- -
- 100%
- +
Сделав втык ремонтникам, которые в тот момент совершенно не желали видеть в ней женщину, разве что бабу-ягу, костяную ногу, которая может и помелом вмазать, Сана заставила их распаковать привезенные утром массажные кушетки и внести в Изорин кабинет. После чего, пригрозив, что явится в половине десятого утра, выставила бригаду и тоже удалилась.
Она приехала к Изоре, вошла и сразу кинулась к сигнализации. Сигнализацию нужно было срочно отключать – значит, ни Дара, ни Сашка еще не появлялись. Сана разделась и пошла на кухню стряпать. Припасливая Изора всегда держала холодильник забитым под завязку, да еще по случаю приезда крестной докупила всяких вкусностей, так что готовка в этом доме была сплошным удовольствием. И более того – Изора, как положено целительнице, готовила только на открытом огне, презирая микроволновки и электроплиты. Она сообразила, что можно добавлять в газовое пламя, чтобы оно давало пище хорошую энергию, и готовилась прочитать на Курсах доклад, а также оформить патент. Правда, готовилась уже не первый год – страшно не любила писать, и даже заполнение бумажек по квартплате было для нее мучительным. Салон же со всей сопутствующей открытию бюрократией ее и вовсе достал.
Дверь в прихожей открылась, Сана поспешила навстречу тому, кто явился, и это была Сашка.
Изора на ребенке не экономила, довольно уж было того, что ребенок рос без отца и практически без бабушки. Компенсируя то, чего, как ей казалось, она недодала дочке, Изора наряжала Сашку как голливудскую звезду, и единственным условием ставила не успеваемость, не помощь по хозяйству и даже не благопристойность в личной жизни, нет – она всего лишь настаивала на короткой стрижке.
И чем короче стриглась дочка, тем спокойнее была за нее мама.
Она больше всего боялась, что Сашка раньше времени осознает свою силу. Пока девчонка баловалась карточными гаданиями – еще полбеды, но волосы могли отрасти до такой длины, когда их хозяйка почувствует свою способность влиять на жизнь, и это уже было бы опасно. Всякое воздейсвие вызывает противодействие, обратный удар, и юное неокрепшее существо страдает само, если же чего-то натворит беременная женщина или мать, имеющая маленького ребенка, обратка попадет не только в нее, но и в дитя. Целительницы знали срок физиологического материнства, шесть лет, и тех, чьи дети были младше или еще не родились, на Курсы не допускали. Бывали, правда, исключения – та же Дара. Но довольно давно сильная обратка на десять лет сделала ее бездетной. А могла и навсегда.
Так вот – в прихожей стояла стройная, но не костлявая девочка в модной короткой шубке с ламовым воротником и широченными, расклешенными книзу рукавами. Ноги той безупречной формы, которой у совсем худых девиц практически не встречается, были обуты в забавные сапожки с кожаной бахромой. Короткие волосы отливали синим и лиловым. Сашка извлекла из материнского пожелания свою пользу – зная, что все равно каждый месяц бегать в парикмахерскую, она не боялась при очередном эксперименте пережечь краской волосы и изумляла знакомых совершенно фантастическими сочетаниями цветов.
– Теть-Соня! – радостно заорало это экстравагантное дитя. – А мама где?
И кинулось целовать материнскую подругу, бывшую ей опорой и защитой, когда Изора вдруг пыталась применить к ребенку строгость. Сана и опомниться не успела, как ее стиснули и расцеловали. Сашка была девочкой не дохленькой, но как еще не осознавала своей особой силы, так и силы собственных рук не чувствовала.
– А мама задерживается, велела ужинать без нее, – прекрасно зная, что задержка – до утра, сообщила Сана. – Дел куча, салон, ты же понимаешь?
– Да понимаю… – сказала Сашка с таким видом, что Сане стало неловко. Ребенок явно знал больше, чем хотелось бы маме.
– Ты давай раздевайся, я рыбу пожарила, помидоров настрогала. чай будем пить…
– Теть-Сонь! Ты что, покрасилась? Вау! Супер!
– Ну, хоть кто-то оценил…
– Класс! – искренне похвалила Сашка. – У вас на тусовке все облезут!
– На какой тусовке?
– Так Йул же, теть-Сонь, разве вы с мамой не поедете?
Сана ответила не сразу.
