Правила против Законов

§ 2.2. Проблема логики

Для установления истины в философской категории целого и частей исследователи использовали методы доказательной, формальной логики, в той или иной степени пытались обосновать свои положения, но прийти к синтезу или некой единой общепринятой позиции не смогли. В данном подразделе рассмотрим категорию логики более детально.

Поставим вопрос: что есть логика? В различных источниках, подобно категории «целое и часть», не сложилось единого мнения на этот счет; споры по этому вопросу ведутся и по сей день. В некоторых представлениях исследователей под логикой понимается «наука о формах и приемах рационального мышления, устанавливающая условия правильности рассуждений», в других называют «наукой о правильном мышлении», «способность к рассуждению». Но что значит правильно мыслить, рассуждать и делать умозаключения? На мой взгляд, логика – это инструмент мышления человека. Мышление – одна из форм проявления сознания человека. Но что такое сознание – наука ответ дать не может.

Фундаментальный и неоспоримый вклад в развитие логики внес Аристотель, поэтому следует рассмотреть логику суждений самого Аристотеля, которую он использовал при исследовании философской категории сущности.

Со времен Фалеса до Аристотеля под философией понималась человеческая мудрость или любовь к мудрости, Аристотель же стал законодателем строгих правил и систематизации философский понятий, суждений, требующих более совершенных доказательных методов в определении истины. Возможно ли мудрость или, тем более, любовь к мудрости заковать в правила и подвергнуть систематизации понятий? Ему было недостаточно знаний Фалеса, Пифагора, Эмпедокла, Сократа, Платона и др., философствующих о сущности природы и человека, которые он считал весьма противоречивыми. Устранение проблемы отсутствия доказательств в философской категории сущности Аристотель посчитал для себя принципиальной задачей.

Рассуждая о происхождении всего, он решил искать истину в «началах», полагая, что раз «геометры» в качестве доказательств приводят аксиомы, то по праву должна быть и наука, которая могла изучать «сущности» доказательно, приводя аксиомы. Но он тут же задается вопросом: «Однако же если [науки] о сущности и о доказательствах отдельны, то которая же из [них] двух господствующая и прежде явилась? Самое всеобщее и начало всего – это ведь аксиомы». В рассуждениях о том, что должно изучать природу вещей, а что природу сущности, Аристотель приходит к пониманию, что изучение «всех сущностей» должно быть делом разных наук. Предположение только «одной науки о всех сущностях» он посчитал «неразумным». [3, С. 97–98]. Таким образом, Аристотеля можно по праву считать первым философом, кто возвел философию в ранг науки, разделив на два раздела познания. Первой философии он предоставил право изучать природу сущности (фундаментальность), второй же отвел роль изучения природы вещей и самой природы (прикладные направления). С тех пор, видимо, именно Аристотель стал тем отправным началом, кто задал тон деления разделов философии на категории познания. Аристотель разделил, по сути, неделимые разделы, систематизировал категории и вывел законы «аналитики», в основе которых заложил принцип разрешения противоречий, выраженный тремя законами логики: закон тождества, закон противоречий, закон исключения третьего.

К чему привел импульс деления – сегодня отчетливо видно; философия, став наукой, самопроизвольно, как бы «естественно», разделилась на множество, всецело растворившись в науке, что её перестали замечать совсем. Гегель в своих трудах, исследуя категорию сущности, опирался на диалектический метод в доказательной логике Аристотеля и внес свой значимый вклад в онаучивание философии. Его вполне можно считать последователем Аристотеля.

