День Дьявола

Я, дурень, сунул голову свою прямо в ловушку. И получил по глупой голове чем-то твердым – скорее всего, вот этой кочергой. Она валялась у камина и была покрыта кровью. Моей кровью.

Меня треснули по башке, и поделом – не будь такой раззявой. Размечтался, понимаешь ли. Супермен нашелся. Вообще, фантазия у меня развита не в меру. Сколько времени я был в отключке – минут десять? И за это время такая чертовщина мне привиделась. Каземат какой-то, Испания времен Инквизиции. Славная парочка – какой-то повернутый сектант (иллюминат, кажется?) и маг с неприличным названием де Балмаседа. Один в нестираном белом балахоне, другой – в нестираном коричневом, со звездами.

Расскажешь кому – засмеют.

Хотя самому мне было не до смеха. Вляпался я здорово, по самые уши. Вова и Леха завершали приготовления к съемке своего хард-порно. Они уже скинули потные майки и остались в цветастых трусах до колена. Когда я увидел их обнаженные торсы, мне захотелось засмеяться и заплакать одновременно.

Это ж надо! Ну почему я так по-идиотски подставился? Сидел сейчас, прикованный к камину, и ничего не мог сделать. Ведь если бы я вступил в обычную, честную драку с этими двумя бугаями, я бы навешал им обоим по ушам так, что они вспоминали бы об этом всю жизнь. И это были бы не самые приятные воспоминания для них.

Я – не ходячая груда мяса, нет у меня гипертрофированных мышц, накачанных анаболиками. Я не умею драться ногами, как Брюс Ли, и выражение лица у меня не такое убийственно-хладнокровное, как у Стивена Сигала. Но все мои годы, начиная с армии, я занимался в основном физической работой. Я – жилистый, подвижный. Я отжимаюсь сто двадцать раз и подтягиваюсь тридцать пять. Я могу сделать сальто назад и сесть в шпагат – хоть в продольный, хоть в поперечный. Работа у меня такая. Я – жонглер и немножко акробат. Кулаки у меня здоровые и увесистые, могу вас уверить. Русские кулаки. И реакция превосходная – это сказал мне один боксер-перворазрядник, которому я поставил два фингала за пять минут.

Короче говоря, внешне я – самый обычный молодой человек. При росте в сто восемьдесят пять я вешу семьдесят пять килограммов. Не слишком много. Но все эти килограммы – чистые мышцы. По сравнению со средним испанцем я долговязый и худой. По сравнению с Вовой и Лехой я был низеньким и безнадежно тощим, потому что в каждом из них было не меньше ста двадцати килов – навскидку. И росту больше ста девяноста. Они были здоровыми быками, вполне созревшими, чтобы отправлять их на бойню.

Для корриды, они, конечно, подходили плохо. Потому что черные быки миурской породы, которых выгоняют на арену, состоят, кажется, из одних мышц. Они хорошо тренированы, эти мощные испанские быки. Мои же, пардон, соотечественники, больше походили на свиней. Они были розовыми по причине некоторой обгорелости на солнце. Они были гладкими и блестящими. Они были огромными. И еле двигались. Жира тут было явно больше, чем мышц. Если мышцы вообще были.

Не знаю, кому они собирались продавать свое самопальное порно. Я бы такое кино не купил, меня стошнило бы на втором кадре. Не от девушки, конечно, а от Вовы с Лехой.

Девушка была красивая. Я, в принципе, и так хорошо представлял, как она выглядит. Ее обтягивающее платьице, в котором она сидела там, в Барселоне, ничего не скрывало. Но теперь, когда на ней не было этого платья, она была просто ослепительна. У меня даже голова закружилась от такого зрелища.

Плохо она на меня действовала. Плохо. Я видел много голых девчонок в своей жизни. Со сколькими я спал? Не знаю, сосчитать не могу – память у меня плохая. И многие из них были, наверное, красивее этой испанки. Но для это не имело особого значения, потому что она сводила меня с ума. Я был определенно болен. Мне даже пришлось закрыть глаза, чтобы перевести дыхание и не кончить прямо сейчас, в таком неудобном положении.

На ней не было почти ничего, только узкие трусики из черной блестящей кожи. Причем сидела она, расставив ноги, и на трусиках ее был вырез в самом интересном месте.

Конечно, это они надели на нее такую порнографическую одежонку. Скоты. Потому что она ничего такого сама одевать бы не стала. Я думаю, что ей очень не нравилось то, что сейчас происходило. Я думаю даже, что она пыталась сопротивляться этим двум бугаям, потому что была привязана веревками – отдельно каждая рука и нога. Она была распята в сидячем положении, а во рту ее был кляп.

