Сказания Бореалис. Синее Пламя

Глава 8

Мире понадобилось время, чтобы уверенно обращаться с Люминой. Иногда силы оставляли её, и она падала без чувств. Изнурительные тренировки отражались и на теле, и на духе. Мастер Тахир предупреждал: Хранители должны беречь себя, не тратить Искру без меры. Чрезмерное напряжение способно истощить их до смерти. Мира кивала, соглашалась — но всё равно продолжала.

Мысли всё чаще возвращались к одному: что дальше? Она мечтала пройти посвящение, а потом покинуть обитель и вернуться к Лето. Но куда ведет её путь? Здесь, среди гладких скал и строгих правил, она чувствовала себя запертой в клетке. Это было похоже на Приют, где устав и дисциплина отнимали свободу.

Её семья мертва. Дом разрушен или давно отдан новому графу — ставленнику императора. В Империи её не ждёт ничего, кроме пустоты. Халаадар? Снова придворные интриги и роль служанки у императора Кана? Ей ли на такое соглашаться?

А ещё — жгучая мысль о мести. За семью. За украденное будущее. Но разве одна она способна противостоять императору?

Чем больше она размышляла, тем меньше страшило посвящение. Даже мысль, что оно может стоить ей жизни, перестала пугать. Если впереди нет светлого будущего, то, может быть, именно там — за завесой обряда — скрыт ключ к её настоящему предназначению.

Так однажды, собравшись с духом, Мира подошла к Тахиру. Он вместе с другим, незнакомым ей мастером, сидел во внутреннем дворе. Снег мерно падал на каменные плиты и тут же таял, оставляя влажные круги. Мужчины говорили тихо, словно опасались, что их подслушают ученики, занимавшиеся неподалёку.

— Мастер, позвольте вас отвлечь, — Мира поклонилась и опустилась рядом. — Я хотела бы обсудить с вами кое-что важное.

— Мы с тобой ещё не знакомы, — незнакомец наклонил голову. — Я мастер Рю.

Он улыбнулся добродушно, и длинные усы свисли вниз, как нити. Морщины рябили его лицо, а на лбу бледной полосой тянулся старый шрам.

— Мы с мастером Рю обсуждали наши запасы трав, — Тахир поправил складки халата. — Придётся раньше срока обратиться к привратникам. Возможно, уже завтра.

— Да, лето было довольно… волнительным, — Рю замялся, подбирая слово. — Беспокойным.

— Что-то случилось? — осторожно спросила Мира. Она знала: здесь не любили любопытных.

— Несколько учеников решились пройти посвящение, — Рю отвёл взгляд. — Окончилось всё… не слишком хорошо. Последствия были.

Он замолчал, словно решая — сказать правду или уберечь её.

— Такое бывает, — тихо добавил Тахир. — Не все выдерживают обряд. На моей памяти успешных было немного.

— Мастер, — Мира выпрямилась, набрав воздуха в грудь. — Я как раз хотела поговорить об этом. О посвящении.

Оба мужчины повернули головы к ней.

— И что же? — спросил Рю.

— Я хочу пройти его.

Старик рассмеялся. Тахир только тяжело выдохнул. Затем Рю хлопнул товарища по плечу и ушёл, оставив их вдвоём.

Тишина опустилась. Тахир не смотрел на Миру — его взгляд блуждал где-то в стороне, словно он и не слышал её слов.

— Извините, мастер… Почему мастер Рю рассмеялся?

— Мы как раз обсуждали твоё упрямство, — наконец сказал он. — Что именно ты, рано или поздно, заговоришь о ритуале.

— В этом же нет ничего плохого. Кроме того, что я могу умереть.

— Смерть будет для тебя лучшим исходом.

Мира вздрогнула.

— Вы так говорите… потому что сами прошли его?

Тахир кивнул. Потом медленно повернулся к ней. Его взгляд был тяжёлым и чужим, полным чего-то тёмного, почти враждебного. На миг Мире показалось, что смотрит не её учитель, а кто-то совсем другой.

