О литейном заводе замолвить слово. Роман
- -
- 100%
- +
На заводе производилось и чугунное художественное литьё. Причины возникновения чугунного художественного литья на Песковском заводе весьма будничны, а именно — необходимость удовлетворить самые насущные потребности промышленности Вятской губернии и местного населения. Поначалу в художественном литье преобладали крупные формы: узорные плиты для пола, решётки для оград и ворот. Первый опыт Песковский завод получил, выполняя губернский заказ по поставке чугунных плит для полов зданий присутственных мест и Кафедрального собора в Вятке.
Среди первых чугунных изделий завода были и предметы домашнего обихода, печные заслонки. Достоверно известно, что в 1788 году на заводе были отлиты лестничные марши для зданий губернских присутственных мест в городе Вятке. Это был крупный архитектурный заказ.
Аккуратно переписывая все собранные сведения о первых годах работы завода, Генрих решил, что вслед за ними нужно изложить и всё известное о его основателе, о человеке, чей ласковый голос вытащил из тёмного мира мёртвых предка всех Утемовых, о котором он слышал с детства, от родственников, в школе, на экскурсиях в краеведческом музее да и просто где-то в случайном разговоре на улице или в магазине.
Генрих, как и большинство жителей края, с раннего детства был знаком с фамилией «Курочкин». Нередко слышал о нём хорошие слова, сводились они в основном к тому, что не хватает сейчас таких людей, хватких, деятельных, земля под которыми горит, но чаще Курочкина называли кровопийцей, почему-то кулаком и множеством нелитературных слов.
На удивление и те, кто хвалил основателя завода, и те, кто ругал, ничего о нём не знали и узнавать не стремились. И похвалы, и укоры относились не к самому Курочкину, а скорее к такому ненавистному в народе сословию купцов.
Генрих тоже ничего не знал о Курочкине, но слыша его фамилию, плевался. На уровне генов не любил он людей, во всём для себя ищущих выгоду.
Однако из песни слов не выкинешь, не мужик простодушный основал горячо любимый завод, а прижимистый купец. Потому хочешь не хочешь, составляя летопись завода, нужно описывать купца, узнавать, какой он был человек, какими глазами смотрел на мир, во что верил. Генриху удалось узнать немногое: его жизнь богата в основном внешними событиями, то есть посвящена, если можно так сказать, увеличению денежного состояния и в качестве занятия по душе многочисленными судебными тяжбами. Он всё время судился. Вот такой неуёмный был!
Неизвестно, только ли в любви к накопительству и сутяжничеству проявлялась неугомонность характера или, как и положено человеку, рождённому в страстный 1725 год, в целом был пылкий душой.
Как бы то ни было: к 1770 году купец владел четырьмя железными заводами, расположенными на Вятской и Вологодской землях, долей суконной фабрики в Сибири, а также кирпичным заводом в Устюге.
Сидя в кладовой, Генрих перебирал веер из карточек с теми немногими сведениями, которыми располагал, но как ни раскладывай, пасьянс не собирался. Курочкин продолжал оставаться купцом, заводчиком, как бы это смешно ни звучало, мифическим персонажем, но никак не человеком с мечтами и страхами.
Даже его строительство завода укладывалось всего в десяток простых предложений, которые при желании и вовсе можно сложить в одну фразу: «Купец Курочкин в 1771 году построил завод». Вот так вот, взял и построил. В 1770 году ничего не было, а год спустя — завод стоит! Как по взмаху волшебной палочки.
А ведь если вдуматься в то, что стоит за этим «волшебством», представить строительство завода с самого его начала и до момента, когда расплавленное железо потечёт гибкой рекой, окажется, что целые жизни, многие судьбы вложены в фундамент чугунолитейного завода. Возвести одни лишь стены, такие высокие и толстые, что Зимний дворец позавидовал бы, уже задача для обычных людей непосильная, но не для крепостных. Они всё сдюжат. А каково протянуть между стенами перекрытия, деревянные балки размером с адмиралтейский шпиль, которых насчитывалось полторы сотни? Поставить крышу на них такую, чтобы и под собственным весом не согнулась и тяжесть всевозможных агрегатов выдержала и все природные капризы?