Приведем некоторые суждения, выводы и умозаключения Гегеля и проанализируем их. На мой взгляд, сочинения Гегеля содержат вариативный субстрат идей в базовых терминах Платона (например, «ничто», «нечто»), а суть платоновских идей – в развитии абсолютного духа в доказательной логике Аристотеля, от чего развитие Абсолютной идеи в человеческом обществе отличается неспособностью преодолеть рубеж развития в Объективном духе. Поэтому уже в «Энциклопедии философских наук» у Гегеля появляются выводы о развитии наций и народов в контексте развития Объективного духа с суждениями подобного рода: «Негров следует рассматривать как младенческую нацию, не выходящую еще из состояния незаинтересованной и чуждой всяких интересов непосредственности. Их продают, и они позволяют себя продавать, совершенно не размышляя о том, справедливо это или нет» [15, С. 61]. Не правда ли, отчетливый расистский вывод? Автор подводит базу этики европейских «продавцов» живого товара.

Гегель подчеркивает, что рассматривает этот вопрос в «духовном плане», по сути объясняя «неразвитым» афроамериканцам «обоснованные» причины, по которым просвещенная Европа присваивала их природный и человеческий ресурс.

Учитывая, что мы рассуждаем в философских категориях, следует привести еще один пример, чтобы данные выводы Гегеля прозвучали еще более несуразно. Экологический след среднего современного европейца в 16 раз, а среднего американца в 20 раз превышает экологический след среднего африканца [126]. Из этого следует, что в противоречии с природой находятся как раз европейцы и американцы, а не африканцы и индейцы. Логично предположить, что в XIX веке у африканских народов экослед был нулевым, это приводит к вопросу к гегелевскому Объективному духу: что он вообще думает о понятии справедливость, фундаментальном вопросе, поставленном Сократом еще в IV веке до н. э.? Очевидно, что в наличном бытие Объективный дух предпочел развиваться через европейцев, за счет африканцев в ущерб природы и, полагаю, достиг в XXI веке своего предела. А не по этой ли причине странных на первый взгляд рассуждений в XIX веке Объективный дух предпочел развиваться не через идеализм Гегеля, а через позитивизм Конта и материализм Энгельса, Маркса и в конце своего развития утолил жажду знаний в потребительском формате капиталистического общества?

Рассуждая так обо всем и ни о чем, и в тоже время о чем угодно и как угодно за раз можно не беспокоиться об истинности выводов, так как логика рассуждений о частном относительно логики об общем по смыслам не сводима ни за раз, ни вообще никогда.

Пытаясь выйти за рамки Аристотелевой логики, Гегель в ней же и увяз с головой. Именно из этой логики истекают стремления систематизировать мир наличного бытия в ощущениях и придать ему в представлении диалектические обоснования тем языком трудно сочетаемых терминов, той остроты повествования и драматизма сюжетной линии, что у читателя никогда нет полной уверенности в том, что несвободное и сумрачное «нечто» когда-нибудь увидит свет от вечно бегущего от него «ничто». Логика Аристотеля не предназначена для выявления истины в категории сущности, социума и природы, что с очевидностью доказывает в своих работах Гегель [14, 15, 13]. Хоть Гегель и соглашается с Кантом в том, что «логика Аристотеля не продвинулась ни на шаг вперед», но сам мыслитель, к сожалению, в этом направлении продвинуться не смог.

Для примера можно привести критику Аристотелем Эмпедокла в спорном вопросе тех времен о движении света. Для понимания логических суждений Аристотеля приведем фрагмент его критических замечаний относительно выводов Эмпедокла на этот счет: «Свет есть, надо полагать, нечто противоположное тьме. Ведь тьма есть отсутствие такого свойства прозрачного, так что ясно, что наличие этого свойства и есть свет. Потому и неправы ни Эмпедокл, ни всякий другой, кто утверждал, что свет движется и иногда оказывается между землей и тем, что ее окружает, но что это движение нами не воспринимается; на самом же деле это мнение идет вразрез с очевидностью доводов и наблюдаемыми явлениями. Ибо на малом расстоянии это движение еще могло бы остаться незамеченным, но чтобы оно оставалось незамеченным от востока до запада, – это уж слишком» [4, С. 409, 418б]. Получается, что верное суждение Эмпедокла, жившего на три столетия ранее Аристотеля, принято им за ложное утверждение, потому что оно «идет вразрез с очевидностью доводов и наблюдаемыми явлениями». Так может Аристотель не гениальный философ, а гениальный ученый? Лосев, исследуя категорию «целое» и «части», довольно точно выразил смыслы, сопоставив суждения Платона и Аристотеля на этот счет «как смысловое «объяснение» к смысловому «описанию» [45, С. 468].