Предупреждал же я ее, с кем она имеет дело. Но она предпочла пойти с этими уродами. А ведь могло получиться все иначе: она должна была встать, пока эти двое орошают писсуары, и быстро пойти вместе со мной к моему мотороллеру. И через пять минут мы бы летели вперед, к нашей любви и свободе. А потом мы сидели бы в лучшем ресторане и пили изысканное вино. Она сама заказала бы это вино, потому что я в испанских винах не разбираюсь. Я дарил бы ей самые красивые цветы на свете, целовал бы ей руки. А потом бы у нас была ночь – самая счастливая в нашей жизни. Потому что я никогда бы не расстался с ней. Я убил бы любого, кто подошел бы к ней ближе, чем на десять шагов…

А теперь мы связаны, как бараны перед закланием. И пара жирных свиней собирается глумиться над нами.

Может быть, это и в самом деле – ловушка дьявола? Потому что так быть не должно.

Я снова открыл глаза. И пожалел об этом. Потому что один из них, по имени Вова, смотрел прямо на меня.

– Гляди-ка ты, оклемался! – сказал он. – Я уж думал он того, концы отдал. Ты его хорошо кочергой приложил, Лех.

– Ага! – Леха тоже повернулся ко мне. – Нет, ты прикинь, в натуре, фраер какой! Пилил за нами на инвалидке своей с самой Барселоны, думал, что не заметим. А потом вокруг дома начал шмонаться, за ручки дергать. По лестнице полез. Они что, все идиоты такие, эти испашки? Сразу видно, никогда в нормальной стране не жили, не привыкли бояться. Козел… Вот что с ним теперь делать?

– Шлепнуть его, – сказал Вова. – Он же это, типа жонглер – по улице шляется, шарики свои кидает. Человек никому не нужный. Никто его искать не будет. А если мы его отпустим, он нам такого шухера тут наведет… Он вообще не из этой пьесы, лишний он.

– Сейчас прямо?

– Сдурел, что ли?! – рявкнул Вова. – Твое дело сечас чего? Кино снимать! Девчонка, вон, совсем раскисла! Стегнешь ее пару раз кнутом, мигом резвой станет! Оттрахаем, снимем все, как надо! А с этим циркачом потом разбираться будем – без свидетелей.

– В другую комнату его, может?

– Пусть сидит, смотрит. Потом на том свете будет чего вспомнить.

Я сидел и тупо молчал. Не приходило мне в голову ничего подходящего, что мог бы я сказать в этой ситуации.

Бычары все еще возились. Может быть, супераппаратуру свою настраивали – простенькую видеокамеру под названием «Сонька»? Леха уже спустил трусы и стоял ко мне задницей – толстой, розовой, размера пятьдесят шестого. Девушка отчаянно дергалась на диване, пытаясь вырваться из веревок.

Леха щелкнул в воздухе кнутом. Дурным кожаным кнутом, купленным, вероятно, в магазине «Все для садомазохистов и онанистов». Вова пошел к видеокамере и заглянул в глазок.

– Пойдет, – сказал он. – Давай!

Мне стало совсем плохо. Я завозился, пытаясь хоть как-то ослабить руки в чертовых браслетках. Я забормотал что-то вполголоса.

Я бормотал что-то. Я произносил какие-то слова, звучащие вполне осмысленно. Самое удивительное, что я этих слов никогда не слышал. И, тем не менее, я тихо, но четко выговаривал слова на незнакомой мне латыни.

Это звучало как заклинание. Или как молитва.

И, когда я произнес последние слова: «…Deo Volente! Sanctus! Amen!» [46], в наручниках, сковывающих меня, что-то тихонько звякнуло.

Они разомкнулись, эти наручники, и упали на пол.

Я сидел, не в силах пошевелиться. Потому что я был невероятно испуган. Кровь отлила от лица моего. Я никогда не встречался ни с чем сверхъестественным, я даже не верил в сверхъестественное. И вот теперь я сам, самостоятельно, прочитал заклинание, избавившее меня от цепей. И даже не знал, откуда оно взялось в моем съежившемся от страха мозгу.

Знал. Знал, конечно. И, хотя мне больше пристало бы радоваться в тот момент, потому что руки мои были свободны, и я получил отличный шанс выжить, я с трудом дышал от страха.