Так ещё помимо возведения стен, цехов завода, необходимо было выкопать пруд. Сотни тысяч тонн земли вынуть из тела планеты и перенести, перевезти, перетащить к плотине. Всё при помощи собственных рук и ног, лопатами, ломами. С топором в одной руке и пилой в другой.
На месте завода рос вековой лес, а ближайшая деревня находилась в пяти километрах — это деревня Волоковые, раньше назвавшаяся хутором Холуйным. Речка Песковка — правый приток реки Вятки. Так вот: деревья по берегам Песковки срубили, а пни исполинские так и оставили, за невозможностью выкорчевывать. Затем речку перегородили, построили плотину и получили пруды: Верхний и Нижний. Поставили домну.
И это только начало. Первый этап, а за ним, чтобы завод мог дышать — бесконечные заготовки леса, древесного угля и, конечно, руды.
Изначально селение было совсем небольшим. В 1781 году на заводе было задействовано всего 48 рабочих. Среди них спасённый кузнец Утемов. А строили завод и того меньше.
Жили все в землянках без окон, на целый метр опущенных под землю.
И вот эти крепостные строили завод, вмерзали в лёд, по уши в снегу зимой, осенью в грязи, тащили на себе лес, руду, землю, жили впроголодь, всегда полупростывшие, замученные, собственной кровью вскармливая вшей и гнус, работали по 16—18 часов, чтобы спустя две сотни лет какой-нибудь любитель краевед мог в свой опус записать строчку: «Купец Курочкин в 1771 году построил завод».
А как звали тех людей, никто и не помнит. Наверное, потому что работали за еду и не мыслили требовать что-то ещё. Оттого-то вдвойне удивительно, когда кто-нибудь говорит, что Курочкин и ему подобные хваткие, деятельные, земля под которыми горит, являлись солью земли русской. Создавали колоссальные мощности для страны! И смешно и грустно. Для Василия и Марии, для Григория и Прасковьи, для Егора и Клавдии создавали, для тех людей, которые, в прямом смысле, умирали, возводя эти самые мощности?
Нет, конечно, для себя всё и только. К 1784/85 году Иван Курочкин и его сын Яков были купцами второй гильдии и имели капитал 3000 рублей. В 1787 году они уже купцы первой гильдии, а их капитал составлял 14 500 рублей. В том же году Курочкин был городским головой. В 1788 году капитал отца и сына составлял 15 000 рублей, в 1789 году — 16 000, а в следующие два года — по 17 000 рублей.
Не нужно иметь семи пядей во лбу, чтобы понять, что крепостные, те, кто и являлся народом, были просто материал, используя который удобно и легко увеличивать капитал. А раз так, то и задаваться вопросом о том, какие там беды и нужды испытывает материал, всё равно что беспокоиться о душевном состоянии вырубленного по берегам речки Песковки векового леса, древнего, как сама Русь. Для купца и то и другое — всего лишь ресурс.
Первый каменный дом в Великом Устюге постройки 1765 года принадлежал также Ивану Курочкину. В то время как строители, работники завода, продолжали и рождаться и умирать раньше срока в землянках без окон, не сохраняя в памяти потомков не то, что крепких обычаев, но даже своих имён.
Ведь они редко доживали до полувека (шестидесятилетние считались невероятно древними стариками, почти бессмертными). В большинстве от болезней, нищеты, тяжёлой работы, постоянной жизни впроголодь умирали сильно раньше. К тридцати годам уже не имели ни зубов, ни твёрдости в костях.
Заботился ли Курочкин об их здоровье, физическом состоянии? Нет, не заботился. Но зато он построил завод, лил железо, создал рабочие места и в целом был человеком хватким, предприимчивым, энергичным, земля под которым горит. В полную мощь терзал землю, вынимая из неё руду, яростно вырубал лес, разогревая доменные печи, беспощадно загонял крепостных. Такому и памятник не грех воздвигнуть. За всё то, чтобы было человеку русскому хорошо жить на земле отчей.
Неудивительно, что Генрих плевался, услышав в разговорах фамилию купца-заводчика. Председатель исполкома родился в стране, где подобные Курочкину люди, занимающиеся накоплением денег, видя в собрате лишь один из видов ресурсов, гребущие только под себя, назывались буржуями, кровопийцами, в редких случаях хапугами, но никак не купцами или заводчиками.
