Тайны Великой Эрдинии: Во имя грядущего

Монахи не знали, сколько времени шли рука об руку, и лишь увидев, что небо чуть заметно окрасилось в светлые тона, поняли, что прошло уже полночи. Один из безымянных поднял голову вверх. Верхушки деревьев должны были вот-вот осветиться первыми лучами солнца, тьма ночи отступала. Безымянные знали, что как только дубовых листьев коснётся солнечный свет, проснётся чёрный дракон. Вылетев из пещеры, в первый час рассвета он будет искать пищу. И что было абсолютно точно – дракону будет всё равно, олень это или человек. Безымянные переглянулись, и, поняв друг друга по одному лишь взгляду, быстро набрали большую кучу хвороста, забравшись под которую можно было переждать первый час после рассвета. Дракон не мог учуять людей под ветками и прошлогодней листвой, так как летал высоко над вековыми дубами, но зрение и слух его были острее, чем у любого, кто жил на этой земле. Любой шорох, любое движение привлекало внимание крылатого зверя.

Безымянные неподвижно лежали под насыпью хвороста и листвы, куда они успели забраться за несколько мгновений до того, как первый солнечный луч осветил первый лист самого высокого и древнего дуба в этом лесу. Тонкие сухие ветки царапали открытые участки кожи, кололи тело через балахоны, но монахи старались не обращать на это внимания, даже не пытаясь смахнуть неудобно лежащие ветки с лица или стряхнуть надоедливых муравьёв, временами прокладывающих путь по их телам. Они знали, что даже падающий с дерева лист может заставить спуститься огромного зверя, летящего в медленно светлеющем небе над вершинами вековых дубов, раскинувших свои кроны в этой части Долины Хранителей. О великолепном слухе и зрении дракона ходили легенды среди жителей этих мест. Зверь инстинктивно чувствовал добычу, ещё не видя её. Ничто не могло укрыться от него в древней дубовой чаще, пройти которую было необходимо, чтобы добраться до Ущелья Миров, отделяющего Долину Хранителей от земель Внешних Королевств, куда сейчас лежал путь странников, подчиняющихся зову духа избранной. Сдерживая даже дыхание, монахи считали биение своих сердец, чтобы иметь представление о времени, которое должны провести под искусственно созданной насыпью, скрывающей их тела от чёрного дракона. Они знали, что выживет только один из них – самый сильнейший, но закончить свою жизнь в пасти чудовища не желал никто. Зов сердца звучал в унисон с тактом их пульсов, сливаясь с сердцебиением, будя в них прекрасную, завораживающую музыку. Семьдесят ударов в минуту, четыре тысячи двести ударов в час отсчитывали трое безымянных, замерев в ожидании продолжения своего долгого пути, который начался только сегодня ночью.

Триста пятьдесят, триста пятьдесят один, триста пятьдесят два… Шум крыльев огромного чёрного дракона заглушал звуки леса, когда он пронёсся над ними. Лес стих, словно замер, не желая выдавать себя движением гигантскому голодному чудовищу…

Восемьсот тридцать девять, восемьсот сорок, восемьсот сорок один… Мимо кучи хвороста пробежал кролик, пытаясь затаиться за ближайшим деревом, замереть, застыть. Шум крыльев приблизился. Но теперь он был уже другим. Дракон пикировал, рассекая воздух, создавая резкий, звенящий свист. Кролик, конечно, маловат, но на голодный желудок можно закинуть в себя и его. Пронзительный писк оказался последним звуком, который издало маленькое животное.

Восемьсот шестьдесят пять, восемьсот шестьдесят шесть, восемьсот шестьдесят семь… Чёрный дракон шумно взмахнул крыльями, поднимаясь в светлеющее небо в дальнейших поисках пищи.

