- -
- 100%
- +
Как вы мне все надоели!…
(Пролог)
Значит, скакала на косматом звере, а огненные кудри развевались и неслись следом? И красоты была чудесной? И, взлетев на обрыв, удержала зверя и громко расхохоталась? Да, пожалуй, я мог бы кое-что рассказать про эту всадницу, господа мои, пожалуй, мог бы… да…
Возможно и вы с ней познакомились, сами того не подозревая, ежели бывали в графстве нашем лет этак двадцать назад. А точнее – незадолго до того, как отправили в монастырь двух старших графских дочек и объявили о помолвке младшей.
Стало быть, недели за три до этой самой помолвки, поздно вечером, замковые ворота отворились и выпустили четырех всадников. Трое были подвыпивший гость-рыцарь и его оруженосцы. Они к нашей истории отношения не имеют. Четвертый выскочил, когда мост уже стали поднимать, обогнал тех троих и что есть конского духа понесся по дороге. Стража что-то кричала ему вслед, но он плевать хотел на стражу и скоро скрылся за поворотом.
Всаднику исполнилось, по моему соображению, лет девятнадцать. Из-под бархатного пажеского берета выбивался целый водопад рыжих волос, прямо-таки грива львиная. И эта неуправляемая шевелюра от скачки еще спуталась, взвихрилась и стала как огромное помело.
Больше в чертах всадника не было ничего примечательного: белая кожа, как у большинства рыжих, острый нос и подбородок, складная мальчишеская фигурка… да, главное! Он рыдал в три ручья. И, простите, утирал парчовым рукавом сопли из носа. А поскольку парча штука жесткая, нос у него сделался малиновый.
Продолжая хлюпать носом, всадник свернул в лес и вынужден был придержать коня, чтобы его не выбила из седла какая-нибудь хитрая ветка. В конце концов жеребчик и вовсе пошел шагом, а возле Березовых ворот встал как вкопанный.
Если ваши милости охотились в тех лесах, то должны знать Березовые ворота. Когда проедешь под ними, то попадешь на единственную ведущую через болото тропку. А ежели нет… Ну, вообразите себе две березы, друг к дружке так наклонившиеся, что одна вроде как на плече у другой отдыхает. Это и будут те ворота.
Возле них уже лет с полсотни нечистая сила пошаливала. Запирала их, что ли? Вроде вот она, тропка, а между березами будто невидимую холстину натянули, упрешься в нее грудью и ни тпру ни ну. А мимо берез идти – так с головой и ухнешь…
Вот, значит, нашему пажу тоже кто-то незримый холстину натянул. И сидит себе в кустах, ждет, что получится.
Я так полагаю, любой здравомыслящий человек плюнул бы на Березовые ворота и домой отправился – мол, не судьба. Но пажик наш был слегка не в себе. И как завопит он рыдающим голосишком!
– Бабка! – вопит. – Бабуля! Бабусенька! Я это, бабуля!
Аж спящие птицы с веток посыпались от того вопля.
Поорал он этак, поорал – и замолк, прислушиваясь. А по тропинке ему навстречу – шаги неторопливые. И появляется старая ведьма в клетчатом платке до земли и с черным котом на плече.
Ну, описывать ведьму, я думаю, ни к чему – только аппетит отбивать. А вот кот у нее был необычный. Так сразу и не поймешь, чем он от прочих котов отличается. Вроде как голова маловата, лапы крупноваты, клыки какие-то не белые, а вовсе янтарного цвета, и кудлатый, что барбос. Однако ж кот, без всякого сомнения. Должно быть, заморский.