— Ты хочешь копнуть глубже, чем остальные. Думаешь, у тебя хватит сил выдержать. Но что, если нет? Что, если правда окажется тяжелее, чем ты сможешь унести? — голос Тахира стал низким, почти глухим. — Как ты думаешь, почему многие не выдерживают посвящения?

— Может, они были слабы. Недостаточно владели своей Люминой, — ответила Мира после паузы.

Тахир криво усмехнулся.

— А ты? Ты всего несколько месяцев как научилась держать в руках огонь. И уже уверена, что сможешь пройти дальше, чем те, кто падал до тебя?

— Я не знаю, чего ожидать, — девушка подняла взгляд. — Не знаю, что будет завтра, или через месяц. Но мне нечего терять. Я готова рискнуть.

— А жизнь? — мастер наклонился ближе, его глаза блеснули странным холодом. — Не страшно потерять её?

— Нет.

— Хм… выходит, она для тебя ничего не значит?

— Ничего, — голос её дрогнул, но она упрямо сжала губы. — Что мне делать в мире, где моя семья мертва, а дом разрушен?

Тахир задержал на ней долгий взгляд. И вдруг мягко, почти тихо спросил:

— А тот мальчишка внизу, в деревне? Он не ждёт тебя? Он не важен?

Мира почувствовала, как в груди сжалось, будто холодная рука стиснула сердце. Ответ был очевиден, но произнести его значило показать слабость. Она заставила себя выдохнуть:

— Нет. Его жизнь продолжится и без меня. Как и прежде.

Тахир чуть склонил голову, и в уголках его губ мелькнула тень усмешки.

— Ты говоришь, что мальчишка не важен. Но глаза твои отвечают иначе. Запомни, Мира: можно лгать себе, можно лгать мастерам, но Люмине не солжёшь.

Он выпрямился, позволив словам осесть, и лишь потом продолжил:

— Ты знаешь, как проходит ритуал? — его голос стал тихим, но в нём звучал металл. — Ты заходишь в пещеру. Вход за тобой запечатывают. И там, в глубине, тебя ждут испытания. У каждого они свои. Один скажет потом, что бился с тысячью чудовищ. Другой — что выращивал дерево, которое всё увядало и падало. Третий — что плыл через море, не видя берега. Дни, недели, месяцы могут тянуться, а твоя борьба всё будет продолжаться. Борьба за жизнь. За разум.

Он сделал паузу, глядя куда-то в снежный воздух двора.

— И только если одержишь победу, получишь доступ к самым древним знаниям. К нашей истинной памяти. Твой отец называл это библиотекой. Но туда он так и не вошёл. Хотя жаждал знаний больше, чем самый прилежный из моих учеников. Забавно выходит, не находишь? Отец отказался от пути — чтобы дать жизнь тебе. А теперь именно ты, возможно, сможешь пройти то, чего он не осмелился.

Тахир задумался и умолк. Мира какое-то время смотрела на него, потом её внимание отвлекли ученики, пришедшие к источнику за водой. Они смеялись, переговаривались, легко и слаженно наполняли ведра. Казалось, для них не существовало никаких забот. Их мир был прост: еда, крыша над головой, тепло и плечо соседа рядом. Никаких дворцовых интриг, никаких сражений. Здесь никто не ссорился, не грыз друг друга за власть или за кусок хлеба.

Мире показалось, что она наблюдает за идиллической картиной — маленьким садом покоя, спрятанным от всего остального мира. Здесь можно было жить без страха, без боли, забыв о том, что когда-то было за пределами этих гор. И, может быть, многие люди отдали бы всё, лишь бы оказаться на её месте.

Но внутри Миры сидел червячок сомнения. Спокойствие казалось сладкой клеткой. В этом месте жизнь была предрешена Уставом: ни шага в сторону, всё расписано заранее. Она знала, что любой ученик мог уйти, но разве кто-то уходил? Большинство пряталось здесь от боли и преследований — и разве можно их осуждать? Нет. Но для неё это не было выходом.

