Мария в поисках кита

Еще одно из оправданий катушкинского малодушия выглядит так: «Не будем волновать понапрасну нашего гения. Ему еще не одну нетленку писать…» Проговаривается данный текст без всякой иронии, и тут уж я сама готова удавить Катушкина – за откровенное пресмыкательство. За низкопоклонство передвздорной бабенкой, исчадием ада, квинтэссенцией мелких человеческих пороков, потому что на крупные ВПЗР не способна. Так и есть: ВПЗР – демон карманного формата.

А Катушкин – ангел карманного формата.

Их знакомство уходит корнями в мел. Или в триас. Ни один, ни другая толком не могут вспомнить, как именно оно произошло. Вернее, у обоих разные трактовки случившегося тысячелетия назад.

ВЕРСИЯ КАТУШКИНА: периферийная дива ВПЗР была подобрана студентом Института культуры Катушкиным прямо на улице, в состоянии сильного алкогольного опьянения. ВПЗР дефилировала по тротуару босиком, хотя на дворе стоял октябрь, и при себе имела небольшую сумку с вещами и документами. На сумке красовалась самопальная трафаретная надпись «SEXY NAUGHTY BITCHY»[3] – Катушкин хорошо это запомнил. Точного перевода этой фразы он не знал, поскольку в институте изучал немецкий, а в курсе школьного английского таких слов быть не могло по определению. Возможно, знай чертов перевод, Катушкин поостерегся бы приводить ВПЗР домой, в крохотную однокомнатную квартиру с мамахен и котом по кличке Ашшурбанипал или просто Шурик.

Возможно, хотя, скорее всего, – нет. Катушкин – сердобольный. И он не оставил бы на улице беспомощную девушку – любую, а не только ВПЗР.

Примечание:Лучше бы Катушкину встретилась любая другая девушка! Или динозавр. Или археоптерикс. Тогда бы его жизнь сложилась по-иному. Не обязательно счастливее, но – по-иному…

Так или иначе, но ВПЗР тормознулась у Катушкина с мамахен и Шуриком почти на год. И уже через неделю после вселения начала устанавливать свои порядки. Мамахен (такая же сердобольная и безответная, как Катушкин) была выдворена на кухню, сама же ВПЗР угнездилась на фамильной кровати из красного дерева и прибрала к рукам фамильную же китайскую ширму с цаплями. Дислокация самого Катушкина изменений не претерпела: он как спал на раскладном кресле у двери, так там и остался.

К себе за ширму ВПЗР пускала лишь кота Шурика – просто потому, что не пустить его было невозможно: всеми правдами и неправдами животное просачивалось в вэпэзээровский угол, поскольку полюбило новую жиличку сразу и навсегда. Ни Катушкина, ни катушкинской мамахен для Шурика больше не существовало. Но нельзя сказать, что любовь эта была взаимной: ВПЗР терпела Шурика, не больше. А под конец – так и просто возненавидела за излишнюю прилипчивость. Тут-то бы Катушкину и призадуматься во второй раз, экстраполировать ситуацию на себя. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: любовь у ВПЗР никогда не бывает взаимной. Исключительно безответной, «а лучше бы ее и вовсе не было». Взаимная любовь, согласно теории ВПЗР, разжижает мозги и убаюкивает душу. В то время как душа должна страдать бессонницей и быть начеку, чтобы не прошляпить Великий Приход.

Великий Приход: он же – вдохновение, он же – божественное откровение, он же – внутреннее знание. И ни одно, пусть и самое качественное, соитие не сравнится с этим умопомрачительным внутренним знанием. А кто думает по-другому, есть пошлый обыватель. Лилипут. Человеческий перегной. Одним словом, «шайзе», как сказал бы склонный к немецким дефинициям Катушкин.

