Идентичность народов Европы

Бунт идентичностей

Безусловно, давняя эволюция в сторону размывания признаков культурного, лингвистического и социального разнообразия (процесс энтропии) не всегда проходила без сопротивления. Обращаясь к прошлому, мы видим примеры ожесточённой борьбы за сохранение особенностей социально-культурной принадлежности (войны, восстания, бунты, но также и переселение в Америку, в колонии…). Подобная общественная реакция обычно соответствует далеко зашедшим процессам разрушения идентичностей. Как если бы культуры – антрополог Луи Дюмон употребляет термин «коллективные индивидуальности» – проявляли особенно ярко всё своё своеобразие непосредственно перед уходом в небытие. В одной из предыдущих работ мы употребили по этому поводу сравнение с организмом, который при наступлении болезни активно вырабатывает антитела: в последнюю минуту «социальные антитела» изо всех сил мобилизуют отличительные признаки общности, пытаясь справиться с уравнительным действием «прогресса»[14].

Этот феномен, который иногда называют «протонационализмом» (как реакцию на уравнивание), начинается в тот период, когда, с приходом индустриальной эпохи[15], процесс искоренения региональных особенностей становится особенно агрессивным. Действительно, национальный подъём конца XVIII в. в Шотландии, Германии и в Италии совпадает с началом индустриальной эпохи и развитием потогонного фабричного производства в Манчестере. Ряд европейских государств становятся независимыми в период между 1850 и 1918 гг.

Вопреки ожиданиям тех, кто предвидел появление в конце XIX в. единообразного общества, всё заметнее становились многочисленные движения «национального», автономистского, индепендантистского и ирредентистского толка. В 1970-е гг. с подъёмом подобных движений связывались большие надежды[16]. Но они не привели к конкретным результатам, и о них стали мало-помалу забывать. Но вот в конце XX в., после долгого затишья, просыпаются чувства идентичности, и «во имя защиты культурного своеобразия и права индивидов жить по-своему в родной среде энергично выступают силы, выражающие коллективные идентичности и противостоящие продвижению мондиализации и космополитизма»[17].

Одним из интересных выводов этого периода может быть кажущийся парадокс: продвигается мондиализация и растёт связанная с ней взаимозависимость народов, и при этом множатся «дифференции», энергично провозглашаются различия. Действительно, национальная идентичность отнюдь не есть выражение имманентного коллективного «я», затаённого в недрах группы (как считает культурология); она – производное взаимодействия со всем окружающим миром, и благодаря этому взаимодействию человечество превращается в «мировую деревню»[18].

Продолжая наше наблюдение за идентичностями (или коллективными личностями) в процессе становления, с присущим им обострённым чувством национализма, обратимся теперь к новым европейским обществам, возникшим в рамках государств, которые иногда называют «государствами прерывистого действия»[19]. В качестве примера возьмём особенно близкий нам регион Центральной и Восточной Европы.

Центральная Европа и её глубокие раны

Продолжая дело национального освобождения, до этого начатое в Испании, Греции, Пруссии и подготовленное немецкими философами-идеалистами и итогами наполеоновских войн, революции 1830, 1848 и 1918 гг. проложили путь к свободе ряду европейских народов.

В тридцатые годы, после потрясений Первой мировой войны, последовал резкий подъём националистических тенденций в разных странах (в частности, немецкого национализма), открывший дорогу Второй мировой войне. Советский режим, установленный по её итогам на значительной части нашего континента, вызвал разные формы сопротивления.

Когда в 1991 г. советский строй распался, реакцией на «свинцовые годы» обезличивающей политики стал повсеместный подъём проявлений национализма. Политический контекст бывшей «Восточной Европы» можно условно описать как противостояние двух традиций коллективной памяти: одной, сублимированной, но живой, связанной со многовековой историей, и другой, отмеченной свежим клеймом недавнего периода коммунизма. Оживая, старые противоречия сегодня приобретают особую остроту, поскольку чувства поражения и отчуждения, типичные для жителей этих территорий, создают почву для напряжённого переживания чувства идентичности (Косово, Сербия и т. д.). Национализмы меньшинств и особенно государственный национализм (в Греции, в России, в Сербии, в Турции) опять выходят на передний план и влекут за собой шлейф напряжённости и тягостных последствий[20].

В Румынии два миллиона мадьяр вынуждены переносить условия жизни, навязанные им государством, моделью которого является французская якобинская система. Со своей стороны румынский национализм с удовольствием обличает венгерское меньшинство, в котором он видит некую пятую колонну на службе венгерского государства, якобы вынашивающего планы по организации восстания и реванша. Отношения периодически накаляются под воздействием провокаций со стороны румынского ультранационалистического формирования Noua Drapta или венгерской националистической организации Jobbik.

