрыл глаза. Гитара рядом с ним издала тихий, печальный звук.
В доме воцарилась тишина.
Настоящая, глубокая, та, которая бывает только перед бурей.
За окнами особняка, в глубине леса, кто-то смотрел на светящиеся окна. Кто-то, чьи глаза горели алым, как угли в ночи. Кто-то, кто ждал.
Терпеливо.
Как ждал уже много лет.
— Нашёл, — прошептал голос, и в этом шёпоте не было ничего человеческого.
— Наконец-то нашёл.
Лес замер. Даже ветер перестал дуть.
Буря приближалась.
Глава 2. Азбука магии
Наступило следующее утро. Даниэль спал лежа на кровати и укрыт был одеялом. Он наверное впервые в жизни своей спал на такой удобной кровати, и сон был бы долгим, пока...
Пробуждение было резким, как удар.
Кто-то настойчиво тыкал Даниэля в плечо, и этот ритмичный, навязчивый толчок никак не желал вплетаться в остатки сна, оседающего в голове липким, тревожным туманом. Он открыл глаза — и нос Миньона, увеличившийся до размеров небольшого пушистого облака, занял собой всё поле зрения. Звёзды на волчьей шкуре мерцали мягким, приглушённым светом, разгоняя утренние тени по углам комнаты.
— Вставай, соня! — голос волка разнёсся под сводами комнаты, как удар гонга в пустом соборе.
— Кель сказал: если ты не спустишься через пять минут, он превратит твою кровать в кактус. Лично я хотел бы на это посмотреть, но он обещал, что я останусь без ужина.
Даниэль сел, моргая. Солнце уже пробилось сквозь высокие окна, разлив по комнате тёплый, золотистый свет, в котором танцевали пылинки, потревоженные утренней суетой. Сколько же он проспал? Вчерашний день казался теперь далёким и нереальным — страшной сказкой, рассказанной на ночь, от которой утром остаётся только смутное ощущение тревоги и несколько ярких, пугающих образов.
— Кактус? — переспросил он хрипло, и голос прозвучал чужим, непривычным после долгого молчания.
— Огромный, колючий и, по словам Келя, очень реалистичный. — Миньон чихнул, и из его ноздрей вылетели две маленькие искры, бесследно растаявшие в утреннем воздухе.
— Так что шевелись. Завтрак стынет.
Волк развернулся и, виляя хвостом, выбежал из комнаты, оставив после себя едва уловимый запах озона и чего-то лесного, свежего.
Даниэль ещё минуту сидел неподвижно, пытаясь собрать мысли, разбросанные сном. Амулет на груди был холодным и спокойным — обычный кусок металла, не больше. Ни следа вчерашнего жара, ни той пульсирующей, живой силы, что пробуждалась в нём, когда мир вокруг начинал трещать по швам.
«Может, всё действительно показалось?» — подумал он, но тут же отогнал эту мысль. Слишком яркой была боль в рёбрах, слишком отчётливым — воспоминание о когтях, вырастающих из пальцев, о той ярости, что захлестнула сознание и выжгла всё, кроме одного желания — уничтожить.
Он умылся ледяной водой из кувшина, стоявшего на столике — та обожгла лицо, прогнала остатки сна, заставила кровь бежать быстрее. Натянул вчерашнюю рубашку, поморщившись на пятна, оставшиеся после вчерашнего. Пиджак, к счастью, успел высохнуть за ночь, хотя на рукаве темнело пятно — там, где магия Кель'таласа коснулась ткани, превратив сталь в серебряный дождь.
В коридоре пахло жареным хлебом, корицей и ещё чем-то неуловимым, домашним, отчего в груди разлилось странное, давно забытое тепло. Даниэль спустился вниз и замер на пороге гостиной.
Вчерашний полумрак исчез без следа.