Так что бредет эта расчудесная бабуля, скорчившись в три погибели, и бормочет:
– Ох, как вы мне все надоели!…
Паж увидел ее – с коня сорвался и обниматься к старухе норовит. Она даже кулачишком замахивается – мол, отстань, а то плохо будет! А пажик схватил ее в охапку и в щеку целует – тьфу, это ж надо…
И говорит ей:
– Бабка Тиберия, что хочешь делай, только помоги! На тебя одна надежда! Если же ты мне не поможешь – руки на себя наложу! Вот прямо на этих самых березах и повешусь! Или в болото сигану! В общем, не жить мне на этом свете…
– Из болота тебя, милый друг, болотные черти выпихнут, – спокойно отвечает бабка, утираясь от его поцелуев. – И березовые ветки тебе не дадутся. Не для того я эти ворота налаживала, чтобы на них дураки вешались. Ты лучше прямо скажи – сам ничего не напутал?
– Ничего, бабуля! – рапортует юный паж, преданно глядя ей в очи.
– В полночь на башню, под открытое небо вышел?
– Вышел!
– Догола разделся? Стыд не одолел?
– Разделся…
– И носочки снял? – допытывается бабка с намеком.
– Снял!
– И крест на животе углем начертил?
– Начертил!
И начинает этот безумец для убедительности камзолишко расстегивать, чтобы мазню на пузе показать. Бабка на него руками замахала.
– Ты что же, так с той ночи и не мылся? – сурово спрашивает. – Тогда извини, внучек, но тебя, неряху, за одно за это никакая девушка не полюбит, не говоря уже о молодой графине!
Задумался паж и опять рубаху в штаны затолкал.
– Я думал, чем дольше крест продержится, тем лучше… Для крепости заклинания…
Усмехнулась бабка.
– Тоже мне, знаток нашелся… Что дальше делал?
– Лег, на Луну смотрел. Потом семь раз заклинание повторил. Уголь раскрошил, в стакан с водой всыпал. Оделся. Вниз спустился. На ее порог побрызгал…
– На порог спальни?
– Ты же сама велела, бабуля – на порог спальни! И шерстяные ниточки связал, под половицу засунул.
– Странно… – задумалась ведьма. – Не действует мое колдовство… Погоди! Вода в стакане была ключевая?
– Нарочно днем к ключу бегал!
– Уголь – еловый?
– Сама же ты мне, бабка Тиберия, дала этот уголек!
– Верно… Шерстяные ниточки – красные?
– Самые что ни на есть красные! Из корзинки у старой графини утащил, она любит шерстью вышивать.
– Ну, тогда… – старуха помолчала, хмыкая и как-то странно причавкивая. – Тогда одно тебе скажу – не удастся тебе приворожить молодую графиню. Ее еще до тебя кто-то присушил. И приворот его сильнее моего оказался.
– Ну, бабушка, тогда мне и впрямь одна дорога – в болото! – воскликнул паж и, отпустив повод коня, прыгнул с тропинки вбок. Под ногами хлюпнуло, он запрыгал дальше и действительно на пятом прыжке провалился по самые уши.
– Ну как оно, не сыро? – хладнокровно спросила бабка.
Паж пустил несколько крупных пузырей.
– Посиди малость, остынь…
И, выждав несколько, ведьма трижды коротко свистнула. Кот у нее на плече выгнул спину и роскошно зевнул.
– У-ху-ху-ху-ху! – раздалось из глубины болота.
– Поддай-ка, дружочек, этому голубчику снизу покрепче, – велела бабка. – А то, гляди, ревматизм схватит.
– Э-хе-хе-е… – согласились в болоте, и неведомая сила вытолкнула пажа, так что он, бедняга, взлетел мало чем пониже Березовых ворот и приземлился на тропинку возле ведьмы. Болотная грязь сразу же потекла с него.
– Ничего себе! – восхищенно произнес паж, ощупывая то, что у всех у нас расположено пониже спины.
Бабка критически его оглядела.
– Делать нечего, придется тебе заглянуть ко мне в гости, одежонку просушить, – решила она. – Не стоит тебе в таком виде домой возвращаться. Поди объясни всякому, где ты побывал да что из этого получилось…
– А поможешь? – с надеждой спросил паж.