В 1993 г. именно Словакия, национализм которой долгое время подавлялся, способствовала распаду государства, созданного политическими деятелями Бенешем и Масариком между двумя мировыми войнами. Дальше мы увидим, как сегодня некоторые словацкие националисты не гнушаются подчёркивать преемственность, связывающую их с клерикально-фашистским государством священника Йозефа Тисо. Можно привести и много других примеров зон потенциальных конфликтов в этом регионе.

При этом должны ли мы считать, как часто дают понять, что в Восточной Европе проявления идентичности всегда связаны с болезненными обострениями ненависти между этническими группами?[21] Действительно, в восточной и западной частях континента есть существенная разница в том, как переживаются вопросы принадлежности меньшинств. На Западе борьба «за дело» басков или корсиканцев, несмотря на всю остроту проблемы, привлекает внимание лишь небольшой, непосредственно затронутой части населения. Напротив, когда в Венгрии речь идёт о Трансильвании, или в Греции о Кипре, почти всё население чувствует свою сопричастность. Заметим, что в западной части континента конфликты по поводу идентичности больше не являются выражением этнических конфликтов. Но, например, в Москве, где под влиянием нагнетания великорусского шовинизма[22] провоцируются антикавказские чувства, направленные против «чёрных» (кавказцев), или антилатышские настроения, или в Афинах, где с презрением смотрят на албанцев и турок, можно говорить о том, что этнический «другой» олицетворяет фигуру наследственного врага. Мы ещё вернёмся к этому вопросу.

В наши дни напряжённость порой достигает максимума и приводит к серьёзной деградации ситуации.

Распад бывшей Югославии стал одной из самых зловещих иллюстраций националистических всплесков, порождённых столкновением цивилизаций в духе Сэмюэла Хантингтона (1927–2008). Расчленение Югославской федерации и последовавшие за ним «гражданские» войны начались в тот момент, когда хорваты и словенцы, чьи требования большей автономии (сформулированные ещё в 1919 г.) постоянно оставались без ответа, воспользовались ситуацией конца коммунистической системы и вплотную приступили к одностороннему выходу из федерации. Для практически моноэтничной Словении всё обошлось без больших потрясений. Но Хорватия, где проживает много этносов, оказалась в состоянии открытой войны с Сербией. Ненависть между двумя этнически близкими нациями явила миру ужасное подтверждение «синдрома малого отличия», описанного Леоном Поляковым.

В 1998 г. вялотекущая гражданская война в Косово, которая началась между АОК[23] и сербскими силами по вопросу о будущем статусе провинции, привела в действие механизм, об опасных военных последствиях которого предупреждали все компетентные наблюдатели. В 1999 г. вмешательство военно-воздушных сил НАТО превратило по существу локальную проблему в региональную катастрофу огромного масштаба[24]. Не только между косовскими албанцами и сербами, но и между другими народами региона война оставила злые семена будущих раздоров, которые глубоко изменили идентичности затронутых общностей.

В эпоху падения влияния мессианских идей коммунизма и упадка идеологии третьего мира мы видим, как опять набирают силу всевозможные религии, в частности православие и ислам.

Православие, религия и нация

Когда в начале 1990-х гг. разразился кризис в Македонии, западные обыватели с удивлением узнали о том, что в Греции национализм и религия идут, если можно так сказать, «ноздря в ноздрю». В связи с войной в Косово весной 1999 г. тот же феномен был обнаружен в Сербии и, безусловно, в России. Православные нации (они включают в себя 250 миллионов верующих) демонстрируют большую солидарность друг с другом. Как понять эту особенность, которая нам на Западе кажется такой необычной?

Напомним для начала, что православные балканские народы в XIX и XX вв. освободились от мусульманского ига. Православие было инструментом этого освобождения, которое приобрело форму настоящей реконкисты. Тогда как, по общему мнению, в повседневной жизни обрядовая сторона религии соблюдается довольно мало, тем не менее сохраняется живая связь между религиозным чувством и национальной принадлежностью, и православие является основообразующим культурным элементом идентичности.

Эти идентичности, «независящие от памяти», воспринимаются как часть религиозного сакрального наследия, неизменного и существовавшего испокон веков (ne varietur), и которое, непременно в неизменном виде, должно быть передано новым поколениям. Так в Греции православная церковь, которая является настоящим государственным институтом, служит рупором национальных чувств, выражающих обеспокоенность по поводу европейской интеграции, наплыва беженцев… В России церковь также считает себя настоящим руководителем национального сознания (а может быть, даже всех православных христиан, проживающих на территории СНГ) и хранителем наследственных ценностей идентичности нации и её территории[25].

Сакрализация национально-православной идентичности (национальная душа) присутствует также в Сербии, где церковь, хранительница идентичности страны, позиционирует себя как опора «исторической территории нации».