Очевидно, Великий Приход впервые настиг ВПЗР за ширмой у Катушкина. По его словам, Приход длился не меньше двух суток: все это время она что-то писала в замусоленной огромной тетради, без перерывов на сон и еду. Затем, когда время Прихода вышло, ВПЗР устроила общий сбор на кухне и зачитала присутствующим свой первый рассказ.

– Ну как? – спросила она у Катушкина и мамахен, когда последняя фраза была произнесена.

– Забористо, – только и смог вымолвить опешивший от дичайшего и довольно путаного потока сознания Катушкин. – Такое впечатление, что ты под кайфом писала. В натуре… Барбитуратов пережрала или кокса нанюхалась.

– Пшел вон отсюда! – парировала ВПЗР, никогда не терпевшая критики в адрес своих экзерсисов. – Быдлятина. Совок. Пигмей. Иди штудируй Сергея Михалкова, идиот!

– А ты что думаешь, мама? – Струхнувший Катушкин тут же попытался юркнуть под крыло мамахен. – Разве я не прав? Не прав?

Мамахен, эта святая женщина (и по совместительству – сотрудница университетской библиотеки), отнеслась к эпистолярию ВПЗР гораздо более благосклонно, чем сын.

– Местами похоже на Джойса, – задумчиво сказала она. – А местами – на Кортасара. Читали Кортасара, деточка?

– Слышала, что есть такой писатель.

– Вы его почитайте, почитайте. Получите истинное наслаждение.

– С Кортасаром понятно, наслаждение и все такое… Хотя наслаждение можно получить и в другом месте. А со мной-то что?

– Добавлю сюда еще Генри Миллера… И – уж вы не обижайтесь – Чарльза Буковски.

– Да плевать на Буковски. Это ведь мой текст. Мой, а не его.

– У вас есть талант. Определенно, – наконец-то вынесла свой вердикт припертая к стенке мамахен.

– Большой или так себе – перевод бумаги?

– Никто не может сказать это наверняка.

– Ну это же просто! – с полоборота завелась ВПЗР. – Талант либо большой, либо его нет вообще. Чего уж тут кота за яйца тянуть?

– Вы талантливы, – сдалась мамахен. – Дерзайте. А время все расставит на свои места.

– Может, послать это в какой-нибудь журнал? Вдруг опубликуют?

– Я бы не рискнула…

– А я рискну. Обо мне все заговорят, вот увидите. Год, максимум два – и вы еще сами гордиться будете знакомством со мной. Экскурсии водить… По местам боевой славы.

– Боюсь, что до этого светлого дня я не доживу. – Мамахен, в отличие от юной ВПЗР, смотрела на жизнь трезво.

Так оно и вышло впоследствии: для того чтобы стать хотя бы мало-мальски известной, ВПЗР понадобилась целая куча времени. Даже за вычетом провальных девяностых. Катушкинская мамахен, как и обещала, до бешеной популярности своей жилички не дожила, скончалась от инсульта за месяц до выхода ее первой книги. Но еще успела подарить ВПЗР компьютер – первый в ее жизни. Этот компьютер ВПЗР так и назвала – «мамахен» (совершенно неожиданный реверанс в сторону покойной, учитывая, что ВПЗР никогда не помнит добра. И на благодарность кому бы то ни было не способна в принципе).

Примечание:Все последующие компьютеры и ноутбуки ВПЗР тоже носили имя «мамахен». Как и все последующие коты Катушкина – имя Шурик.

История и ее проводник Катушкин умалчивают, в какие именно журналы было послано первое творение ВПЗР. И было ли послано вообще. Но и затеряться в толще времени ВПЗР ему не позволила: по прошествии двадцати лет после написания, изрядно переработанное и дополненное, оно выступило локомотивом сборника рассказов «Звонок ангелу».

Вряд ли имелся в виду Катушкин.

Что касается самого рассказа – он симпатичный. ВПЗР вымарала оттуда всю джойсовщину, миллеровщину и буковщину. А Кортасара сменила на Борхеса.