– Почиститься помогу. А насчет молодой графини – там, видно, посильнее меня колдун потрудился. Деньги я тебе, конечно, верну… Раз уж неудача получилась…
Она повернулась и пошла по тропке. Ворота пропустили и ее, и пажа. Но когда конь решил было последовать за хозяином, то натолкнулся грудью на холстину-невидимку. Так и встал, как вкопанный.
Избушка оказалась в трех шагах от ворот.
Ну, описывать эту хибару незачем – вы, господа мои, сами не раз заглядывали в такие апартаменты, то рану залечить, то за приворотной травкой, вроде нашего пажа, а то еще, боже упаси, за той водичкой без цвета, вкуса и запаха, от которой врагам нездоровится… простите великодушно!
Ведьма завела туда пажа, спустила с плеча кота и стала подбрасывать дрова в очаг, разводя большое пламя. Паж тем временем разделся догола и завернулся в клетчатый платок старухи размером с доброе одеяло. Она взяла его пожитки, встряхнула так, что вся сырость из них с брызгами, должно быть, вылетела, и развесила над огнем.
– Бабушка, а бабушка, – обратился к ней паж. – А если молодую графиню раньше меня присушили, может, все-таки удастся ее отсушить? А?
– Может, и удастся – проворчала старуха. – Только я этим заниматься не стану.
– Бабушка, а бабушка!
– Чего еще?
– А как узнать, присушили ее или не присушили?
Ведьма задумалась.
– Я тебе дала довольно сильное заклятие. Сильнее елового уголька да креста на живом теле может быть только трава тысячелистника, собранная в полночь и заговоренная над зеленым огнем. Или иголка, вымазанная в крови и воткнутая за стропила… Но ту еще смотря как воткнешь. Тоже – наука…
– За стропилами? – переспросил паж.
– Да. Хочешь – заберись в спальню к графской дочке, пока она с подружками в саду гуляет, и посмотри сам. Может, найдешь ржавую иголку за стропилами или пучок тысячелистника в ином укромном месте. Да! Если по четырем углам пятнышки на полу, вроде как зеленоватой краской брызнули, это – тоже заговор! Только послабее елового уголька.
– Бабушка!
– Что, внучек?
Внучком ведьма звала пажа, конечно же, в насмешку. Он ей не то что во внучки – в прапраправнучки, пожалуй, годился.
– Бабуль, а пошла бы ты со мной в замок, а? Вместе бы поискали! – предложил паж.
От такой наглости ведьма онемела.
– Ты, внучек, должно быть, не знаешь, что я со своего болота никуда не ухожу, – ласковенько сказала она, опомнившись. – Сундук серебра сулили мне, чтобы на день съездила в город, посмотрела бургомистрова сынка, что таял, как свечка. И лошадей к Березовым воротам привели. Не поехала. Мальчонку сюда везли.
– И что же с ним было?
– Ерунда, мачеха след вынула. Я в глазки этой мачехе только разок посмотрела – и сама она во всем повинилась. А когда правда на свет выплывает – бывает, и болезнь сама проходит.
– Так что не пойдешь со мной, бабуля?
– Не пойду, внучек. Деньги твои верну, коли не заработала, а отсюда не двинусь.
Паж вскочил и запахнулся в платок.
– Тогда, бабушка, и деньги отдавать будет некому.
– Это почему же?
– Покойнику они без надобности! А жить без графской дочки я не собираюсь! Вот!
– Не скоро ты еще станешь покойником.
– А вот увидишь!
И паж как был, в клетчатом платке, мотнул рыжей гривой и выскочил из ведьминой избушки.
– Стой! – закричала старуха. – Куда?! Штаны надень!
– Покойнику и штаны не нужны! – донеслось с болота.
Вскинув на плечо кота, похватав сушившиеся над очагом камзол и прочую одежонку пажа, ведьма кинулась за дверь.