Она сама не понимала, почему. Просто чувствовала: этот путь не её. Её ждало что-то другое — опасное, неправильное, но своё.

— Три дня, — наконец сказал Тахир. — Если за это время ты не передумаешь, тебя допустят к посвящению. Думай, набирайся сил. А если решишь отказаться — скажи мне.

Мира кивнула и поблагодарила мастера. Но внутри, под покровом спокойного согласия, уже пульсировало решение.

Мира кивнула и поблагодарила мастера. Но внутри, под покровом спокойного согласия, уже пульсировало решение.

Ей казалось, что она стоит перед высокой дверью из чёрного камня. Она не знала, что за ней — свет или тьма, спасение или гибель. Но эта дверь звала её. Манила. Пусть шаг туда был рискованным, но остаться перед ней, так и не решившись, было бы хуже.

Прошло три дня. Решение Миры осталось прежним.

Перед рассветом она попрощалась с Леоной. Женщина крепко обняла её, прижав тонкими руками к себе, и шёпотом подбодрила:

— Ты справишься. Просто верь себе.

Её голос дрожал, будто она прощалась навсегда. Мира почувствовала тепло этих слов и унесла его с собой.

Тахир и ещё несколько мастеров, чьих имён девушка даже не знала, повели её к месту посвящения. Дорога уходила в сторону от главных залов обители, пролегала между узким ущельем, где скалы смыкались так тесно, что свет пробивался лишь узкими полосами. Шаги гулко отдавались эхом, и с каждым шагом сердце Миры билось всё сильнее.

Наконец они вышли к разлому в скале. Вход был скрыт массивным камнем, поросшим мхом и лишайником. Несколько учеников подняли руки, и тяжёлый валун медленно сдвинулся, открывая тёмный проём. Изнутри дохнуло ледяным ветром, пахнущим сыростью и древней тайной.

Мира остановилась прямо напротив. Внутри была лишь тьма — густая, непроницаемая.

— Когда войдёшь, останешься наедине с посвящением, — сказал Тахир и положил ладонь ей на плечо. — Проход закроют, но двое учеников будут ждать у входа. Они почувствуют твоё возвращение.

— А если я не вернусь? — спросила она тихо.

— Тогда тебя выведет сама Люмина.

— Я не понимаю… как это?

— Если случится так, — Тахир тяжело вздохнул, — главное, чтобы мы почувствовали, что ты готова выйти.

Мире показалось странным это объяснение, но никто не собирался вдаваться в подробности.

— Вы говорили, что некоторые оставались внутри месяцами, — напомнила она. — Но чем же питаться?

— Люмина будет тебе и едой, и сном. Если решит, что ты достойна.

К ним подошёл ещё один мастер.

— Время. Нужно закрывать.

Тахир кивнул, мягко подтолкнул Миру вперёд.

— Лишь Люмина решит, достойна ты или нет.

Девушка шагнула вперёд — и за её спиной с гулким грохотом сомкнулся камень. Свет исчез. Наступила тьма. Не просто отсутствие света — она будто ожила. Сразу прижалась к телу, обвилась, как невидимый плащ, сдавила грудь и плечи. Мира почувствовала, что эта тьма дышит вместе с ней, подстраивается под каждый шаг, будто сама скала наблюдает за ней.

Она подняла ладонь, и над пальцами вспыхнуло маленькое синее пламя. Тусклый свет дрогнул, очертил рваные стены пещеры. Шаг. Ещё шаг. Сначала казалось, что под ногами камень, но вскоре босые ступни коснулись холодной влаги. Вода. Она поднималась всё выше, и через несколько минут уже закрывала Мире пояс. Холод пробирался к коже, но она упрямо шла вперёд, держа руку над головой, чтобы огонёк не погас.