Хотя у меня большие сомнения, читала ли ВПЗР Борхеса. За пять лет моего Великого (хи-хи-хи) Служения (хи-хи-хи) Таланту (у-упс!) я ни разу не видела ВПЗР с печатным изданием серьезнее журнала «Всемирный следопыт». Она принципиально не следит за книжными новинками (вдруг некий, только что вздувшийся литературный прыщ окажется более талантливым стилистом, чем она? То-то будет катастрофа!). Конечно, ВПЗР не такая дура, чтобы отрицать общепризнанные, уже почившие в бозе авторитеты: она даже публично признавалась в любви к Льюису Кэрроллу и заявляла, что ее настольной книгой является сборник пьес Теннесси Уильямса (враки, враки, враки! Настольной книгой ВПЗР является ПиСиПи с закачанной туда безмозглой игрой «7 чудес света», где нужно тупо комбинировать кубики одинаковых цветов, – и будет всем счастье).

– Да, это безмозглая игра, что с того? – крысится ВПЗР, когда я застаю ее за столь малопочтенным для писателя занятием. – Я много и тяжело работаю. И имею право на релакс!

– А как же Теннесси Уильямс?

– Его я прочла сто лет назад. Как, впрочем, и всю мировую литературу. И она, спасибо ей, очень меня обогатила.

Очевидно, приобретение богатства было скоропалительным и случилось не только задолго до меня, но еще и до Катушкина.

ВЕРСИЯ ВПЗР: студент «кулька» Катушкин был подобран ВПЗР прямо на улице, в состоянии сильного алкогольного опьянения. И не просто подобран – отбит в драке. ВПЗР, случайно заметившая, что трое метелят одного, и тут же впавшая в свою обычную неконтролируемую ярость, вступилась за жертву. Живенько раскидав обидчиков и проводив их молодецким свистом (о, эти городские легенды!), она получила на руки жалкое существо с разбитой физиономией и изодранной в клочья футболкой. На футболке красовались остатки самопальной трафаретной надписи «SEXY NAUGHTY BITCHY»[4], что вызвало у ВПЗР приступ здорового смеха. Она, в отличие от бестолочи Катушкина, прекрасно знала английский и даже читала в подлиннике Уолта Уитмена, а Уитмен – это вам не Сергей Михалков.

Слегка протрезвевший Катушкин пригласил свою спасительницу домой, дабы познакомить ее с мамахен. Мамахен полюбила экстравагантную ВПЗР сразу и навсегда – поскольку та живо напомнила ей… Кого именно – ВПЗР напрочь позабыла, но, скажем, одного литературного персонажа. Девушку. Молодую женщину, цельную и яркую. Несгибаемую. Отважную. Способную на глубокие чувства (хи-хи-хи), сострадание (хи-хи-хи) и самоотречение (у-упс!). Такую встречаешь лишь однажды, чтобы полюбить навсегда (упс-упс-уууу-ппппссс!!!).

Примечание:Холли Голайтли – хотелось бы думать ВПЗР. Холли Голайтли, ибсеновская Нора или, на худой конец, Скарлетт. Хотя я думаю, что мамахен имела в виду кого-то из кафкианских персонажей. И насчет английского и Уитмена в подлиннике – тоже сплошной блеф. ВПЗР никогда не утруждала себя изучением иностранных языков. Она вообще никогда не делает того, что требует хоть малейшего напряжения сил. К литературным бдениям это, конечно, не относится. «Сочинительство – любовь моей жизни», – сказала как-то ВПЗР в одном из своих интервью. И это, пожалуй, единственный случай, когда она не слукавила.

Там, где у ВПЗР стоит «сочинительство», бедолага Катушкин (хоть он в этом ни за какие коврижки не признается) может смело ставить «Хонки-Тонк».

«Хонки-Тонк – любовь моей жизни», – именно так.