Говорят, дураков, влюбленных и пьяных сам Бог бережет. Не знаю, выпил ли в ту ночь наш пажик хоть каплю хмельного, а что был он и дураком, и влюбленным сразу – это, господа мои, уж точно! Потому в порыве неслыханной удачи пролетел он над гиблыми и топкими местами, минуя Березовые ворота, и опомнился лишь на опушке лесной. И сам удивился – как это не провалился к чертям болотным?
Через несколько минут его нагнала ведьма. Она спешила, озираясь, шустрой побежкой, вроде даже и неприличной для ее древних лет. Но на опушке было старухе что-то неуютно, словно боялась она неведомого врага.
– Держи штаны свои с башмаками, отдавай мой платок!
– Не отдам! – паж вцепился в платок и отскочил.
Старуха швырнула наземь вещички пажа и погналась за ним. Но парнишка был быстрее, да и немудрено – в девятнадцать-то лет.
– Сходишь со мной в замок – отдам! – обещал он, уворачиваясь.
– Да не могу я в замок! – взмолилась ведьма. – Нельзя мне вообще с болота выходить!
– Почему, бабушка?
– Нельзя – и все тут! Думаешь, почему Березовые ворота болото на запоре держат? А?
– От кого же ты бережешься?
– А-а… – И бабка махнула рукой.
– Бабка, бабулечка, бабуся моя ненаглядная! – запричитал хитрюга паж. – Ты только сходи со мной в замок, помоги отсушить чужую присушку! А я тебя в обиду не дам! Вот увидишь Ты только скажи, от кого прячешься! И пусть он сразу гроб заказывает!
– Ну, скажу я тебе, что лучше бы мне на глаза не попадаться великому магу Маргарелону. А-а, молчишь? Поди сладь с магом Маргарелоном! Так что забирай-ка ты, внучек, свои штаны и отдавай мне платок, домой побегу. Ведь если он почует, что в моей ограде щелка завелась, – проскользнет, и будет мне тогда плохо.
– Значит, ты, бабушка, только на болоте в безопасности? – спросил паж, понемногу отступая с опушки через поляну к дороге.
– Только на болоте.
– И что же ты такого натворила?
– Ох, внучек… – ведьма громко вздохнула.
– Да, бабушка… – вздохнул и паж. – Мне бы теперь коня найти. Спасибо тебе, что хоть старалась помочь. Видно, рыжим на роду неудачи написаны.
– Да уж, – ведьма поглядела на спутанную шевелюру пажа и хмыкнула, – от твоих волос огонь в очаге разводить можно, или, к примеру, пушечный фитиль запаливать. Неудивительно, что молодая графиня на смех тебя поднимает. Послушай, а не покрасить ли мне тебя? Могу прекрасный темно-русый цвет изготовить. И денег не возьму.
– Нет, бабка, так еще хуже будет, – подумав, решил паж. – Меня все крашеным прозовут и засмеют. За крашеного-то она уж точно не пойдет!
– Ну, как знаешь. Платок-то будешь возвращать?
– А коня?
– Свистни – прибежит.
Паж свистнул, бабка сделала пальцами загогулину в воздухе – и конь действительно выскочил из кустарника, встал с ними рядышком и негромко заржал.
– Отвернись, бабуля, – попросил паж, – а то мне одеваться неловко.
Ведьма отвернулась – и что же тут случилось, господа мои?
Пажик-то был не дурак!
Оделся он с той молниеносностью, которая всем вам наверняка известна – бывает в жизни, что выскакиваешь из теплой постельки, одну ногу – в штаны, другую – в башмак, а рукой хватаешь сразу камзол, пояс и шляпу, выпихиваясь притом в потайную дверь, да еще посылая на прощанье воздушный поцелуй… Да-а, дело молодое…
Оделся наш паж именно с такой умопомрачительной скоростью и бесшумно вскочил в седло. А далее? Подхватил он сзади бедняжку ведьму, перекинул ее поперек седла и дал жеребчику шпоры! Черный кот едва успел вцепиться ей в плечо, отчего ведьма взвыла. Но поздно было выть и брыкаться – уже несся конь к замку, уже показались стены, уже послышалась перекличка часовых.