– Поедем, конечно, – произнесла она, глядя, как Сашка скидывает шубку, расстегивает сапоги и поочередно шарит ногами под вешалкой в поисках тапочек. Но выгребла она не свои тапки, а домашнюю обувку Дары, естественно, зеленую.
– Это – чьи? У нас таких не было…
– К маме крестная приехала.
– А где она?
Действительно, время было уже позднее, а Дару все еще где-то носило. Однако Сана не стала ломать голову над тем, куда запропастилась крестная. Потому что ее осенила некая мысль – неожиданная, но, кажется, интересная…
О том, что имя сильно влияет на человека, и иным страдальцам достаточно просто поменять имя, чтобы выздороветь и в корне изменить существование, Сана с Изорой убедились на своей шкуре. Но что цвет волос влияет на мысли, которые зарождаются под этими волосами, Сана не знала.
Она была более активна, чем требуется женщине для счастья, новое имя внесло в ее жизнь некоторый покой, но на образ мыслей при этом никак не подействовало. Обе они с Изорой были, правду сказать, простые, бесхитростные, сильно увлеченные своим делом женщины, живущие по принципу: что на уме, то и на языке. Задних мыслей они не держали – разве что не раскрывали клиентам и пациентам своих секретов, так это же – обязательное условие для выпускниц Курсов.
И вот теперь у Саны родилась заковыристая мысль.
Как почти все плодотворные мысли, она требовала решимости и поступка, поступок же был отнюдь не безупречен с точки зрения этики. Но Сана имела оправдание – ей следовало выполнить свои обязательства перед крестной.
Она немного посомневалась – но это было чисто формальное сомнение; слушая Сашку и даже отвечая ей, Сана уже подводила под свою мысль каменный фундамент.
Она выстраивала целую интригу и одновременно успокаивала себя тем, что это – игра изощренного ума, задачка, представляющая чисто академический интерес и не имеющая в реальной жизни решения.
Тут зазвонил телефон – и тут же включился автоответчик. Это был трюк, который издали проделывали только знающие люди, и Сана, подождав, с большим интересом включила магнитофончик.
То, что она услышала, едва не подняло дыбом ее новые рыжие космы.
Она полагала, что Йул, как всегда, будет в одном из трех городов, где, исходя из расположения звезд и прочих любопытных условий, проводились Курсы. То есть, следовало учитывать в расчетах ночь пути. А знакомый голос, голос целительницы Эмер, сообщил, что праздник состоится с доставкой на дом! То есть – в родном городке Саны и Изоры, в часе езды от автовокзала, на озерном берегу. Там на три дня снят пансионат – так что настоятельная просьба прибыть во всеоружии сразу после восхода луны. Об уважительной причине отсутствия просьба, опять же настоятельная, уведомить заранее. Все. Отбой.
– Ах ты сволочь белобрысая… – пробормотала Сана.
Тот, кто показал им с Изорой картинку в шаре (темное пятно до сих пор не исчезло!), наверняка сделал устроил эту пакость ради Дары. Он знал, что она, лишившись способностей, не приедет на Йул, знал, где она спряталась, – и сделал так, что Йул поехал к ней!
Большего издевательства не придумали бы и сто смертельно оскорбленных рыжих ведьм, собравшись вместе.
Сана была не то чтобы ведьмой, и уж во всяком случае в глубине души – вовсе не рыжей. Всякий, увидевший ее на улице, сказал бы: вот спешит маленькая бледная женщина, лет за тридцать, без обручального кольца и чем-то сильно озабоченная. И она действительно была просто женщиной, хотя и сумевшей развить свои способности. Она любила сладкое, не любила стирать и гладить, любила петь песенки на кухне и в ванной, не любила бывать в гостях у замужних приятельниц.
Но оскорблять ее, право же, не стоило.
Может быть, еще вчера, пока цвет волос был природным, она не восприняла бы новый адрес Йула как оскорбление, да еще оскорбление себе самой. Но сейчас в ней заиграла, заплескалась, подступила к самому краю некого внутреннего сосуда настоящая злость. Дара еще не знала, какой сюрприз ее ожидает, Сана приняла на себя первый удар – и, вместо крестной, решила нанести ответный. Ведь и Дара примерно так же ответила бы на оскорбление, нанесенное одной из ее крестниц, это Сана знала твердо.
Та мысль, что возникла, когда она глядела на раздевавшуюся Сашку, та мысль, что была раскручена из академического интереса, уже продумалась до конца и стала оружием.