Хонки-Тонк – и есть ВПЗР в интерпретации Катушкина. Иногда он зовет ее просто Хонки, сути дела это не меняет. Не будь ВПЗР таким конченым ленивцем и любительницей трактовать всякое незнакомое слово, как ей заблагорассудится, она давно бы выудила из недр словарей истинное значение Хонки (а заодно – и Тонк).

Вместо нее это сделала я.

Итак:honky-tonk – дешевый бар, дансинг или ночной клуб, чрезвычайно сомнительное заведение. Главным атрибутом в нем является разбитое вдрызг и расстроенное до неприличия пианино (тоже «honky-tonk», кто бы сомневался!). И звук у этого инструмента соответствующий. Но сбацать блюзок все же можно. И посвинговать в полутьме…

Да-а…

Нужно быть полным идиотом, чтобы сунуться в подобную клоаку (я бы точно не рискнула). Но я – это я, а Катушкин – это Катушкин. Может быть, именно это его и привлекает – посвинговать в полутьме. Решиться на авантюру – вдруг что обломится?

Ничего.

Ничего ему не обломится – даже я понимаю положение вещей. Хотя мои пять лет с ВПЗР – ничто по сравнению с двадцатилетним сроком, который уже намотал Катушкин (хи-хи-хи, вот тебе и каламбур!). Да и двадцать не предел. Судя по всему – ему светит пожизненное.

– И почему бы тебе не выйти за меня замуж? – иногда спрашивает Катушкин. Не часто. Как правило, после грандиозного покерного выигрыша ВПЗР, инспирированного им же самим.

В ответ на это робкое предложение ВПЗР разражается оскорбительным для всех присутствующих смехом:

– Ты в своем уме? Предлагаешь мне стать Катушкиной? Писательница Катушкина – не глупость ли? Вселенская глупость! Разве можно добиться славы с фамилией Катушкина?

На носителя не слишком удачной (с точки зрения вечности) фамилии в такие минуты жалко смотреть. И я вступаюсь за несчастного:

– Совершенно необязательно брать фамилию мужа…

«Муж Катушкин» – еще один повод для иронии.

– Посмотри на себя, Катушкин! – хохочет ВПЗР. – Ну какой ты муж?

– Можно подумать, твои предыдущие были совершенством…

Ни одного из двух бывших супругов ВПЗР я и в глаза не видела, даже фотографий с ними не сохранилось. Да и фоток самой ВПЗР – раз-два и обчелся. Разве что – малоинформативные и искажающие действительность снимки на паспорт и расплывчатые детские. В них нет ничего от нынешнейсуки, оборотня, римской волчицы ВПЗР: наивное дитя, каких миллионы.

Примечание:Иногда мне кажется, что ВПЗР стирает задокументированную память о себе намеренно. Чтобы после нее осталось как можно больше трактовок и разночтений. Чтобы у каждого, кто с ней соприкоснулся, возникло собственное представление. Sexy-представление. Подретушированное, зафотошопленное, лишенное изъянов в виде старости, болезней и смерти. Похожее на ее тексты, в которых ей не больше тридцати и она всегда безрассудна, излишне откровенна, подвержена неуемным страстям; в которых она не боится быть смешной и просто дурой, чтобы в последней главе стать умной и обрести то самое Внутреннее Знание. Обо всем и обо всех. Слиться со своими текстами, стать неотделимой от них – вот чего жаждет ВПЗР больше всего на свете. За исключением славы, разумеется.

Примечание к примечанию:Она все-таки сволочь. И манипулянтка. Бедный Катушкин!..

Своему первому мужу ВПЗР обязана фамилией, гораздо более презентабельной, чем катушкинская. Под этой фамилией (больше похожей на тщательно продуманный псевдоним) она и вплыла в литературу. Иногда, в минуты подметных откровений за бутылкой водки (так не похожих на ее книжные откровения), ВПЗР заявляет, что вышла замуж исключительно за фамилию. А сам мужчинка был так себе, слова доброго не скажешь: нытик и рефлексирующий тип, склонный к сезонным депрессиям. Ничтожество, полный отстой, самый настоящий вырожденец. Засохшая и бессмысленная ветвь некогда могучего генеалогического древа (тут ВПЗР начинает путаться в показаниях: то ли Витте, то ли Струве, то ли Нессельроде). Жить с ним было одно мучение, которое, впрочем, быстро закончилось: брак не продлился и года. Второй вэпэзээровский муженек оказался не лучше первого: никаких рефлексий, зато тупое самомнение и грошовые сентенции о роли женщины в семье. Всегда подчиненной. Эти сентенции ВПЗР выслушивала года два.