Не будем забывать, что у народов, о которых идёт речь, не было такого феномена, как лаицизм, или светское государство французского типа, и сам принцип разделения церкви и государства здесь никогда не практиковался. Как и в странах ислама, национальный и религиозный фактор образуют здесь одно целое, создавая систему ментальности, в которой, по удачному выражению геополитика Франсуа Тю-аля, «религия освещает нацию, а нация защищает религию».

К сожалению, оборотной стороной медали является слабое развитие демократии. Как недавно писала белорусская писательница Светлана Алексеевич, лауреат нобелевской премии по литературе: «Русская православная церковь превратилась в орган власти и контроля, она воспитывает рабов»[26].

Глобализация исламского радикализма

Размах, с которым распространяется мусульманский интегризм, свидетельствует не столько о всплеске духовности, сколько о развитии идентитарных настроений (имитация национализма) в обществах, самоидентификация которых основана на религиозной принадлежности[27]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Особняком стоят, например, курды: хотя в четырёх государствах они являются меньшинством (Турция, Ирак, Сирия, Иран), они скорее представляют собой «нацию без государства», чем меньшинство.

2

Социолог Эдгар Морен, так же как де Голь, указывает на «французский вариант» развития нации, когда она, напротив, формируется под воздействием государства.

3

Ренан писал о смешении этнографии и нации, об «этнонации», считая её заблуждением.

4

«Именно образование должно придать душам национальную форму и, таким образом, направлять их взгляды и вкусы, чтобы они стали патриотами по естественной наклонности, следуя страсти и потребности» [Rousseau. Œuvres complčtes. Paris, Le Seuil, 1971. T. III. Р. 529].

5

Интересно, что «изобретение наций» часто было делом выдающихся мыслителей-провидцев, живших за пределами своей родины. Греческая пресса была создана в Вене, а в Одессе действовало тайное общество (Philike Hetaria), которое организовало антиосманское восстание 1814 г., в Греции развилась идея болгарской независимости, в Санкт-Петербурге оформилось латышское национальное сознание, а в Кёнигсберге – идеи литовской независимости и т. д.

6

Например, Elias (Norbert). La dynamique de l’Occident. Paris, Edition Agora pocket, 2007.

7

В этой политике особенно преуспели некоторые правители, в частности в Великобритании и во Франции: на основе противопоставления различных групп они создали «единый народ». Другие, например Габсбурги, преуспели меньше, допустив в 1918 г. создание нескольких государств-преемников, каждое из которых предприняло волюнтаристскую политику в целях Nation Building.

8

См. об этом: Certeau (Michel de), Julia (Dominique), Revel (Jacques). Une politique de la langue. Paris, Gallimard, 1975.

9

Некоторые языки окончательно исчезают, как, например, далматинский.

10

Plasseraud (Yves). Une et indivisible? Quimper, Nature et Bretagne, 1980.

11

Об этом см.: Lebesque (Morvan). Comment peut-on être breton? Essai sur la démocratie française. Paris, Le Seuil, 1970.

12

Rothkopf (David). Superclass. The Global Power Elite and the World they are making. Londres, Farrrar & Giroux Paperbacks, 2009. В русском переводе Суперкласс. Те, кто правит миром. АСТ, 2010.

13

По-английски Deregulation.

14

Plasseraud (Yves). Une et indivisible? P. 95.

15

Tamŕs (G. M.). Les idoles de la tribu, l’essence morale du sentiment national. Alcantčre, 1991. P. 49.

16

См., например, Maugué (Pierre). Contre l’État-nation. Paris, Denoël, 1979.

17

Castells (Manuel). Le pouvoir de l’identité. Paris, Fayard, 1999. P. 12.

18

Cahen (Michel). La nationalisation du monde. Europe, Afrique, l’identité dans la démocratie. L’Harmattan, 1999.

19

Zavadzki (Paul). «Le nationalisme contre la citoyenneté», in L’année sociologique, 1996. Vol. 46. No. 1. P. 175.

20

Garton-Ash (Timothy). La chaudière. Europe centrale 1980–1990. Paris, Gallimard, 1990. P. 317.

21

Джон Пламенац видит в «восточном» национализме особый опасный феномен. См. Plamenatz (John). «Two types of Nationalism», in Kamenka (E., Ed.) Nationalism, the Nature and Evolution of an Idea, Londres, 1973.

22

Аннексия Крыма в 2014 г. показательна в этом отношении.

23

Армия освобождения Косова.

24

Переселение миллиона беженцев и тысячи погибших в результате бомбардировок или ставших жертвами массовых казней, проводившихся сербскими вооружёнными формированиями.

25

Франсуа Тюаль напоминает, что в 1992 г., в связи с региональными выступлениями, московский патриархат однозначно заявил о том, что он не признает новое расчленение национальной территории.

26

Le Monde, 7.11.2015.

27

Об этом см.: Barber (Benjamin). Jihad vs. McWorld. Ballantine Books, New York, 1996; Karam (Patrick). Allah après Lénine. Diderot, 1996.