Перед ней вырастали естественные арки, словно сама вода выточила в камне проходы. Своды сужались и расширялись, иногда казалось, что потолок вот-вот сомкнётся и раздавит её. Но путь вёл дальше.

И вдруг впереди — свет. Мягкий, тёплый, не похожий на её пламя. Она двинулась быстрее, и вскоре оказалась в просторной зале. Луч падал сверху, пробираясь сквозь трещины и щели где-то высоко над её головой. Там, где он касался воды, открывался островок камня.

Мира поднялась на него. Каменный «остров» был достаточно широким, чтобы можно было свободно ходить, но свет падал лишь на его центр. И там, прямо в скале, было углубление — очертания человеческого тела, заполненные водой. Она сразу поняла: ложе. Размером с мужчину.

Она осмотрелась — и по спине пробежал холодок. За пределами круга света стены исчезали. Вода, тьма и тишина слились воедино. Ни единого звука, ни малейшего шороха. Мир будто оборвался, оставив её одну.

Подчиняясь непонятному порыву, Мира медленно опустилась в это каменное ложе. Вода приняла её, затылок и уши ушли под поверхность, дыхание оставалось свободным. Тело мягко покачивалось, словно на чьих-то нежных руках. Она закрыла глаза и попыталась расслабиться. Дышать. Вдох. Выдох. Как учили.

Прошло время — но ничего не происходило. Тишина только крепла. Мысли зашевелились: «Может, я ошиблась? Может, нужно было сделать что-то другое?» Но Тахир говорил: каждый путь уникален.

И всё же ожидание превратилось в муку. Обида, гнев — они вспыхнули внутри, как искры. И в тот же миг тьма отозвалась.

Раздался смех. Детский. Звонкий, лёгкий.

Мира резко открыла глаза. «Показалось». Но через секунду эхо вернулось, громче, ближе. Она рывком поднялась, вода брызнула на лицо, мокрые волосы прилипли к щекам.

Сквозь капли она увидела — в воде что-то шевелится. Там была фигура.

Маленькая девочка стояла рядом, прямо посреди воды. Вода доходила ей лишь до щиколоток — хотя там, где несколько минут назад стояла Мира, плескалась уже по пояс. Девочка смотрела широко раскрытыми глазами, испуганно ахнула и, не проронив ни слова, метнулась в сторону теней.

— Эй! Подожди! — Мира бросилась следом.

Вода вдруг стала густой, как смола, и держала её, не желая отпускать. С усилием вырвавшись, она побежала — и с удивлением заметила, что вода едва ли касается колен. Будто уровень упал за секунду, хотя такого не могло быть.

Тьма впереди раздвинулась, и открылся проход. Узкий туннель, которого раньше не было. Или был, но она его не видела из-за света? Девушка вытянула руки перед собой, боясь удариться о каменные стены. Но стены не ощущались твёрдыми: местами они будто отступали, становились мягкими, как ткань.

Когда глаза привыкли, Мира вышла в новую залу. Просторное помещение, словно выдолбленное в камне, но странно ровное, гладкое, будто кто-то вылепил его руками. Девочки не было. Пусто.

Она оглянулась — позади зиял тот самый туннель. Казалось, что он дышит, сжимается и расширяется, как живой.

Мира уже собиралась повернуть назад, как вдруг за спиной раздался голос. Тёплый, знакомый.

— Дочка… не уходи.

Девушка замерла. Медленно обернулась.

Перед ней стоял её отец. Живой. Точно такой же, каким она запомнила его в последний раз — в день свадьбы сестры. Даже волосы уложены так же, складки на лице те же. Он улыбался, раскрыв объятия.

Сердце Миры колотилось, но не от страха. Всё казалось… правильным. Будто и должно быть так. Будто нормально встретить отца здесь, среди этой тьмы.

— Лети ко мне, пташка моя!