Солнечный свет, проникая сквозь высокие стрельчатые окна, заливал комнату, и только теперь Даниэль смог разглядеть её по-настоящему. Книжные шкафы из тёмного дуба уходили под самый потолок, заставленные толстыми фолиантами в кожаных переплётах с медными застёжками. Между ними, на полках из полированного дерева, теснились странные инструменты — медные сферы с вращающимися кольцами, внутри которых мерцали крошечные созвездия; стеклянные трубки, изогнутые причудливыми спиралями, наполненные разноцветными жидкостями, которые пульсировали и переливались, как живые; старинные карты, где контуры материков медленно двигались, меняя очертания, словно дышали.
В центре комнаты стоял большой дубовый стол, заставленный тарелками. Пар поднимался от яичницы, аппетитно шипели тосты, и даже фрукты — сочные, налитые солнцем — казались нарисованными на старинном натюрморте.
Кель'талас сидел во главе стола, читая какую-то книгу. Его серебряные волосы были аккуратно зачёсаны, мантия сменилась на простую, но изящную тунику тёмно-синего цвета, расшитую серебряной нитью по вороту. Он выглядел почти обычным — если не считать заострённых ушей, изредка вспыхивающих голубоватым сиянием, и той неуловимой, звенящей ауры силы, что чувствовалась даже на расстоянии.
Рядом с ним на отдельном стуле в позе короля, несущего тяжкое бремя власти, восседал Миньон. Перед волком стояла целая гора бутербродов — с сыром, с мясом, с чем-то зелёным, названия чему Даниэль не знал.
— Садись, — сказал эльф, не поднимая головы. Страницы книги мерцали тусклым золотом, и буквы на них, казалось, перетекали одна в другую, складываясь в слова, которые Даниэль не мог прочесть.
— Завтрак — единственное, что я не запрещаю своим гостям портить.
Даниэль сел напротив, стараясь не шуметь. На столе было всё: яичница с зеленью, тосты с мёдом, янтарно-прозрачным и густым, свежие фрукты, тарелка с тонко нарезанным мясом, сыр с голубой плесенью, маленькие пирожки, от которых исходил пар. Он сглотнул слюну — в приюте такие завтраки были только по большим праздникам, и то стол ломился не от изобилия, а от щедрости тех, кто хотел показать, что сиротам живётся неплохо.
— Можно... можно брать?
— Нет, это я для красоты поставил, — проворчал Кель'талас, переворачивая страницу.
— Конечно, бери.
Даниэль не заставил себя упрашивать. Он ел быстро, чувствуя, как голод, накопившийся за вчерашний день, отступает, уступая место тёплой, уютной сытости. И только через несколько минут заметил, что эльф не притронулся к еде — всё так же читал, изредка поглядывая на него поверх страниц. В этих взглядах было что-то изучающее, оценивающее, но без той холодной отстранённости, что Даниэль чувствовал накануне.
— Вкусно, — сказал он, чтобы нарушить тишину.
— Рад, что хоть что-то в этом доме тебя устраивает, — Кель'талас наконец закрыл книгу и отодвинул её в сторону. На обложке, тёмной, потёртой, Даниэль успел разглядеть серебряный узор — те самые руны, что были вырезаны на двери кабинета.
— Сегодня у тебя будет день на знакомство. Осмотришься, почитаешь, поймёшь, куда не стоит совать нос. Завтра начнём занятия.
— Занятия? — Даниэль отложил кусок хлеба, и аппетит вдруг куда-то пропал, сменившись странным, колючим волнением.
— Чему вы будете меня учить?
— Для начала — не помереть от собственной глупости, — сухо ответил эльф, и в его голосе не было и тени шутки.
— Потом — основам. Что такое Лимбо, как работает магия, почему твой амулет светится в присутствии определённых существ и почему ты должен держаться от них подальше.
Он поднялся, взял со стола одну из тарелок — с нетронутыми тостами и кусочком сыра — и направился к выходу. В дверях остановился, бросив взгляд через плечо.
— Я в лабораторию. Миньон покажет тебе дом. И, Даниэль...
— Да?
— Если увидишь дверь с серебряной ручкой и вырезанными на ней рунами — не открывай. Даже если тебе покажется, что оттуда кто-то зовёт. Это ловушка для непрошеных гостей. И для любопытных учеников тоже.