Какую ценность можно извлечь из подхода Гегеля, который адаптировал диалектику к идеализму Платона, опираясь на законы Аристотеля? Совершенно ясно, что идеи Гегеля не были никакой «китайской стеной» для материалистов и позитивистов, отнюдь нет, – скорее трамплином для ускорения развития материалистических идей. Если был бы крепок фундамент теории Гегеля, разве смог бы идеалист и философ Энгельс стать материалистом, да и еще самого Гегеля перевернуть с головы на ноги и за него же вывести законы диалектики?

Приведенные примеры выводов и умозаключений Гегеля («в духовном плане») про младенческое сознание африканских народов и Аристотеля о движении света, как выяснилось, ошибочны, а у Гегеля они и вовсе абсурдны. Ни Гегелю, ни Аристотелю – основателю законов логики – не удается «правильно осмысливать» сложные процессы в категории сущности. То есть сложность категории познания должна соответствовать масштабу мышления и методам исследования. Следовательно, логика как инструмент мышления зависит прежде всего от мыслящего субъекта, находится в зависимости от качеств и свойств его мышления. Правомерен вопрос: может ли быть воображение инструментом мышления? И логика, и воображение в авторском понимании относятся к категории мышления человека, и через мышление они связаны друг с другом, а значит, оказывают влияние на суждения, выводы и умозаключения человека.

Рассмотрение категорий познания, например, рассуждений о строении мироздания и рассуждения о строении здания, несопоставимы по своей сложности, то есть масштаб категории сущности требует соответственного масштаба осмысления, что, на мой взгляд, увеличивает требования к масштабу мышления «не есть одно и тоже». Можно ли использовать законы логики Аристотеля для исследования философской категории сущности? Возможно ли создать законы логики для познания сущности всего? И что такое «правильно рассуждать», приводить доказательства, делать выводы и заключения?

Описать вещь, предмет, – то ли это будет технология, узел механизма или целый механизм (прибор, машина, корабль или завод) – задача по силам для любого компетентного конструктора или конструкторского бюро. Но систематизировать понятия духовности, справедливости, любви, счастья, описать бытие, природу сущностей, человека, человеческого мозга, социума, Бога или Вселенную – это непосильная задача и неравнозначная по своей сложности для диалектического и научного метода. Очевидно, что так!

Задать условие равенства в методах поиска истины для категории сущности и категории вещей, придав обоим направлениям философии одинаковый эмпирический нарратив, поставило первую философию в заведомо проигрышную, ущербную позицию.

Трактовать законы логики Аристотеля, учитывая отсутствие прогресса в философии, можно примерно так: раз априорный метод геометров в поиске истины через доказательство «аксиом» более эффективен, чем апостериорный метод философов, то философам следует применять метод геометров. Придерживаясь законов логики Аристотеля, можно также предположить, что если метод исследования микробиологов более прогрессивен, чем метод астрономов, то следует ли из этого, что астрономам необходимо поменять телескоп на микроскоп?

Выделим как важный тезис, что законы логики Аристотеля базируются на дуализме суждений, в основе которых заложен принцип не снятия противоречий, а, наоборот, создания бесконечных цепочек противоречий, что не может быть основой для определения истины, тем более в философской категории познания сущности.

Феномен и одновременно парадокс этого явления заключается в том, что философы, ученые покорно последовали его учению, и даже критика Аристотелевых категорий не остановила их, предрешив незавидную судьбу первой философии на тысячелетия вперед. Вторая же философия без остатка трансформировалась в науку.

Ошибочные суждения приводят к ошибочным выводам, что показано на примере работ Гегеля и логики суждений Аристотеля о движении света.