Чтобы испытывать к ним уважение только оттого, что они имеют талант предпринимательский, организаторский, никто и не мыслил. Организовать строй, при котором людей возможно использовать как скот, а при необходимости и продать — тоже талант нужен. Однако никому и в голову не приходит восхищаться подобным дарованием.
Но как честный летописец, Генрих был вынужден записывать факты, а не собственные умозаключения:
В 1729 году на пути уральского железа, которое шло в Слободской и Вятку через Кай, встал Кирсинский завод.
Красноглинские земли, принадлежавшие монастырю, долгое время оставались лакомым, но недосягаемым для заводчиков куском. Руду в них добывали, а вот железоделательное производство налажено не было. Только в 60-е годы XVIII века, когда монастырские земли перешли в фонд государства, а крестьяне перешли из монастырских в разряд государственных (экономических), перед заводчиками открылось долгожданное поле деятельности.
Разведку и добычу здешних руд они начали ещё в 1747 году. Наличие железной руды («корчажника») и сведущего в горном деле населения создавало благодатную почву для появления в Омутнинских землях железоделательных заводов. Не отставал от заводчиков и новый владелец Кирсинского завода — купец первой гильдии из Великого Устюга Иван Курочкин. По его указанию крестьянин с починка Холуйного Устин Москвин начал расчистку места на правом притоке Вятки — речке Песковке.
Рабочие — в основном переселенцы из Архангелогородской и Вологодской губерний. Тому подтверждение и прозвище песковчан — «пикшееды» (пикша — морская рыба из семейства тресковых, но в широком смысле — морская рыба в отличие от речной). Коренные песковские фамилии — это Вычегжанины, Дряхловы, Минеевы, Москвины, Осколковы, Одяковы, Перваковы, Потаповы, Сюткины, Чувашовы, Цылевы, Утемовы, Казариновы, Катаргины и т. д.
Ко времени первого выпуска песковского чугуна (1772) владелец завода уже владел тремя заводами в Усть-Сысольском уезде, к которым прикупил Кирсинский. Завод на речке Песковке был сразу же задуман им как поставщик чугуна в Кирс. Совершенствуя технологию обогащения руд, экспериментируя с температурными режимами и ковки металла, Курочкин стал выпускать высококачественное железо разных сортов и добился вытеснения с вятских рынков уральских промышленников. Кирсинское железо было вне конкуренции и на волжских рынках.
Краевед подытожил главу кратким описанием родословной основателя завода:
Семья Ивана Курочкина, купца Петропавловской полусотни, в 1763 году состояла из шести домочадцев: жена его звалась Александра Лукина дочь, урождённая Новоселова (род. 1732), мать, Васса Семёновна, дочь крестьянина Семёна Куклина (род. 1684), тётка Параскева Петровна (род. 1702), дети: сыновья Василий (2 года), Яков (5 месяцев) и дочь Мария (3 года). Эти сведения известны из документов Третьей ревизии.
Глава 4. О чём бы ни шёл разговор
Впервые Генрих задумался о написании летописи завода в 1960 году, с интересом читая пушкинскую «Историю Пугачёва». А именно шестую главу, в которой рассказывалось, как полковник Ступишин вошёл в Башкирию, сжёг несколько пустых селений и, захватив одного из бунтовщиков, отрезал ему уши, нос, пальцы правой руки и отпустил его, грозясь поступить таким же образом со всеми бунтовщиками.