В тени раскидистого дуба остановил паж коня и спустил на землю старуху.
– Ну, бабушка, выхода нет! – объявил он. – Пойдешь ты сейчас со мной в замок отсушивать молодую графиню!
– А если не пойду?
– Ну, тогда мне одна дорога – в петлю! – затянул молодой паж свою старую песню. – Потому что без молодой графини мне не жить! И ты, бабка, во всем будешь виновата!
– Опять я во всем виновата! – воскликнула ведьма. – Кто меня только не пугал! Вы дурью маетесь, а я – виновата! Ох, как вы мне все надоели!
– Бабка, бабулечка, миленькая! – взмолился паж. – Ну, ты же все на свете можешь! Никто другой меня не спасет, только ты! Ведь и ты когда-то была молодая… – неуверенно добавил он, потому что, глядя на ту грушу сушеную, в которую превратилось лицо ведьмы, действительно не верилось, что когда-то давно, сто лет назад, та груша была свежим личиком.
– Была, ну и что? – сердито отрубила старуха. – Я, между прочим, сама своими делами в молодые годы занималась и на помощь никого не звала.
– Бабка, а ты когда-нибудь любила?! – с отчаянием воскликнул паж. Вся его надежда была на то, что всколыхнется в ведьминой душе столетнее воспоминание и нахлынет на старушку чувствительность.
– Но услышал бедняга в ответ что-то вроде змеиного шипа и поостерегся повторять свой пылкий вопросец.
– Ну что же, – промолвил он. – Значит, бери моего коня, бабуля, и возвращайся домой. – А я… А мне… А меня…
Ведьма внимательно посмотрела на него и обвела обеими руками в воздухе контуры его фигуры.
– Веревка порвется! – обрадовала она пажа. – У ножика лезвие сломается. А яда сейчас ни у кого в замке нет. Вот разве что ты за ядом ко мне же и прибежишь… Будь здоров, внучек! Забеги как-нибудь, деньги верну. Конь через четверть часика прибежит.
Она ловко, как молодая, вскочила в седло, не уронив с плеча своего кота, ударила по конским бокам пятками и ускакала.
Паж остался посреди дороги, соображая, как быть дальше, и было ему, господа мои, совсем невесело. Вдруг он услышал стук копыт. А через минуту увидел и своего коня с бабкой в седле.
– Ну, спасибо тебе, внучек! – объявила бабка. – Накликал ты на меня беду! Пронюхал-таки Маргарелон, что вышла я за свою ограду! Теперь мне в избушку хода нет!
– Бабка, это же замечательно! – обрадовался паж. – Давай я тебя в замке спрячу! Там у нас такие тайники! Мы, пажи, все облазили, все знаем!
– А есть ли у вас, к примеру, комната с восемью углами? – заинтересовалась ведьма.
– Есть, в Северной башне, внизу!
– А рыбьих костей ты мне на кухне раздобудешь?
– Ой, бабуля, да хоть ведро!
– И мела кусок, и сосновые угли, и веревку крепкую с шестью узлами, – стала перечислять бабка, одновременно припоминая какое-то очередное колдовство.
– И веревку! И узлы! – с восторгом повторял паж.
– Тогда я, может, и сумею у вас отсидеться. Ну, давай, веди меня в замок.
– Знаешь, бабуля, лошадь мы пока здесь привяжем, а сами спустимся в ров и взберемся на стену, там у нас секретный лаз.
– В мои годы по рвам ползать да по стенкам лазить? – возмутилась ведьма. – Едем через мост.
– А стража? Меня-то ведь знают, тебя могут не впустить.
– Глаза отведу. Это дело обычное.