Потому что это значило то, что мне вовсе не привиделись те двое людей в балахонах, и каземат, в котором я валялся на гнилых шкурах. Они существовали на самом деле – здесь, в Испании, много веков назад. И я каким-то образом в самом деле побывал там.

Девчонка заорала, как ненормальная. Я вздрогнул и снова вернулся к реальности.

Оказывается, бегемот Леха уже вытащил тряпку из ее рта и пытался засунуть туда что-то другое. Он уже начал свое кино. Судя по всему, он успел пару раз хлестнуть мою девушку плеткой, потому что на левой руке ее вспухали багровые полосы.

Я вдруг ощутил, насколько ясна моя голова – словно не были по ней сегодня чугунной кочергой. Я почувствовал, насколько легко и послушно мое тело.

Наступило время фаэны.

– Эй ты! – громко сказал я по-русски и под нялся на ноги. – Поросенок жирный! Повернись сюда!

Леха, казалось, поворачивался целый час. Долгий час растянутых секунд, утонувших в прибое адреналина. И я медленно делал свои пять шагов от камина – плыл в кричащей, напряженной тишине. И в тот момент, когда круглое свинячье лицо уставилось на меня круглыми от изумления глазами, оно встретилось с моим кулаком.

Наверное, мне нужно было сделать по-другому – бить его старательно, долго, с пыхтением, вымещая всю ненависть нормального Гомо Сапиенса к человекообразным скотам. К свиньям, попирающим копытами своими наше достоинство, и наш разум, заваливающим навозом своим ту грань, что отделяет человека от животного. Мне нужно было переломать ему кости, разбить коленом то, что он считал своим мужским сокровищем. Но в этот момент я был не просто самим собой. Я был кабальеро, я защищал честь дамы, и не мог опуститься до такого.

Мой удар – он был своего рода пощечиной, вполне крепкой. Потому что Леха полетел через всю гостиную, приземлился на стеклянный круглый стол, и рухнул вместе с ним на пол, расколотив его на тысячу осколков.

И в тот же момент я был сбит с ног. Я совсем забыл про другого двуногого, про Вову. Он бросился на меня, как борец сумо, всей своей полутарацентнеровой тушей. Я упал навзничь, треснулся бедной своей спиной о твердые плиты пола. И полтораста килограммов вонючего, свинячьего мяса и сала шлепнулись на меня сверху, выбив дыхание.

Он возился на мне, пытаясь добраться до моего горла. Хотел задушить меня, гаденыш. И я никак не мог скинуть его – слишком уж он был тяжелым. Я пытался выпростать руки свои из-под этой туши, а он не давал мне сделать это. Он сжимал мои руки коленями, он потихоньку полз вперед и скоро уже сидел на моей груди. Наверное, он когда-то занимался борьбой. А почему бы и нет? Не всегда же он был таким жирным? Многие быки начинают свой путь с занятий спортом.

И в тот момент, когда он добрался-таки пальцами до моей глотки, я вытащил одну руку из-под него – правую. Этого было достаточно.

Его передние конечности упирались в мою шею. Он пыхтел, стараясь отжать мой подбородок от груди. Я вынес свою свободную руку вперед, и ударил локтем по его рукам.

Есть такой прием. Я долго разучивал его, когда был в армии, а теперь впервые применил на практике. Это хороший прием, потому что основан на законах физики.

Руки его согнулись от моего удара, и он полетел лицом прямо на меня. Я нагнул голову вперед и нос его встретился с моим лбом – с размаху.

Кто не знает – могу проинформировать: лоб по твердости значительно превосходит нос. Так что я не пострадал. Чего нельзя сказать о Вове. Если б нос его был подлиннее, он выскочил бы с другой стороны его дубовой головы. А так он просто вдавился с хрустом. Вова хлюпнул кровью, глаза его закатились и он начал медленно сползать с меня.

Я помог ему, поддал коленом, и он грузно шлепнулся на пол. Не знаю – был ли он в сознании? Какая, в конце концов, разница? Есть такая категория людей, которая проводит всю жизнь, не приходя в сознание – он был как раз из таких. Лежал себе тихо, дышал громко ртом, и ладно.

А я поднялся. Поднялся с большим трудом, потому что после этого падения я уже не ощущал легкости в теле, и нога у меня плохо двигалась. А на шее, наверное, были кровавые царапины от вовиных грязных ногтей. Словом, я получил сегодня свое сполна. И справедливо полагал, что с меня хватит.