Нет, это не сон. Не мираж. Голос был таким родным, теплым, настоящим. Так всегда звал её отец. Мира почувствовала, как горло перехватило комком. Из глаз хлынули слёзы. Она бросилась к нему, обняла — крепко, жадно, будто боялась, что он растворится. Нет, он был здесь: живой, ощутимый, настоящий.

— Я думала… я думала, ты умер, отец! Ты сбежал? У тебя получилось?!

Он мягко отстранил её, посмотрел грустно, и тень легла на его лицо.

— Нет, Мира. Я мёртв.

Девушка резко отпрянула, сердце ударилось в грудь, дыхание сбилось.

— Не может быть! Но ты же… вот же ты стоишь передо мной!

— Здесь, да. Но не совсем.

— Что это значит?

— Когда носитель умирает, Люмина забирает его к себе. Сейчас ты соприкоснулась с ней так сильно, что можешь видеть всех нас.

— Всех? Я вижу только тебя, отец…

— Присмотрись.

Она моргнула. Вгляделась. И вдруг — позади него, из тьмы, будто вынырнули тени. Стройный ряд фигур, мужчин и женщин, бесконечный, уходящий во мрак. Их глаза блестели тусклым светом, лица менялись, дрожали, словно отражение в воде.

— Кто… кто они?

Голос отца слился с сотнями других, и ответ прогремел многоголосым эхом:

— Носители, что одной крови с тобой. Мы всегда были здесь. Внутри тебя. В Люмине.

Миру охватила дрожь. Ей вспомнились шёпоты, которые она слышала раньше, голоса, что порой нашёптывали ей слова в снах.

— Голоса… это были вы? Вы говорили со мной?

— Мы шептали тебе, — раздалось сразу отовсюду.

Она снова посмотрела на отца. Слёзы жгли глаза.

— Ты видел всё, что было со мной? Что я… что я сделала?

Стыд полоснул сердце. Отец, который всегда ею гордился, теперь видел её самой худшей.

— Можно и так сказать, — кивнул он. — Мы видели всё, что видела ты.

Мира сжала кулаки, стараясь не упасть духом. Если это был шанс… пусть даже призрачный… нельзя упустить.

— Я пришла сюда из-за твоих записей, папа. Я хочу избавиться от этого проклятия. От этой силы.

— Но ведь ты смогла ей овладеть, — отец поднял глаза на неё. — Управляешь ею. Ты можешь остаться в Обители и больше не скрываться. Ты будешь свободна.

— И что мне делать с этой свободой? — Мира резко вскинула руки. — Это место — та же тюрьма, только никто не хочет этого признавать.

— Знаешь, почему я искал это место? — голос его стал тише. — Мой отец тоже знал о Люмине. Он умел пользоваться ею, но скрывал. Как и другие из нашей семьи. В Империи носители под запретом. Таких, как мы, убивали. Особенно тех, кто принадлежал к знати. Я умел сдерживать силу, но дважды всё же пришлось её применить. Тогда, при Шторее. Когда выжил только я и Рейнхарт.

Он замолчал, и тень прошла по его лицу.

— Это была Люмина. Я отдал себя ей. Остальные… — он тяжело вздохнул. — Остальные погибли. Их жизни обратились в годы для меня и Галена.

Мира побледнела.

— Ты… ты забрал их жизнь? Солдат. Своих?

— Они уже умирали. Я лишь забрал остатки их сил. Их дыхание стало нашим.

«Ужасно», — подумала она, но не смогла произнести. К горлу подступила тошнота. Значит, убивать невинных было в их крови. Она не была одна такой — вся её семья несла этот проклятый грех.

— Я пришёл сюда, когда у Сеймура проявилась Люмина, — продолжил он. — Ему было всего десять. Твоя мать… Раэлин… она была в ужасе. Она не знала, как жить с этим. Её сын, мой наследник, каждый день был бы под угрозой. Она сходила с ума. Тогда я поднял старые записи отца, и они привели меня в Обитель.

— И ты нашёл ответ? Как избавиться от силы?

— Нет, но когда я вернулся, оказалось, что Раэлин уже нашла способ.