– Что же так долго? – спрашиваю я, прекрасно зная, что подчиняться кому бы то ни было ВПЗР не способна в принципе.

– А трахался хорошо, – не моргнув глазом, отвечает ВПЗР. – Остальное меня не волновало.

– Тогда почему расстались?

– Трахался хорошо он не только со мной. А неверность я ненавижу.

Примечание:Снова враки. Неверность, как и верность, ВПЗР до лампочки. Ее не могут смутить ни предательство, ни низость, ни откровенная подлость. Точно так же она никогда не оценит благородства и жертвенности (привет тебе, Катушкин!). Для нее это лишь поворот сюжета, не больше. Или его кульминация с последующим эпилогом, где все расставляется на места. И каждый получает совсем не то, что заслуживает. По мнению ВПЗР, это и есть жизнь в ее первозданном, очищенном от излишка сахара и кондитерских присыпок, виде.

Лишь старина Катушкин пребывает в уверенности, что кульминация его отношений с ВПЗР еще не наступила. И что рано или поздно та все же прибьется к его берегу. И все проблемы этого гипотетического дрейфа он обсуждает со мной – своей наперсницей. Дуэньей. Набором сигнальных флажков. Передаточным звеном между ним и ВПЗР.

– Стареть в одиночестве грустно. Очень грустно, Ти. Впрочем, ты еще слишком молодая. Ты не можешь этого понять…

– Почему не могу? Могу. Это ведь не так сложно – понять.

– Должно быть, я неправильно выразился. Не понять – почувствовать.

– Может, и так, не знаю. Хотя в вашем возрасте говорить о старости рановато. Это же не восемьдесят. И даже еще не пятьдесят.

Катушкину совсем недавно исполнилось сорок пять. Как и в предыдущие четыре года, мы отметили это грандиозное событие втроем, в ресторанчике «Сакартвело» на Васильевском. Чудеснейшая грузинская кухня, вполне сносное грузинское акапельное многоголосие в записи, грузинское вино (для меня и Катушкина) и много интернациональной водки (для ВПЗР, потому что ничего, кроме водки, она не пьет). Катушкин произнес тост «за счастливое воссоединение с любимыми людьми», я – «за то, чтобы у сидящих за столом исполнились все самые сокровенные мечты» (благодарный взгляд Катушкина и скептический – ВПЗР). Сама же ВПЗР ограничилась одиозным «желаю тебе увильнуть от простатита».

– …Пятьдесят – не такая уж далекая перспектива. А я смотрю на перспективу, Ти.

Как раз в перспективе они и не сойдутся. Никогда. ВПЗР отвергает старость как таковую. Старость – единственная вещь, которая ей неинтересна с точки зрения «писать об этом». Следовательно, неинтересна вообще. Как явление, как состояние – внешнее, но в большей степени – внутреннее. Если исходить из реликтового, никем и ничем не опровергнутого тезиса ВПЗР о том, что литература должна быть секси, секси и еще раз секси, старости в ней не место.