– Привет, – хрипло сказал я. – Я же предупреждал тебя, глупая ты девчонка, что эти двое иностранцев – bandidos и bastardos.

– Извини. – Она прятала взгляд. Наверное, неудобно ей было, что она оказалось такой глупой. А может быть, стеснялась оттого, что сидела передо мной, раздвинув ноги, в таком несколько экзотическом костюме, и не могла пошевелиться. – Ты что собираешься делать? Может быть, это… Ты хочешь меня? Прямо сейчас?

– Ты еще глупее, чем я думал, – пробормотал я и зашарил взглядом по комнате, пытаясь найти что-нибудь острое, чтобы перерезать веревки.

Всегда так. В уме придумываешь какие-то высокие фразы, чуть ли не стихами говоришь. А произносишь первые слова – и вот она, тупость и банальщина. Наверное, оскорбил девушку. Но и она тоже хороша! Конечно, я хотел ее, она ясно видела это. Это нельзя было бы скрыть даже тремя парами ватных штанов. А что я мог поделать? Она действовала на меня как болезнь. Я с трудом контролировал себя.

Хоть бы ножик завалялся в этой чертовой гостиной! Ничего подходящего!

Ага, вот! Две моих бандерильи лежали в углу. Наконечники их имели не слишком острые грани, но все же возможность перепилить веревку была. Я взял обе, и пошел к моей девушке.

– Не бойся. Тыкать в тебя этими пиками не буду. Надо перерезать веревки и уходить отсюда. Пока твои свиньи не очухались.

– Спасибо… – едва слышно прошептала она.

И все же это был еще не конец истории. Если вы думаете, что на этом все кончилось, вы ошибаетесь.

Один раз я был свидетелем такого – на корриде. Я был свидетелем того, как тореро, уже уложивший своего последнего быка, уже предвкушавший роскошный обед в обществе друзей и подружек, получил удар рогом под ребро.

Он оказался жертвой своей самонадеянности. Потому что бычок, вроде бы уже совершенно мертвый, вдруг поднялся на ноги, и пырнул его, торжествующего тореадора, стоящего с воздетыми вверх руками и снисходительно принимающего рукоплескания трибун.

Его унесли с арены, того тореро. Я не знаю, умер ли он. Бык проткнул его насквозь, а я, как видите, пока жив. Хотя, по всем законам логики, давно должен кормить червей.

Я стоял на коленях перед моей девушкой. Я только что перерезал последнюю веревку. Я уже думал, в какой хороший магазин отвезти мою даму, чтобы купить ей новое платье взамен разорванного. И вдруг я увидел, как глаза ее округляются.

Она увидела что-то там, сзади меня, такое, что привело ее в ужас.

Я еще не успел повернуться. Моя голова, конечно, начала движение туда, по направлению к источнику опасности. Но я уже знал, что это за опасность. Бык по имени Леха – я не добил его. Не добил, потому что был плохим тореро. Я просто отправил его в аут и успокоился. А он ожил.

Вероятно, мне уже приходилось убивать людей. Я и сам точно не знал, убил ли я кого-нибудь. Мне не повезло четырежды – я попадал в Карабахе в такие заварушки, где был только один выбор – убивать или быть убитым. Четыре раза мой взвод влетал в засаду – не так уж и мало для года службы. Но тогда неясно было – сам ли ты убил этого человека, или кто-то другой из твоего взвода? Потому что автоматные очереди грохотали со всех сторон, лупили по барабанным перепонкам, заставляя втягивать голову в плечи, и пули выбивали твердые осколки из камней, за которыми ты прятался. И ты стрелял – сперва в белый свет, а потом, уже попривыкнув, стрелял более осмысленно, целился в черные фигурки, которые перебегали от камня к камню, и кто-то из них валился, и кто-то из наших падал, схватившись за развороченный живот и беззвучно матерясь белыми губами…

А потом они лежали рядком на твердой земле. И солнце палило, и все смотрели на них, и все что-то шептали почти неслышно. Может быть, молились, хотя мы были комсомольцами и молитв нам не полагалось. И мухи появлялись – первые черные мухи, откуда-то они всегда узнавали, что пришла смерть и есть новая еда для их личинок. А мертвые лежали рядком – наши и чужие. Убитые. И наших всегда было меньше. А чужих больше, намного больше. Ведь не зря же нас учили убивать. Убивать мы умели лучше. Тогда, за много лет до позорной войны в Чечне. Чужих убитых было больше, и это почти наверняка означало, что кто-то из них убит моей пулей. Убит мною…

В конце концов, я поймал свою пулю. Может быть, камень, за который я упал, был слишком мал. А может быть, я слишком уверовал в свою счастливую звезду и не вовремя высунул глупую голову, чтобы лучше видеть, куда стреляю…

Вот о чем я, наверное, думал в ту долю секунды, пока поворачивался навстречу опасности. А может, и не думал. И, даже скорее всего, не думал, потому что не было времени подумать обо всем этом.