Прежде всего Сана стерла запись. Довольно будет и того, что она сама сообщит эту новость Изоре. Затем…
– Сейчас поужинаем – и едем ко мне ночевать, – вдруг распорядилась Сана.
– Так мама велела. У нее тут с крестной свои дела. Ты же понимаешь, если крестная приехала – то не просто так.
– А я ее разве не увижу? – удивилась Сашка.
– Увидишь, но только не сегодня.
Сана не соврала – она знала, что Сашка и Дара когда-нибудь обязательно встретятся. Вот только не хотела, чтобы это случилось до Йула.
– Они к Йулу будут готовиться? – спросила Сашка, быстро кромсая вилкой горячую рыбу.
– В этом году будет очень занятный Йул. Во-первых, в новом месте, во-вторых, с интересными гостями, на берегу нашего озера, представляешь? А потом будет ночной банкет. Я тебе дома новое платье покажу – закачаешься! Давай, собирайся!
– Вот если бы мама меня взяла! А ты не можешь, теть-Сонь?
– Если мама против, то что же я могу сделать? Но я тебе потом все расскажу. Я бы тебя взяла, честное слово, но твоя мама даже говорить с тобой обо всех этих делах не разрешает.
В Санином голосе было явное неодобрение.
– А что случится, если ты мне что-нибудь расскажешь? Дома же полно книг, пусть потом думает, что я книг начиталась, – сразу нашла выход хитрая Сашка.
– Нет, нехорошо. В чем-то я с ней согласна, учить тебя, конечно, еще рано, а вот взять на праздник – почему бы нет? Да еще на такой праздник! Будь моя воля – я бы взяла. Даже ехать никуда не надо – до озера всего час на рейсовом автобусе, на такси, наверно, вообще минут двадцать. Ты как раз утром сразу бы и на лекции поехала. Но она не хочет, а я с ней из-за тебя ссориться не собираюсь. Ну, ты поела? Тогда одевайся!
Глава пятая
Два города
Дара пришла в Изорину квартиру после одиннадцати и первым делом отключила сигнализацию.
На кухне ее ждал ужин.
Она машинально разделась, разогрела рыбу, отрезала ломтик хлеба, села за стол – а ее мысли витали в совершенно непостижимых уму просторах.
Только что она честно проделала то, что вытворяла много лет назад, будучи безнадежно влюблена и даже помышляя о самоубийстве. А именно – она весь день ходила за мужчиной со звериными волосками на носу.
Это имело определенное практическое значение – теперь Дара приблизительно понимала, кем он стал и чем занимается. Но для нее важнее было другое – она хотела разбудить в себе ту, юную и недолюбившую, она хотела вернуться в свои шестнадцать и семнадцать и начать с того места, на котором все оборвалось.
Мало кто ощущает свой возраст в виде цифр, и, во всяком случае, не Дара – ей даже не потребовалось сделать усилия, чтобы скинуть с плеч годы.
Она действительно вошла дважды в воды одной реки.
Незримо сопровождая того, кто не захотел ответить на ее первую и самую лучшую любовь, она восстанавливала вокруг себя мир, в котором эта любовь возникла, зашевелилась, открыла глаза.
И ей в этом деле даже везло – возлюбленный, выйдя из пассажа Геккельна, пошел хорошо знакомым путем, тем путем, по которому ноги ее сами носили: три квартала прямо, перейти улицу, и еще два квартала, а там уже будет другой дом, не такой роскошный, и под окном – не призрачная черемуха, но старый каштан. Над каштаном Дара и сидела на подоконнике в сумасшедшем месяце мае, мечтая до того мига, когда воображение девственницы уже бессильно, и впотьмах записывая в блокнот совершенно графоманские строчки.
Теперь она знала, почему полюбила нескладного парня с легкой манией величия и плохо вышколенной рукой, карандаш в которой не поспевал за фантазиями. За шестнадцать лет жизни это было самое яркое впечатление – только и всего. Любовь, тем не менее, была настоящая, тот самый всплеск гормонов, не имеющий физиологически правильного выхода, который может сделать человека и гением, и безумцем, и проституткой, и монахиней.