Правомерность тезиса о дуализме законов Аристотеля следует более детально рассмотреть под призмой логики Н. А. Васильева, которую автор назвал неаристотелевой, воображаемой логикой.

§ 2.3. Неаристотелева логика – металогика Васильева

В августе 1912 году в журнале Министерства Народного Образования была опубликована статья философа Н. А. Васильева «Воображаемая (неаристотелева) логика». Она не имела какого-либо значимого резонанса в мировой философии, что также является парадоксом восприятия представителями классической школы философии новых прорывных идей в категории логики. Устоявшиеся тысячелетиями законы Аристотеля, действующие и по сей день, как неопровержимые стандарты логики в философии и науке, Васильев не просто подверг сомнению объективность принципов логики, а доказал обратное – ограниченность самой формулы, по которой определяется истинность суждений. Обосновав свою позицию, Васильев предложил новые универсальные законы логики, по которым мыслили Сократ и Платон, положив их в основу определения истины, назвав воображаемой или металогикой (неаристотелевой логикой).

В своей статье Васильев обращает внимание на спор между Бенно Эрдманом и Гуссерлем. Бенно Эрдман предположил, что законы логики справедливы для нашего мышления. Он также допустил, что утверждать, что наше мышление есть единственно верное, некорректно. То есть если предположить, что где-то в другом мире существует иное мышление, то истины законов логики нашего мышления тут же переходят в статус относительных, а не абсолютных. Васильев, комментируя Эрдмана, дополняет его мысль важным высказыванием, что «необходимость логических законов имеет силу только для нашего мышления, так как это необходимость, как всякая необходимость основана на немыслимости суждений, противоречащих этим законам» [7, С. 53]. Немыслимость зависит от условий нашего мышления, из чего следует, что необходимость законов логики становится в зависимость от нашего мышления, то есть переходит в категорию относительных. Обоснованность формальной логики была бы обоснованной в том случае, если бы была гарантия в том, что условия нашего мышления по сути тождественны с условием всякого возможного правильного мышления, что «положения, в которых мы формулируем эти условия, выражают единственно возможную сущность правильного мышления и поэтому вечны и неизменны[17]» [7, С. 53].

Очевидно, что, располагая знанием только о нашем мышлении, мы не можем даже в воображении предположить, что может существовать иное мышление, значит, мы и не можем утверждать, тем более доказать объективность принципов логики для всякого мышления, так как «другие виды мышления, кроме нашего, нам абсолютно неизвестны». То есть раз мы не знаем о существовании такого мышления, соответственно, «не можем ни утверждать, ни отрицать его существования». «Более того, мы даже не в состоянии утверждать, что наше мышление будет вечно связано с этими условиями, и этими нормами[18]». На основании суждений Эрдмана Васильев делает важный вывод, допускающий возможность эволюционного развития мышления, а значит, и изменения предикатов логики, что естественно и закономерно. «Наше мышление развилось из менее сложных форм, и мы не имеем права исключать возможности дальнейшего усложнения, которое могло бы потребовать других норм».

Гуссерель отверг доводы Эрдмана, обвинив его в «психологизме». «Законы логики по Гуссерелю не суть психологические, зависящие от тех или иных условий, от той или иной сущности мышления, они суть идеальные истины, обязательные для всех судящих существ, вне зависимости от того или иного устройства их реального мышления. В них даны реальные и необходимые критерия, которыми измеряется правильность всякого суждения. Кто судил бы иначе, судил бы ложно, к какому бы виду психических существ он не принадлежал[19]».

Пример спора Эрдмана и Гуссерля является показательным, где нет никакой возможности выявить истину, потому что один из них говорит о возможности изменения мышления, другой – о неизменности логических законов. Васильев приводит контрастный показательный пример, когда оба спорщика приводят доводы, «один из них говорит о Ростове-на-Дону, а другой – о Ростове из «Войны и мира», то оба могут быть правы, хотя их утверждения и носят контрадикторный характер, но в данном случае нет и этого».