Я просто поворачивался и видел уже боковым зрением, что бык действительно ожил, и даже стоит, расставив ноги, как агент ФБР из какого-то сериала, и держит обеими руками пистолет, смотрящий прямо мне в лоб. И даже мысль успела судорожно мелькнуть – не может быть такого, откуда у быка этого пистолет, не может быть такого здесь, в Испании, куда просто так не провезешь оружие, и получить лицензию на ношение оружие этот дебил, конечно, здесь не может…

А руки мои уже знали. Знали, что это – самый настоящий пистолет, и совсем неважно, откуда он взялся. Руки мои знали, и действовали совершенно независимо от меня, самостоятельно они действовали. А, может быть, и не самостоятельно, только вот командовал ими теперь не я, а кто-то другой свыше. Во всяком случае, мне хочется верить, что это был кто-то свыше.

И в тот момент, когда я завершил свой поворот и увидел зрачок ствола, и дьявольское пламя, вырвавшееся из этого зрачка, потому что бык уже нажал на курок, чтобы убить меня и разрушить мой мир, в этот самый момент руки мои успели вытянуться вперед меня и вытянуть передо мной две мои бандерильи, которые они держали в своих пальцах.

Руки мои скрестили бандерильи и составили крест из двух мохнатых, желто-оранжевых палок.

А губы мои вдруг произнесли слово. Это было очень короткое слово, один лишь звук, и я никогда не слыхал его доселе. Я не запомнил его тогда, к сожалению. Но я сказал это слово – едва слышно.

И пуля остановилась. Она тюкнула в перекрестье моих бандерилий, но силы у нее уже не было. Она упала на пол, как обычный сплющенный шарик из металла и покатилась под диван.

Бык Леха уже снова давил на спусковой крючок своего пистолета. Он даже успел нажать на него. Но вторая пуля полетела в потолок. Потому что я метнул свои бандерильи – обе сразу, как бандерильеро кидает их в быка. Они коротко взвизгнули от радости, мои палки. Они вошли в бычью плоть обе одновременно, как стая пираний атакует свою добычу. Они воткнулись в грудь бычиного человека, они не проткнули его, но опрокинули на спину. Бросок был очень сильным. Это был бросок профессионального жонглера, который втыкает ножи в дерево с расстояния пятидесяти метров.

А дальше я опять сделал что-то непонятное. Я не подскочил к поверженному быку, и не добил его шпагой, и не отрезал ему уши в знак своей победы. Я вообще не смотрел на него больше. Вместо этого я схватил свою девчонку в охапку и потащил ее на балкон.

Я не помню, как я вытащил ее из этого дьявольского дома, как спускался, держа ее на плече, по ломающейся под ногами лестнице, как перемахнул вместе с ней через ограду, и как пули осатаневшего от ярости и все еще живого быка свистели вокруг нас. Потому что очнулся я в тот момент, когда мы уже летели на моем скутере по шоссе. Она сидела сзади меня, прижалась ко мне, обхватила меня руками, чтобы не слететь на полном ходу на дорогу. Меня мотало по дороге, как пьяного.

– Стой! – Я вдруг понял, что она кричит мне прямо в ухо. – Ты с ума сошел?! Остановись, ты убьешь нас обоих!

Я сделал резкий вдох – мне показалось, что я совсем и не дышал с тех пор, как начал свое безумное бегство. Я осторожно начал сбавлять скорость. Я оглянулся вокруг. И, конечно, увидел то, что и следовало ожидать в такой ситуации.

Машины притормаживали, объезжая нас. Водители таращились из окон, едва не теряя контроль над управлением. Кое-кто даже гудел и махал нам из окна рукой. И было отчего – моя девчонка сидела за моей спиной абсолютно голая, если не считать кожаных трусиков, которых почти и не было. Один сплошной вырез.

– Может быть, ты все-таки остановишься? – Она прекратила орать, и говорила теперь убийственно ледяным тоном. – Мне нужно что-нибудь одеть. Мне не нравится, что половина Испании таращится на мою голую попу.

Я остановился.