Более того – она знала, что и сейчас могла бы полюбить его, потому что, оценивая его взглядом опытной женщины, увидела немало привлекательного: искренность чувств и порывов, остроумие, замешанное на эрудиции, прекрасные карие глаза в длиннейших ресницах (длиннее, чем у нее, но это еще не повод расстраиваться – мало было на свете женщин с ресницами такой природной густоты и черноты, и очень немногим ресницы доставляют такое беспокойство, как доставляли возлюбленному, вынужденному их даже подстригать, чтобы не кололись и не раздражали нежную кожу между верхним веком и бровью!). Кроме того, в высокой сутуловатой фигуре чувствовалась постоянная готовность к объятию – как будто возлюбленный уже держал в руках женщину, невольно сведя вперед плечи и склоняясь для поцелуя.
Дара, став за прошедшие годы очень умной, разложила по большим и малым полочкам то, что сплавилось в любовь, и прежде всего оправдала себя. Она не могла не полюбить его – он был один такой на весь город! И она не могла не полюбить с первого взгляда – в таких глазах тонешь сразу, даже нажив некоторый иммунитет к долгим взглядам и фантастическим ресницам.
Глаза остались прежними, и даже странно было видеть их на лице взрослого мужчины. Руки остались прежними – она их видела, когда он в магазине снял перчатки. А его тела она не знала никогда – оно все равно должно было стать для нее открытием…
И уже радостное волнение овеяло душу. Пока оно не было ни любовью, ни влюбленностью, а вело свое происхождение от азарта погони и предвкушения удачи. Непременно нужно было пройти вслед за возлюбленным по тем же улицам, что много лет назад, то приближаясь к нему, то отставая, и постоянно увязывая при этом сегодняшние впечатления с воспоминаниями.
Еще ни один археолог так тщательно не составлял разбитую вдребезги вазу из крошечных осколков, как Дара – свое чувство двадцатилетней давности.
Главное ей удалось поймать – радость. И, чтобы не нарушить ее, Дара еще какое-то время, оторвавшись от возлюбленного, бродила по городу одна, пока не поняла, что уже довольно поздно.
Поужинав, она опять пошла в ванную – не столько ради теплого душа, сколько – желая внимательно рассмотреть свое тело. Было несколько месяцев, когда она не занималась собой – во-первых, знала, что при необходимости быстро приведет себя в порядок особыми методами, а во-вторых – было ни к чему. Это нежелание быть привлекательной могло бы ее насторожить, потом она кляла себя за то, что вовремя не проявила беспокойства, но теперь было поздно каяться – гейс сработал.
Приходилось начинать новую жизнь.
Выйдя из ванной, она легла в Сашкиной комнате, совершенно не подумав, что девочка когда-нибудь вернется же домой. Поскольку детей у нее не было, и в семейных домах она бывала только в дневное время, выполняя работу целительницы, то мысль о припозднившемся ребенке не разу ее не волновала.
Никто не пришел – и Дара, оценив сверхделикатность своих крестниц, как-то незаметно заснула.
В это время одна из крестниц, совершенно не подозревая о собственной деликатности, уже во второй раз отдавалась крепкому и неутомимому приятелю, вторая же, уложив спать не своего ребенка, раскладывала на кухонном столе карты и думала о странных вещах…
Наутро Дара проснулась, зная, чем будет заниматься. Прежде всего следовало посетить Сану, большую специалистку по части женской красоты.
Дара позвонила крестнице и застала ее на пороге – покормив и выпроводив в институт Сашку, Сана как раз собралась выполнить обещание и присмотреть за салоном. Она хотела непременно убедиться, что Дара найдет туда дорогу, что вызвало у крестной сперва легкое недоумение, потом печальную гримаску: крестницы не знали, что она тоже родом из этого города и до сих пор помнит наизусть все маршруты трамваев и троллейбусов.
Потом Дара прибралась – у нее с вечера была не мыта посуда, – оделась и без лишней спешки поехала в салон. По дороге она хотела прикупить себе что-нибудь из одежды.
Как почти все целительницы, она построила свой гардероб на черном и зеленом. Зеленый полагался по обычаю, а черный был функционален. Поэтому в магазинах она просто в упор не видела вещей другого цвета. И это было очень удобно – избавляло от проблемы выбора.
А ей сейчас как раз и хотелось, чтобы поменьше проблем. И новая вещь была просто необходима – не потому, что старые плохи, а – для куража.
Первым ей подвернулся бутик с дорогим бельем. Она вошла, держа курс на манекен в черных трусиках и черном бюстгальтере, но цветовая вспышка слева заставила резко повернуться.