Примечание:«Sexy» в понятии ВПЗР вовсе не означает историю любви или историю страсти, выведенную под уздцы на страницы книги. Вернее, означает не только это. «Sexy» в понятии ВПЗР – самое неприкрытое, откровенное соблазнение. Она пытается соблазнить читателя, понравиться ему, влюбить в себя со всеми вытекающими. Не думаю, что она делает это так уж осознанно, просчитывает все схемы и варианты с холодным носом и гонорарными счетчиками в глазах. Скорее, это бессознательный процесс: так же бессознательно мужчины и женщины флиртуют друг с другом. Все – или почти все. Вот и ВПЗР флиртует, пытается затащить всех и вся в свои книги, как затаскивают в постель. Уж не шлюха ли она? Если и шлюха, то интеллектуальная! У-упс!.. «Это – единственная разновидность секса, на которую стоит тратить время и силы. В моем случае, конечно», – не раз говорила ВПЗР.

Примечание к примечанию:Подозреваю, ее случай – клинический. Даже если учесть, что в реальной жизни ВПЗР недолюбливает стариков (детей, впрочем, она тоже не жалует. Любая кошка в состоянии умилить ее, и птица – в состоянии, а ребенок – никогда). В конце концов, нелюбовь к определенным категориям граждан – ее частное дело. Но, может быть, именно из-за того, что ВПЗР поставила исключительно на «sexy», ей и не вырваться из рамок беллетристики? Ведь настоящая литература (как и жизнь) – намного глубже, чем химия страсти. В ней гораздо большее количество химий, устойчивых и неустойчивых соединений и всяких прочих осадков. И сама страсть (которую без устали препарирует ВПЗР) не вызывает сострадания. Интерес – да. Но не сострадание. А что есть литература, как не сострадание? Очищение через сострадание…

Конечно, это мое личное пафосное мнение, которое даже не озвучивается. Попробовала бы я его озвучить, как же! Тотчас бы слилась в унитаз, как лекции в Принстоне. С ярлыком «глупая овца», пришлепнутым ко лбу. «Глупая овца» – еще одна разновидность «ленивой овцы». А еще есть «овца с апломбом», «зарвавшаяся овца», «вероломная овца», «претенциозная овца» и «овце этого не понять». Таких овец наберется на целую отару, и все они – я.

Так почему я все еще с ней? Девушка 25 лет от роду, очень и очень неглупая (по утверждению многих), красивая (по утверждению почти всех), амбициозная, не лишенная бизнес-способностей и твердая, как кремень (по утверждению всех без исключения). Средоточие добродетелей, кладезь мудрых мыслей, и вообще – стильная штучка, а никакая не овца!!!

Почему я не плюнула на нее и не удавила, как советовал добрейший и нежнейший Катушкин? Почему я все еще околачиваюсь в сомнительном дешевом пабе honky-tonk, жру дешевое пойло honky-tonk, морщусь от звуков разбитого пианино honky-tonk – и все же не ухожу?! Каждую минуту рискую получить бутылкой по башке или нарваться на оскорбление – и все же не ухожу?!!

Опомнись, Ти! Давно пора сделать ноги!..

Но я не ухожу – разве это не подтверждение статуса «глупой овцы»?

Объяснение, которое лежит на поверхности и которое совсем не понравилось бы ВПЗР:

я работаю с ней из-за денег. Она платит мне даже больше, чем платят другим агентам: двадцать процентов вместо стандартных десяти-пятнадцати. Она выделила мне комнату в своей огромной, запущенной квартире – и это намного дешевле и удобнее, чем снимать жилье где-то у черта на рогах. График «свободного художника» меня тоже устраивает: представить себя офисным работником или каким-нибудь другим работником с 9 до 6 я просто не в состоянии – это было бы смерти подобно! За пять лет я скопила приличную сумму, и она поможет мне продержаться на плаву, когда ВПЗР даст мне под зад мешалкой. Или я дам ВПЗР под зад мешалкой, такой вариант тоже существует. Поскольку ВПЗР – почти что сумасшедшая и конченая социопатка, не способная поддерживать деловые/светские/и просто отношения, за нее это делаю я. За пять лет я успела обрасти связями, и они помогут мне продержаться на плаву, когда… (см. выше). Так что можно считать: ВПЗР – это мой банковский вклад с немаленькими процентами. Так что – ура и да здравствует!!!