У Генриха волосы дыбились от этих строк. Читая следующие, он чувствовал, как хрустели кулаки от непонятно где доселе таившейся злобы: «5 мая, не имея ни одной пушки, Пугачёв штурмовал Магнитную, которую, несмотря на всю храбрость, взять не удалось бы, однако внутри самой крепости люди восстали и ночью, взорвав пороховые ящики, открыли путь для ополчения». О том, как идя Уральскими горами, спешил настигнуть Пугачёва бравый генерал с красивой русской фамилией Михельсон, Генрих читал, почти исплевавшись. А узнавая, радовался тому, что, не имея возможности достать нужные припасы, Михельсон истощал свои силы. Деревни были пусты. Башкиры, не желая помогать преследователям, уходили, забирая с собой всё, что только возможно. Так ещё и многочисленные отряды партизан, никак не связанных с Пугачёвым, без конца терзали его. Казалось бы бунтовщик, но вопреки всему, Генрих всем сердцем сопереживал Пугачёву, конечно, зная, чем закончится восстание, желал на страницах пушкинского сочинения буйному казаку одержать победу, и тот, слыша голос далёкого потомка, разбивал крепость за крепостью, разорял их и выжигал, а заодно грабил и поместья, и церкви, и заводы, вешал помещиков и военачальников, заводчиков и купцов, губернаторов и судей, дьяков и подьячих. И лишь у Троицкой от ещё одного человека с красивой русской фамилией Декалонг потерпел поражение в жестоком четырёхчасовом бою…
Будь возможность, Генрих, не дочитав шестой главы, вооружившись молотом, отправился бы на подмогу. Настолько горячие чувства разжигали в его душе простые пушкинские слова, но до Троицкой, где босоногие крестьяне, час за часом, насмерть бились с выученными, хорошо вооружёнными солдатами, лежало заболоченное поле шириною в двести лет. И Генрих не в силах преодолеть этого расстояния, скрипя зубами, продолжал читать: «13 мая башкирцы, под предводительством старшины, напали на Михельсона и сразились отчаянно; однако загнанные в болото, сдались. Все, кроме одного, насильно пощажённого, были изрублены вместе с своим начальником. Михельсон потерял одного офицера и шестьдесят рядовых убитыми и ранеными».
Вслед за этой, кажущейся незначительной, победой потянулись липкой рекой другие, и скоро Михельсон настиг Пугачёва, нанеся ему одно за другим десяток поражений. Количество поражений не может не вызвать вопросов. Одно-два? Хорошо — три, но десяток? Как такое возможно? Любое другое предприятие от подобных неудач рассыпалось бы в пыль. Но Пугачёв, покачиваясь, как пьяный кузнец, не падал и на выпады отвечал своими тяжёлыми ударами. Войско Пугачёва постоянно пополнялось людьми, которых Пушкин в своём сочинении называл «разной сволочью», понимая: «иначе цензора в лице Николая I не пройти».
Помимо русских, присоединялись к ополчению калмыки, башкиры, казахи, марийцы, татары, чуваши, мордва, удмурты и т. д. На пике войско достигало колоссальных размеров. К несчастью для бунтующих, в основном это были полуголодные крестьяне. Удивительно то, что, естественно осознавая, что их противник и вооружён и обучен, они всё равно примыкали к Пугачёву, не имея совсем никакого оружия, в лучшем случае — топоры, вилы, дубины.
В таких условиях понятно, отчего, несмотря на преимущества в вооружении и выучке, Михельсон всё же истощил силы и был вынужден прекратить погоню. Иногда отвага и упорство всё же побеждают выучку. Таким образом, пока Михельсон пополнял запасы, Пугачёв шёл дальше от крепости к крепости, в целом имея успех и, переправившись через Каму, забрал в разграбление винокуренные заводы Ижевский и Воткинский. В Венцеля, начальника оных, предварительно законопатив все отверстия, залили столько собственной бурды, сколько человек вместить не способен. После все работники присоединились к Пугачёву, и спустя скорое время все вместе вышли к Казани. На этом шестая глава заканчивалась. Пушкин составил ещё две главы, но Генрих так никогда их и не прочитал, не потому что остался разочарован краткостью слога или избыточной литературностью, напротив, будущий летописец Песковского завода и сам хотел бы так же просто и в то же время талантливо доносить информацию, но хоть книга в тёмно-зелёной обложке продолжала стоять в центре главной полки в домашней библиотеке, оставшиеся в ней главы прочитаны не были.
Генрих таким весьма находчивым образом дал Пугачёву возможность к отступлению, будущим победам, право самостоятельно выбирать путь, не согласуясь ни с автором, ни с читателем.
Но сделанные выводы позволили прорасти из тёмного грунта подсознания семенам мечтаний. На уровне интуиции Генрих предположил, что пострадавшие из-за восстания уральские заводы явились необходимым условием, без которого развитие металлургии на вятской земле было бы едва ли возможным… Емельян Пугачёв и его сподвижники громили заводы и крепости отчаянно, но бессистемно. Почти десятилетие «зализывали» раны побитые им заводчики, а в это время новые заводы Вятской губернии, улучив время, когда былые гиганты не способны им мешать, начинали подниматься.