Это был ослепительно синий цвет, целый парус синего цвета, пролом в стене – туда, где бывает такое небо!
– Тьфу! – на манер крестницы Изоры вслух сказала Дара. Действительно – ей только этого страшного капота шестьдесят последнего размера и недоставало. Но покупать белье что-то расхотелось. Черного у нее и так было полно, а зеленое… Воля ваша, есть в зеленом белье что-то ошарашивающее. Ей уже случалось видеть отнюдь не вспыхнувшие страстью, но озадаченные физиономии, и больше она не экспериментировала.
Дальше ее понесло за куражем в салон меховых изделий. Она не собиралась покупать шубу, но чего-то хотелось… да… жестковатого, упругого, но при этом покорного…
Она не сразу поняла, что просто ее пальцам хочется ласкать живой звериный мех, а может, вовсе и не мех, а чью-то шевелюру.
Это уже был хороший знак!
И как только Дара осознала, что это – хороший знак, ощущение исчезло.
Она словно увидела себя наедине с большой коробкой «пазлс», на полторы тысячи кусочков, из которых ей заново придется составлять собственную женскую суть. Но картонные загогулины, как их положишь, так и лежат, кусочки же ощущений расползаются, как тараканы.
Так она бродила еще некоторое время, приобрела же пару колготок и бальзам для губ в зеленом патрончике. Бальзам был действительно нужен – ночью похолодало, и Дара не хотела, чтобы у нее потрескались губы.
Но в конце концов она все же оказалась у дверей салона «Дара».
Сана уже была на месте, ремонтники вызвали ее и она поспешила навстречу крестной. Некоторое время они стояли молча, не здороваясь, и ждали, пока мужики уберутся. Они не могли говорить, не выполнив ритуала встречи.
Сана сделала шаг навстречу, поклонилась, коснувшись пальцами пола, и сказала, как полагалось:
– Добро пожаловать, крестная!
– Мир дому твоему, – ответила ей Дара. – И гроздь рябины – душе твоей.
Потом они одновременно сделали равное количество шагов и обнялись – щекой к щеке, без поцелуев.
Отношения с Изорой сложились несколько другие – с воркованием и поцелуйчиками, ласковыми словечками и милой женской суетой. Сана же, хотя и стала крестницей, вызывала скорее настороженное отношение – что-то в них двух пока еще не совпадало.
– Рябину я кстати, с осени припасла. Когда будем чистить помещение перед открытием, повешу над дверьми. Проходи, только осторожнее. Изорка постоянно с белым хвостом ходит.
Имелся в виду подол тяжелой шубы.
Сана, рассказывая про иные похождения подруги в салоне, ждала, что Дара хоть что-то скажет про ее новый цвет волос, но крестная была слишком увлечена собственными заботами.
– Саночка, мне нужна твоя главная процедура. Где тут у вас можно лечь? – спросила она.
Эта процедура, подстройка физического тела под преображенное эфирное, Сане особенно удавалась.
– Где? В Изоркином кабинете… Погоди, там уже лежит человек! Я на эту Изорку инкуба натравлю! Салон еще не открыт, а она льготные визитки раздает!
– Там что, клиент? – удивилась Дара.
– Ну! Приперся спозаранку! И визиткой машет! Не выгонять же, первый все-таки. Ну, я его кое-как привела в чувство, сейчас лежит, дремлет. Не человек, а сквозняк какой-то, отовсюду сифонит, ничего в нем не держится…
– Порча?
– И еще какая!
– Другой подходящей комнаты нет?
– Эти сукины дети только кабинет довели до ума, – пожаловалась Сана. – Там обе массажные кушетки, все столы, гадальные столики – не повернуться.
– Дремлет, говоришь?
– Я его как грудного ребенка запеленала, чтобы тепло не потерял, все на него навалила, и купол сверху! Знаешь, как я с ним возилась? Защита пробита по всему периметру, так сифонит, что шторы на окнах шевелятся. Представляешь?
– И долго он там у тебя дремать будет?
Сана посмотрела на часы.
– Ну, час по меньшей мере.
– Пошли!
В кабинете на одной из кушеток лежало что-то вроде долговязой египетской мумии – вот только египтяне поверх одеял не заматывали своих покойных фараонов в китайский атлас с золотыми драконами. Даже лицо страдальца было прикрыто бумажной салфеткой с дыркой, примерно соответствующей рту и ноздрям.