— Мама? — прошептала Мира.

— Да. Она просила меня не спрашивать. И я не спрашивал. Я был рад, что Сеймур больше не страдает. Линетт родилась обычной, потом ты. Твоя Люмина долго не проявлялась. Пока не погибла лошадь. А потом — Гейр. Раэлин снова начала паниковать. Когда ему было три года, он швырнул столик в кормилицу. Он так радовался своей силе… Но когда я вернулся с учений, Раэлин сказала, что всё кончено. Силы больше нет.

Мира затаила дыхание.

— И что с ним стало?

— Ты сама видела. Он замкнулся, притих. Стал другим. Я решил, что такова цена.

— Значит, мама что-то сделала?

— Я не знаю… она или кто-то другой.

— Но если здесь все носители семьи, значит, и Сеймур с Гейром тоже должны быть?

— Нет, Мира, — отец покачал головой. — Я не чувствую их. Они слишком редко пользовались Люминой. У них не было связи с ней. Им сюда путь закрыт.

Мира в упор посмотрела на него, и в её глазах вспыхнула злость.

— Отец… а ты не думаешь, что они умерли из-за тебя?

Он растерянно моргнул.

— Да, конечно… меня объявили предателем, на меня…

— Не об этом! — голос Миры сорвался. — Если бы у них осталась сила, они могли бы дать отпор! Смогли бы сбежать! Они были бы живы! А вы с матерью… вы решили за всех нас! Спрятали нас, сделали слабыми, как остальные. Но мы не такие!

Голос девушки становился всё громче, отдаваясь эхом в каменной зале. Отец слушал её спокойно — ни мускул не дрогнул на лице. Он не был безучастным, скорее умиротворённым, словно слова Миры не задели его.

— У всего есть своя цена, — наконец произнёс он. — Ты ведь и сама знаешь. Твоя рука… — он указал на её правое плечо. — Она ведь меняется, не так ли?

Миру будто обдало холодной водой. Откуда он знает? Ведь она никому не говорила. Ещё во дворце Халаадара, после пленения, рука часто начинала болеть, и на плече появилась тонкая чёрная нить. Почти незаметная, но жгучая. Она старалась не обращать внимания, но со временем нить начала спускаться вниз, иногда раздваивалась, словно ветви дерева. Связь с Люминой стала очевидной, и всё же Мира никогда не решалась назвать это вслух.

— Мы видим то, что видишь ты, — заговорил сонм голосов за спиной отца. — Когда ты используешь Люмину, это отражается на тебе: на теле, в крови, в душе.

— Но… почему у других я такого не замечала? — спросила Мира, стараясь скрыть тревогу.

— Ты же знаешь, что такое Баланс, — ответили голоса. — Равновесие между Светом и Тьмой, Добром и Злом. Мастера любят говорить о Балансе, но чаще всего сами его нарушают. Они учат: только светлые эмоции, только сострадание. Без гнева, без ярости. Они называют это гармонией.

— Но когда я злюсь… я чувствую, что становлюсь сильнее, — вырвалось у неё.

— Вот об этом мы и шептали тебе, — загремел хор. — Ты слушала нас. Ты росла через силу гнева.

Мира нахмурилась, сердце её забилось чаще. Да, она помнила — вспышки ярости делали её непобедимой. Но в Обители её учили обратному. Кому верить? Неужели отец и предки подталкивают её к тому, чего сама она боялась?

— Отец… — она обратилась прямо к Теодору. — Так мастера лгут? Всё это их учение о Балансе — обман?

Мужчина улыбнулся мягко, с усталой грустью.

— Послушай, Мира. Ты сама выбираешь, кем стать. Я пытался держаться Баланса. Но в нашем роду были и те, кто выбирал «Тьму». Теперь решать тебе.

Его взгляд вдруг метнулся за её плечо. Он будто увидел кого-то.

— Она уже здесь, — прошептал он.

— О ком ты?.. — Мира обернулась.