И знаете, господа мои, так она отвела страже глаза, что померещилась им за спиной у пажа котомка старая, в чем они потом и заверяли клятвенно старого графа, попробовавшего было разобраться, с чего вдруг ночью в замке чудеса творились.
Впуская невесть где прошлявшегося этак с полночи пажа, стража шутила на разные лады, предлагая ему то старый потник из-под седла для утирания соплей, то престарелую бабку замкового повара для усмирения юношеских страстей. И стражу понять можно – поторчи-ка всю ночь у ворот без развлечений…
Ну, въехали, стало быть, паж с ведьмой в замковый двор, привязали коня к коновязи, рассчитывая, что утром у конюхов хватит ума расседлать его и поставить в стойло, и прокрались… на кухню, господа мои! Но, понятно, не к поварской бабке. Просто пажу каждый день доводилось принимать блюда у поваров и подавать их на графской стол. Поэтому он прекрасно знал дорогу от кухни до графских покоев со всеми ее закоулками и мог при желании так там спрятаться, что и с собаками не нашли бы.
Во он и вывел ведьму прямиком в трапезную, а оттуда по витой лестнице – в галерею и в Южную башню, где помещалось почти все графское семейство.
А надо отдать графу должное – он так велел перестроить старый замок, что, пожалуй, только стены остались прежние, да еще трапезная – неохота была с таким необъятным сараем возиться. Покои госпожи графини и юных графинь были отделаны по последней моде, и не ткаными гобеленами, которые мастерили еще их прабабушки, а тисненой кожей, резными панелями дубовыми, и – хотите верьте, хотите нет – в спальнях стояли маленькие камины и не было сквозняков!
Разумеется, девиц охраняли. И у входа в комнату служанок, и у дверей опочивален сидели то старуха, заснувшая над вязаньем, то старик со ржавой алебардой, а то и стражник, которому из-за недавней раны подыскали дельце полегче.
Ведьму все это не смущало. Шла она, постоянно оборачиваясь и рассыпая за собой какую-то сушеную травку. Кот у нее на плече тоже сидел спокойно, тревоги не поднимал. А рыженький наш пажик уверенно вел ведьму туда, где почивала самая младшая из юных графинь.
И было это нелегко, потому что спальня у знатных девиц-то была большая, а вот ложе им поставили одно на троих, хотя и было это ложе с балдахином немногим поменее графской часовни, где помещалось все благородное семейство. Сколько бархата, парчи, тесьмы да перьев пущено было на балдахин – и передать не умею. И вот вам еще один пример графской заботы о дочках – простыни у них каждую субботу меняли!
Но паж знал, с которой стороны ложится спать его красавица, потому что, вставая, сразу делала она два шага – и оказывалась у окна. А уж окно это паж, можно сказать, наизусть выучил, каждое утро его из замкового сада созерцая.
Если бы эту парочку поймали сейчас слуги – плохо пришлось бы нашему пажику. Сразу же стало бы ясно, что привел он старую ведьму для ворожбы, не иначе. Ведьме бы дали раза два по шее и выпроводили из замка – кому охота с нечистой силой связываться? А пажу бы досталось на орехи…
Но от своего отчаяния так осмелел бедный паж, что и не думал вовсе об этом. Чудом удалось ему заполучить бабку в замок, и он резонно полагал, что больше такого чуда ему не совершить. Поэтому отважно лез он во все закоулки спальни и шарил руками за стропилами, не боясь напороться на какую-нибудь дрянь вроде заржавевшей от крови иголки. Ведьма же, глядя, как он взбирается по подоконнику и даже по столбу балдахина, давала ему краткие и негромкие указания… И светила, конечно! Светец они позаимствовали на кухне господа мои. Ведьма – она хоть и ведьма, а от старости, возможно, стала хуже видеть впотьмах. А пажу этого и вовсе не полагается, он графский паж, дитя человеческое, а не лесной кот.