– Сейчас я постелю, а ты раздевайся, – велела крестной Сана и стала раскладывать на второй кушетке сперва мягкий тюфячок, потом – одноразовую простыню.
Дара присела рядом с сифонящим клиентом, чтобы стянуть колготки.
Очевидно, Сана не имела опыта упаковки мумий и случайно оставила в одеялах щель. В складках произошло некое шевеление, как будто маленькое и слепое существо тыкалось в поисках выхода. Потом появились пальцы. И пальцы эти не тянулись, не скользили по ткани – они шли, шли небольшими шажками, указательный был за правую ногу, средний, украшенный серебряным перстнем, – за левую.
Дара, увидев эту шагающую руку, невольно открыла рот, рука же тем временем неторопливо вскарабкалась ей на голое бедро.
– Сана, Сана! – зашептала Дара. – Чего это он?… Чего это с ним?
– Чего-чего… – передразнил помирающий голос из-под салфетки. – Пристаю…
Возмущенная Дара стряхнула с себя пальцы и встала, а тут и Сана взяла власть в свои руки. Она поднесла к дыре в салфетке пузырек с целебным ароматом и негромко приказала клиенту спать, спать, спать…
Чтобы странный клиент заснул надежнее, Сана даже сделала над его лицом несколько пассов. Она полностью сосредоточилась, войдя в то самое спокойное состояние, которое было ей то ли подарено, а то ли навязано удачным именем, и тут услышала за спиной всхлипы.
Она быстро обернулась – и оказалось, что это, зажимая себе рот, смеется Дара.
– Надо же! – еле произнесла крестная. – Нет, надо же!… Настоящий мужик! Помирает, но стоит почувствовать запах женщины!… Клянусь рогатым Хорном – правильный мужик!
– Алкоголик и алкоголик, – подождав, пока крестная уймется, сказала Сана.
– Мужичка испортили, но это я с него сниму и зависимости больше не будет. другое дело – все пробои в ауре залатать, чтобы не сифонило…
– Ты с ним поосторожнее! Говорю же тебе – мужик правильный! – Дара опять рассмеялась. – Я сто лет таких не встречала… Ну, сто не сто…
Сана насторожилась – сейчас могла последовать очень важная информация.
– Где же ты жила, если там не было ни одного испорченного алкаша? – как бы из простого любопытства спросила она.
Последние три года они с Изорой видели крестную или в снах, или на праздниках годового круга, или, по ее вызову, в совершенно неожиданных местах, вроде городка под названием Левая Россошь, но в гостях у нее не бывали.
– Нет, алкашей и там хватало… – тут лицо Дары стало злым, верхняя губа вздернулась, показав клыки, чуть длиннее, чем положено при голливудской улыбке. – Это очень странный город, Санка. Это фригидный город.
– Ясно… – пробормотала крестница, уже выстраивая в голове совершенно фантастический сюжет: если возможно испортить отдельно взятую женщину, лишив ее сексуального удовлетворения, то может найтись мстительный кретин, который проделает это с целым городом…
– Быть фригидной – неприлично… Этот город похож на фригидную дуру, которая всем пытается доказать, что и с ней оргазмы случаются, и при этом немилосердно врет! Я не знаю – на таком уж дурном месте он поставлен, что ли? Санка, это уникальный случай – там мужики фригидные!
– То есть как? Импотенты?
– Да нет, эрекция-то у них имеется. Они НЕ ХОТЯТ душой, понимаешь? Они в черт знает каком поколении забыли, что значит хотеть женской близости. По случаю эрекции, конечно, проделывают все необходимое. И отваливаются, чтобы спокойно заснуть.
– А ты это место проверяла? Ну, с рамкой, что ли, с лозой?
– Там и рамка не нужна, – подумав, ответила Дара. – Наверно, этот город с рождения был обречен. Он стоит в устье большой реки, он там уже под тысячу лет стоит, обычный торговый город, где никогда не было Хозяина. Город занимался исключительно делами, собирал к себе только тех, кто желает заниматься делами, а тех, кому взбрело в голову любить или творить, он не то чтобы выталкивал… Их интуиция или туда не пускала, или прочь гнала. Если бы за тысячу лет в городе появился хоть один Хозяин, который силой воли мог бы это все переломить! Но его не было – и вот печальный результат…