Ни тот ни другой не может считаться правым, так как ни Эрдман «не определяет границ возможного изменения мышления, ни Гуссерль не определяет границ неизменности логики». [7, С. 54]. Васильев в споре Эрдмана и Гуссерля занимает примиряющую позицию, которая заключается в следующем: «некоторые истины логики абсолютны, некоторые нет» [7, С. 57]. Само предположение, что где-то существуют иные миры, в которых познающие субъекты обладают иным мышлением, не предполагающим разрешения противоречий; черное и белое могут сосуществовать не как противоречие, а как истина, является смелой попыткой выйти за рамки стандартов аристотелевой логики. И также бесспорно, что само это предположение должно иметь основания. Соответственно, в основании предположения должны быть условия. Этим условием Васильев определяет «неизменность познающего субъекта и его рациональных функций – способности рассуждать и делать выводы». Таким образом, теперь в воображаемой картине мира Васильев проводит сравнение двух типов мышления, нетождественных в логике, из чего следует, что при неизменности познающего субъекта в ином мире некоторые законы логики могут быть отличными от наших, значит, такая возможность имеет место быть только при условии, что «изменившиеся логические законы в нашей логике зависят не от познающего субъекта, а от познаваемого объекта, то есть, такие законы логики не рациональны, а эмпиричны. Другими словами, система бытия иных логических законов, чем наши, будет их эмпиричность, система бытия относительности, изменяемости логики будет её эмпиричность. Поскольку она эмпирична, постольку она изменяема и переменна. Все же рациональное в логике абсолютно и неизменно» [7, С. 59]. Таким образом, Васильев приходит к изящному выводу, что поскольку в нашей логике есть эмпирические элементы, то они имеют ограничения, заключенные в пределах нашего опыта, иными словами, ограниченные нашими возможностями самого мышления. То есть разумно предположить, что есть иная логика «без этих эмпирических элементов» [7, С. 60]. Таким образом, он переходит к доказательству наличия эмпирических элементов в логике и тех из них, которые подлежат устранению. Все что можно устранить из сознания, «все то, что можно заменить другим» – эмпирично, а что неустранимо, то рационально.

Но перед тем, как ознакомить читателя с системой доказательств Васильева, следует сначала ознакомиться с некоторыми законами логики Аристотеля, которые Васильев берет за основу, чтобы доказательно продемонстрировать их ограниченность. Основные законы логики Аристотеля можно интерпретировать в следующей форме:

1. Закон тождества. Его формула А = А.

Суть закона тождества заключается в том, что если одно суждение что-то утверждает, а другое то же самое отрицает, то они не могут быть одновременно истинными.

2. Закон противоречия звучит так: Невозможно что-либо одновременно утверждать и отрицать. Его формула: А ≠ не-А.

Суть закона противоречия заключается в том, что если одно суждение что-то утверждает, а другое то же самое отрицает, то они не могут быть одновременно истинными.

3. Закон исключенного третьего. Его формула: или А или не-А, другого ответа быть не может.

Суть закона исключенного третьего состоит в том, что из двух противоречащих суждений только одно будет истинным, другое ложным.

Суть всех трех законов заключается в определении истинности суждения через снятие противоречия между несовместимыми друг с другом утверждениями.

Феномен этих законов состоит в том, что они уже более двух тысяч лет являются предикатами логики и, несмотря на критику и попытки дать иную систему взглядов в определении истины, продолжают оставаться незыблемыми. Парадокс заключается в том, что количество противоречий при изучении развития общества нарастает намного быстрее, чем их фиксация. А исключение противоречий в суждениях не имеет проявления в установлении справедливости, о чем свидетельствую антагонизмы, конфликты, войны, террористические акты и пр. на протяжении всего периода актуальной истории, как до Аристотеля, так и после. Учитывая, что исследуемая нами категория философии о «целом и частях» также опирается на логику и тоже «не сдвинулась ни на шаг вперед» за тысячелетия, то безусловно стоит обратить внимание на любое альтернативное суждение о законах логики, имеющее другое обоснование, в особенности воображаемая логика Н. А. Васильева.