– Там, в сумке, камзол, – сказал я, не глядя на нее. – Одежда, в которой я выступаю. Достала его? Одевай.

– Он потный!

– Одевай. Сейчас мы заедем куда-нибудь и я куплю тебе одежду.

Она молча плюхнулась на сиденье и обняла меня сзади. Камзол мой бархатный, шикарный, вонючий, все-таки одела. Все же лучше, чем ничего.

В город заезжать мне не хотелось, слишком экстравагантный был вид у моей девушки. Пожалуй, так и на полицию нарваться можно.

Мне повезло, на ближайшей автозаправке был небольшой магазинчик. Я остановился. Народу здесь не было, только парнишка у колонки близоруко таращился на нас, очевидно, соображая, не галлюцинации ли у него начались.

– Подожди здесь, – сказал я. – Сиди на скутере, не вставай. Тебе лучше не вставать. Камзол короткий, сразу все видно…

Она молчала.

Я зашел в магазинчик, и, не выбирая, купил майку и девчоночьи брюки-слаксы. Хотел купить трусики, но передумал. И так уж продавщица, тетка лет пятидесяти, смотрела на меня с подозрением.

– Грасьяс, – пробормотал я. – Можем мы воспользоваться вашим туалетом, сеньора?

– Да, – хрипло сказала женщина. – Туалет открыт. Может, вы все-таки купите нижнее белье вашей девочке, hombre[47]? Она одета во что-то странное.

Я поглядел в окно. Девчонка моя все-таки встала, и стояла теперь во всей красе, да еще и камзол расстегнула – для вентиляции, наверное. Puta madre.

– Спасибо, не нужно. – Я схватил одежонку и вылетел из магазина чуть ли не бегом.

– Что ты делаешь?! – зашипел я и схватил ее за руку. – Ты ведешь себя, как…

– Ты купил? – Она вырвалась. Улыбалась так, что я чуть с ума не сходил. – Ты все еще хочешь меня, тореро? Давай одежду.

– Вот… – я сунул ей сверток. – Слушай, тут не все, конечно, но мы сейчас поедем и купим… Можешь переодеться в туалете, он открыт.

– Ага. – Она стащила с себя мой камзол и бросила на мотороллер. – Да, вот еще что… Не обижайся на меня. Спасибо тебе, правда! Ты – замечательный.

Она обняла меня за шею и поцеловала. А потом пошла к туалету. Я смотрел на нее со спины и обалдело хлопал глазами. Голова моя кружилась. Походка у нее была, как у супермодели. И попка… Dios[48]…

Она захлопнула за собой дверь. А я медленно опустился на землю, сел прямо на бордюр, потому что стоять уже не мог.

Я сидел, и смотрел, как идиот, на дверь этого злосчастного туалета, на которой висела табличка «Privado»[49]. Не мог глаз оторвать. Я представлял, как она сейчас там умывается, и переодевается, и делает что-то еще… И я знал, что пройдет минут пять, и она выпорхнет – такая красивая, что сердце мое снова даст перебой, и скажет: «Привет, тореро. Как тебя зовут? Мигель? Здорово! Поехали, Мигель»…

А еще я почему-то вспоминал то место, в котором очнулся, когда получил кочергой по голове. Не хотел вспоминать, но все же вспоминал этот смрадный каземат и двух людей, которые рассматривали меня, валяющегося в углу, как выходца из другого мира. Вспоминал двух людей, которые не дали мне умереть сегодня. Которых не могло существовать и которые все же существовали. Я вынужден был признать это. Потому что крест, составленный из двух бандерилий и короткое заклятие из одного слова остановили пулю. Это нелегко – остановить пулю. И если пуля расплющивается о деревянную палку, то это уже колдовство. А что же иначе?

И вот что еще… Если верить словам Фернандо де ла Круса, препоганейшая ситуация, в которой я имел счастье побывать сегодня, была только цветочками по сравнению с тем, что мне предстояло в будущем. Я, оказывается был каким-то Клавусом, и место, где мне предстояло выполнить свою, неизвестную мне самому миссию, называлось «La Puertа del diablo».

Не очень-то приятное название, смею заметить.

– Простите, сеньор… – Кто-то дотронулся до моего плеча и я чуть не заорал от неожиданности. Это была та самая матрона из магазина, может быть, владелица этой заправки, или жена владельца. Взгляд у нее был начальственный. – Ваша девушка… она не заснула там? Она находится там уже двадцать минут. Это частное заведение, и вы не можете…