Мира повернулась — перед ней стояла та самая девочка, что только что убежала в темноту. Хрупкая фигурка, бледное лицо, мокрые волосы прилипли к щекам. Она смотрела на Миру широко раскрытыми глазами, а потом вдруг захихикала. Маленькая ладошка вытянулась вперёд, пальцы медленно разжались.

— Смотри… — прошептала она.

В тот же миг девочка дунула. Из её руки прямо в лицо Мире полетела серебристая пыль. Горло сжало изнутри, дыхание оборвалось. Девушка захрипела, пошатнулась и рухнула в воду.

Что-то мягкое и в то же время тяжёлое обволокло её тело. Когда Мира открыла глаза — вокруг была вода. Бездонная, бесконечная. Свет падал отовсюду и ниоткуда: ни теней, ни бликов, лишь ровное, глухое сияние. Пространство не имело начала и конца, и всё же она чувствовала — это не просто пещера.

Она попыталась двинуться — и не смогла. Вода была тягучей, вязкой, будто смола или мёд. Руки и ноги тонули в ней, словно в плену. И при этом — странный покой. Сердце билось глухо, в ушах стучала кровь, веки тяжелели. Казалось, стоит только закрыть глаза — и можно уснуть навсегда. Сбросить с плеч весь груз: боль, потери, эту чёртову Люмину.

Долой все беды, все невзгоды. Пропади пропадом вся эта Сила, эти страдания. Эта боль. Империя с ее императором. Ее родные. Нет, стоп. Как же так? Ее семья мертва, и все напрасно? Никто не ответит за их смерти? Зачем мстить, к чему это? Стоит ли кровью платить за кровь? Какой в этом прок? Потом придут они, другие, что захотят отомстить уже Мире. Да, ведь если бы она мстила, она бы убила многих. Вырезала весь Совет, императора. Всю его семью. Пусть страдают так, как страдала она. Пусть сердце каждого разорвется на сотни кусков, когда на их глазах она каждого казнит. Но зачем? И что потом? Появятся другие, рвущиеся до власти. Те, кто скажут, что она – предатель родины, убийца. Император и его семья – они станут мучениками. А ее вздернут, и займет она место рядом со своими убитыми родными.

Нет, всё не так. Мира будто пыталась пробудиться, понять себя, свои желания. Зачем она здесь? Ради чего живёт? Ради кого?

Мысли клубились, тянули её в разные стороны. «Месть… я должна отомстить». Она видела перед собой лица Совета, императора, его семьи. Видела, как их гордые глаза тускнеют в предсмертной агонии. Хотелось верить, что тогда ей станет легче. Но вместе с этой картиной приходило другое — толпы людей, кричащих ей в спину: предательница, убийца. Её тянут на эшафот, и имя её семьи стирают с памяти. Император и его род — мученики. Она — палач.

«Зачем? — спрашивала она себя. — Что даст эта кровь? Родным моим уже не вернуть счастья. Они мертвы. Мертвее мёртвых».

В груди защемило. Никогда она не позволяла себе оплакать их по-настоящему. Ни крика, ни рыданий. Только злость и холодная решимость. Она бежала, пряталась, убивала — но не плакала. Никогда. Может быть, всё, что ей нужно было, — это сесть одна и выплакать всё до дна, вырвать из себя боль. Но она не позволяла. И теперь эта невыносимая тяжесть жгла изнутри.

«Так ради чего я хочу жить? Ради них? Или ради себя?»

Мысль ударила неожиданно, будто нож. Она делает всё не ради мёртвых. Ради себя. Ради того, чтобы хоть однажды почувствовать покой. Ради того, чтобы перестать бояться собственного отражения.

Но значит ли это, что нужно отказаться от пути? Смириться, остаться в Обители, принять тишину и правила? Нет. Это равносильно смерти. Клетка. Белый флаг. Она не смирится. Её путь — другой. Какой? Она ещё не знала. Но точно свой.