Таким образом, сам, не желая того и не думая, Пугачёв дал возможность задышать заводам вятского края, которые имея в соперниках уральских гигантов, не поднялись бы.
Тогда-то размышляя о том, как весомо порой влияют на судьбы явления, на первый взгляд не связанные, в голове Генриха впервые возникла мысль о составлении жизнеописания завода. Хотелось не только самому узнать побольше о становлении родного завода, но с другими поделиться знаниями.
Порой поражаешься тому, о чём бы ни шёл разговор, куда бы ни тянулась нить повествования, как бы ни было горько, путаные паутины слов выводят не к солнечным лугам, а на пыльную тропинку, вдоль которой прорастают алыми соцветиями посеянные нищими следы босых ног, и, несмотря на кажущуюся одинаковость, принадлежат они и тем, кто сажает хлеб, и тем, кто ворует его, тем, кто молится богам, и тем, кто обдирает иконы, тем, кто собственным потом утоляет жажду родной земли, и тем, кто чужой кровью. Их всё больше, чем дальше убегают тропки в морозные леса. И чем крепче стужа, тем горячее полыхают эти следы. Когда босые ноги кровоточат от застарелых мозолей, а душа от вековой несправедливости, тогда сеятели не способны опустить в землю ничего, кроме семян диких костров, прорастающих безудержными пожарами городов.
Оставившие эти следы способны многое вытерпеть, самые сильные удары сдержать, но, когда отступать уже некуда, они идут не в омут, а к крепостным стенам.
Однако степень их терпения определяется не временем и не тяжестью эпох, не многотомными трактатами, манифестами, плутовской политикой, несправедливостью законов, а обычным окриком, мужицким возгласом: «За русский народ!». Оттого так страшны эти посевы, готовые лежать в земле веками, а взойти в одну секунду.
Не избежал этого и Генрих, плутая меж строгих, как штык сосен, ласковых, словно шёпот любимой, берёз, мудрых елей и простодушных лип, он вновь и вновь, сам не желая того, в хороводе дум, возвращался к лесу, где тропинка, засеянная следами нищих, выводит к елани у костра, на которой сидит грозный атаман, человек, умеющий видеть в обычном крепостном не сволочь безродную, а равного себе мужа, достойного носить бороду.
Там каждый присутствующий, разглядывая атамана в сполохах огня, пьянеет не от блеска украшенных золотом одежд и искрящихся драгоценностей, а от жуткого сияния диких глаз. И, жаждая и трепеща, знает: иной фразы, кроме как: «За русский народ!», с губ его не слетит, не имеет права просто пройти мимо, обязан на призыв ответить однозначно: либо с восставшим народом, либо с теми, кто желает этому народу ярма, а непокорным отрезать уши, нос, пальцы на правой руке.
Наблюдая, как семена дождя, чтобы разразиться штормом, начинают крупными, но редкими каплями засеивать пыльную тропинку вдоль берега заводского пруда, Генрих, боясь и предвкушая первых трескучих залпов грома и последующих за ним водных шквалов, внутри готовился противостоять этому призыву остаться равнодушным к возгласам природы, воображал, как с первым наплывом дождя укроется под навесом дома на Крестьянской улице, где исстари жила его прапрапрапрабабка Вера с семью детьми, а к тому моменту двоюродная сестра — Лариса. И, переждав бурю, огибая лужи и ручьи, продолжит путь. Но, как всегда, оказался не готов к переполняющему тело, сердце и душу восторженному маршу природы.
Ливень упругими жилами ударил в окна, в лица, зажужжал в проводах, зашумел в роще, загудел в трубе завода. Смешал всё: пыль и песок, грязь и камни, травы и цветы, зеленоватый звон пруда и густой гул неба, — в единый серо-фиолетовый узвар, из которого, была бы воля, можно вылить, как образа, подобные мыслителю Родена, так и Русакова. Была бы воля.
Не в силах сопротивляться ликованию природы, как можно прятаться под навесом крестьянского дома, когда само мироздание кружится в хороводе, Генрих вслед за ветром, по ожившей венами ручьёв дороге, помчал по Крестьянской мимо улиц Восточной и Западной, как всегда сильный и быстроногий, высокий, с кудрями чёрных волос, прилипших к жилистой шее. Он, сбросив с тела в одну секунду намокшую рубаху, не замедляя бег, обмотал её вокруг пояса. И полетел точно Алконост.