Сама бабка тоже времени зря не теряла. Спустила она на пол кота и следила, как ходит эта зверюга на полусогнутых лапах, принюхиваясь и хвостом след заметая. Также ощупала за это время ведьма стульчик молодой графини, туфельки ее утренние, платьице, брошенное на коврик, и испод коврика. Обнаружила она там некую подозрительную пыль, которую долго нюхала, позвала кота, дала и ему понюхать, после чего крепко задумалась.
– Истолченные лягушечьи кости? – бормотала ведьма озадаченно. – Или жабьи? Не понять… А цвет, как у сушеного мухомора… Нет, все-таки жабьи! Кто бы мог додуматься?… Как вы мне все надоели…
При этом теребила она край платьица и нашарила-таки зашитый в подол шнурок.
– Эй, внучек! – окликнула ведьма пажа. – Кинь ножичек!
– Берегись! – откликнулся из-под потолка паж, запуская свой кинжальчик так, что вонзился он в пол аккурат возле ведьминых ножек, обутых в ладные сапожки.
Там, под потолком, висела, понимаете ли, новомодная деревянная люстра с севера. Ее опускали на веревке, зажигали свечи и опять подтягивали наверх. Вот паж и сообразил, что к люстре можно тоже заговоренную травку привязать. Но, господа мои, граф для дочек ничего не жалел, и люстра эта вполне годилась бы для тронного зала у кого-нибудь из западных королей, чьи дворцы ненамного больше конюшен у наших славных графов. А, значит, была она побольше колеса от боевой повозки, запрягаемой быками, и весила тоже не менее быка, и веревка, на которой ее тягали вверх-вниз, была с пажескую руку толщиной. Так что спустить это чудище самостоятельно наш пажик никак не мог, вот и пришлось ему карабкаться по веревке.
Пока ведьма вспарывала подол, паж тоже отыскал кое-что интересное. Это оказались сухие веточки, прилепленные воском так, что снизу и не заметишь – ну, потекло со свечи и потекло…
Одновременно они окликнули друг друга и шепотом похвастались добычей.
– Тысячелистник, – едва взглянув вверх, определила ведьма. – А у меня, гляди-ка, волосы. Ну, внучек, вспоминай, у кого в замке длинные черные космы вроде конской гривы?
Паж, сидя на одном из толстенных рогов люстры, задумался. Ведьма же подошла к постели и подула на каждую из юных графинь.
– Хорошо спят, – сообщила она. – Ну, думай, думай, времени-то маловато…
И тут непонятно откуда раздалось пение дудочки, тоненький такой голосок.
Паж подумал, что это замкового свинопаса подняло ни свет ни заря и он выводит свое стадо из хлева. Но поглядел он на старуху с котом – и стало ему жутковато. Потому что, господа мои, кот сделал горб и зашипел, так и целясь выскочить в окошко, а старуха зашипела не хуже того кота и тоже подобралась, как перед прыжком.
– Ох, дура, ох, дура! – запричитала ведьма. – Не не лягушечьи то были кости и не мухомор сушеный!
А что это такое было – так и не сказала, потому что общее для всех юных графинь одеяло зашевелилось и все три девицы, не открывая глаз, сели. Высунулись из-под одеяла три босые ножки и нащупали наугад туфельки. Потом появились еще три ножки, и тоже каждая нашла свою туфельку. А потом встали красавицы во весь рост и гуськом пошли к огромному заморскому зеркалу.
Зеркало это, господа мои, не стоило тех денег, что отдал за него граф. Только-только научились мастера выдувать и раскатывать такие большие стекла. И получались зеркала – одно другого страшнее. Поглядишь в этакое зеркало – то у тебя пузо перекосит, то рожа огурцом, а видывал я одно – откуда смотрел на меня мерзавец с двумя носами, ухмыляясь при этом кривым, длинным как дождевой червяк, ртом. Так что для молодых красавиц полезнее было бы три маленьких зеркала, чем одно такое, с причудами.