Объяснение, которое лежит чуть глубже и которое понравилось бы ВПЗР не в пример больше:

я работаю с ней из-за нее самой. Она забавная. Никогда не знаешь, что она выкинет в следующий момент. Она – как ребенок, хотя ей уже сорок четыре. Капризный ребенок, несносный ребенок, невыносимый – но разве детям не прощается все? Она похожа на всех людей сразу и в самых разных их проявлениях: от так и не пойманного серийного убийцы до оплакиваемой всеми Матери Терезы. Она – как книжка. Но не из тех фолиантов и раритетов, которые реставрирует Катушкин. Это – малоформатное издание, карманное. Брошюра, да. Из серии: «Все о джазе за 40 минут» или «Все о блюзе за 40 минут» (Джоан Арматрейдинг там даже не упоминается). А есть еще – «Все о рептилиях» и «Все о Троянской войне». И много чего другого. Когда у тебя под рукой ВПЗР – не стоит тратить жизнь на глубинное изучение всевозможных психологических типов и моделей поведения – все они перед тобой. Другое дело, что психология часто подменяется психопатологией… Но это-то и интересно! Так что – ура и да здравствует!!!.

Объяснение, которое лежит совсем глубоко, и не дай бог ВПЗР когда-нибудь пронюхать о нем:

я работаю с ней из-за веры в ее талант. В то, что она еще не написала свою лучшую книгу, способную… нет, не удивить мир. Удивить мир как раз не так сложно. Способную изменить что-то в любом человеке, который ее прочтет. Пусть это будут небольшие изменения, не важно. Важно, что, прочитав ее, ты уже не сделаешь каких-то вещей, а другие – наоборот – сделаешь. В ней будет чуть меньше страстей и чуть больше любви. Во всех ее проявлениях. Любви как отношения к жизни. Любовь – вот чего не хватает ВПЗР. Идущей не к ней, а от нее. Оттого-то она до сих пор и блуждает в потемках. И некому взять ее за руку и вывести на свет. Впрочем, взять себя за руку и вывести на свет может лишь она сама. А я просто буду рядом.

На сегодня все.

Спокойной ночи и удачи!»

«10 января.

О, Талего, гребаный остров!..

Мы все ближе к тебе, хотя я до последней минуты надеялась на обратное. Даже в Мадриде, даже в Аликанте… Я надеялась, что ВПЗР вступит в голову резко изменить маршрут и отправиться по побережью в Португалию. Или просто покататься по Испании, побывать в тех местах, где мы еще не были. Изменить маршрут, причем в самый последний момент, – такое уже случалось, и не раз. Однажды ВПЗР вместо запланированной Андалусии ломанулась в Сан-Себастьян: ей, видите ли, понравилось, как звучит название города. Как будто колокольчики звенят, и звон этот – хрустальный. Якобы у ВПЗР в далеком и почти неправдоподобном детстве был один такой колокольчик, елочная игрушка ручной работы. И ВПЗР жутко его любила, прямо-таки до беспамятства. Судьба колокольчика оказалась печальной, как и судьба всего остального, что имело неосторожность полюбить ВПЗР: он разбился. Но, возможно, реинкарнировался в город на берегу Бискайского залива – так утверждала ВПЗР, и спорить с ней было бесполезно. Собственно, мы туда и направились, – чтобы посмотреть на эту чертову реинкарнацию. Не знаю уж, увидела ли там ВПЗР, что хотела… Во всяком случае, сюжета для книги из этой нашей поездки выдоить не удалось.

Талего – совсем другое дело. Еще летом, после первого его посещения, у ВПЗР забрезжила идея нового романа. Но одной идеи мало, ей еще и атмосферу подавай! Максимально приближенную к островной. Здесь, и только здесь она сможет начать свой труд. «Это будет нечто удивительное», – утверждает ВПЗР, нечто из серии «secret loneliness»[5] или даже «solitude»[6].