Пробегая переулок Жданова, в дали улицы Пионерской Генрих краем глаза заметил, как и там, не способный игнорировать восторженный марш природы, мужчина бежит под дождём наперегонки с ветром.
В тот миг и гром, и их сердца, и даже листья в берёзовой роще колебались в одном ритме, не признающем какие бы то ни было ограничения. А значит, пересекая улицы, Генрих ни о чём не переживал, не вспоминал, не думал. Генрих, мчась по улице Пионерской, был чист, как лист весенний, не связанный тревожными сомнениями, летел стремительно, как грозные тучи над заводским посёлком, и, отвергнув существование времени и расстояния, мог бы неустанно, пока такие же сильные жилы дождя упругими нитями тянулись с неба к земле, от земли за пределы неба, бежать наперегонки с ветром, каждым своим шагом разбивая юные лужи на тысячи древних созвездий.
Он был свободен, а значит, счастлив. Не согласовываясь ни с кем, даже с внутренними убеждениями, бежал не выбирая пути — куда упадёт отпечаток босой ноги, там и прорастёт пожарами городов. Этот выбор оставался и выбором всех предков, сидящих у одного костра на елани, а значит, был един и с душой, с природой, с миром.
Даже всем своим разумом, возжелав пройти иной дорогой, он всё одно вышел бы на эту засеянную следами нищих тропу.
Потому, оставив позади улицу Пионерскую, уже не боясь, предвкушал, всем своим сердцем грезил, что вместо очередного грозового раската над Песковкой громыхнёт всесокрушающее «За русский народ!» И не зная ни страха, ни смерти, нёсся подобный духу, летающему над водою, дабы неминуемо разразиться ослепляющим столпом света.
Запыхавшийся, мокрый, от дождя и пота, достигнув улицы Прокофьева, он ворвался в баню. Из мира дождей и ветров, без лишних ритуалов, вероломно перешёл в мир огня и пара, где его нежная и юная жена едва ли успела смягчить берёзовый веник. Не тратя времени на объяснения, он завалил раскрасневшуюся от жара женщину на полок, не целовал, обжигал губами, не ласкал, как опару в ночь на Пасху, исступлённо месил, не жалея ни груди, ни бёдра, не любил, а точно фанатик вонзался в объект своей страсти.
Когда всё закончилось, они, свалившись с полка и не в силах отлепиться друг от друга, ещё долго лежали на полу в сплетении рук и ног, напоминая какое-то единое, но жуткое существо. Обливаясь потом, задыхаясь, раз за разом, обжигали друг друга жадными поцелуями, покрывая тела прилипшими к коже волосами. Он её чёрными, как самая тёмная ночь, она его рыжими, как рассвет над пшеничным полем. В тот день был зачат не только первенец, но и мечта о написании летописи завода.
Глава 5. На годовщину
Удивительно, как из обрывков древних традиций, не до конца понятых ритуальных обрядов, детских воспоминаний, желание вернуть в жизнь уже своё отжившее, складывается действительность, если её можно так назвать.
За два дня до годовщины Анне Захаровне приснился сон, в котором её уже десять лет, как почившая мать, сидя на скамейке около стены деревянного дома, чистила рыбу. Анна Захаровна, разглядывая маленький, сложенный из кругляка дом, задумалась о том, что очень давно не бывала в родной деревне Волоковые.
Покойная мать, прочитав мысли дочери, сказала ласково: «Рано тебе возвращаться». И, поправив фартук, продолжила обработку рыбы. Она была совсем молодая, не старше собственной дочери, и, энергично острым ножом снимая чешую, блестящую металлическими брызгами, радостно улыбалась кому-то, кто стоял за спиной Анны Захаровны, и кого та не могла видеть.
— Доча, нам здесь рыбу нельзя, — вздыхала покойница. — А я, знаешь, как люблю окуньков. Вот и чищу, как проклятая, — улыбаясь крепкими зубами, роптала она. — А сама-то и не снедаю. Возьми ты, доча, покушаешь и за меня тоже.