Две тысячи одиннадцать, две тысячи двенадцать, две тысячи тринадцать… Новый звук, распознанный безымянными. Звук приближающегося оленя. Все трое затаились, боясь даже дышать. Две тысячи двадцать два, две тысячи двадцать три, две тысячи двадцать четыре… Свист пикирующего дракона. Вскрик. Всё кончено. Дракон кинул свою добычу рядом с кучей хвороста, осыпанного листьями, под которой прятались безымянные, и начал медленно трапезничать, отрывая, громко пережёвывая и заглатывая куски сочного сырого мяса.

Две тысячи девятьсот семнадцать, две тысячи девятьсот восемнадцать, две тысячи девятьсот девятнадцать… Судя по звукам, завтрак окончен, но дракон почему-то не имеет намерения улетать. Безымянные затаили дыхание, кожей ощущая мысли чудовища, медленно расхаживающего вокруг насыпанной ими кучи.

Три тысячи сто пятьдесят девять, три тысячи сто шестьдесят, три тысячи сто шестьдесят один… Чёрный дракон разворошил лапой хворост и, очистив единым жарким выдохом их тела от оставшихся на них листьев, в упор посмотрел на людей. Безымянные молча, затаив дыхание, лежали на спинах, глядя в круглые, словно блюдца, чёрные глаза огромного чудища. Они были величайшими воинами, но даже вооружённые они не смогли бы справиться с чёрным драконом, покрытым блестящей непробиваемой чешуёй. Дракон был сыт, поэтому единственное, что они могли сделать – лежать, не двигаясь, стараясь не разбудить охотничий инстинкт преследования. Дракон, казалось, чувствовал животный страх, исходящий из их душ, вспыхнувший в глазах каждого из трёх, парализовавший их волю вместе с телами, не дающий ни пошевелиться, ни даже вздохнуть.

Оскалившись, дракон по очереди пошевелил их лапой с когтями длиной с лезвие боевого кинжала хранителя, аккуратно взял в лапы самого молодого из них, взмахнул крыльями и взмыл в воздух, неся свою жертву в сторону пещеры, служившей ему жилищем. Оставшиеся двое безымянных глубоко вдохнули, пытаясь наполнить замершие во время их осмотра драконом лёгкие живительным кислородом. Дракон сыт и не питается падалью, поэтому он не станет убивать свою жертву сейчас. Скорее всего, он отнесёт пленённого безымянного в пещеру, оставив его там до времени следующего приёма пищи. Это давало время на то, чтобы попытаться спасти юношу, припасённого зверем для более поздней трапезы.

Зная это, один из оставшихся в лесу безымянных повернул к пещере. У него ещё было время, чтобы спасти попавшего в лапы к чудовищу товарища. Самый старший из монахов взглянул на него, молча кивнул седеющей головой, одобряя его решение, повернулся и отправился на восток, подчиняясь внутреннему зову. Двадцатипятилетнему мужчине не нужен был старик, чтобы помочь вызволить из пещеры юнца. Тем более что по наблюдениям хранителей, дракон в пещере появлялся довольно редко, улетая днём в известные только ему места. Люди в пещеру не заходили. Во всяком случае, за долгие тысячи лет не было известно ни одного случая, когда человек посетил бы пещеру дракона, но многие видели, как каждое утро зверь улетает на юг, за обжигающие пески непроходимой пустоши, превращаясь сначала в точку, а затем и вовсе исчезая из виду. Возвращался он чаще всего приблизительно к полудню, но иногда и к ночи. Дракон не проявлял интереса к людям, пока они не приближались к священным дубам, путь через чащу которых по старым записям в книгах путешествий вёл к Ущелью Миров, через которое можно было покинуть земли Хранителей. Поэтому дракона здесь не очень боялись, даже если он пролетал достаточно низко над землёй. Ведь не было ни одного случая, когда бы он похитил даже овцу или курицу, принадлежавшую местным жителям.

Монах-хранитель, отправившийся на помощь юному другу, оглянулся, взглядом дав понять безымянному, с которым провёл всю свою жизнь – самому старшему из них троих, – что догонит его, как только выполнит свою миссию. После того, как ответный взгляд старшего безымянного убедил его в том, что тот всё понял, он повернулся, подоткнул подол балахона, чтобы легче было бегом пересекать густую лесную чащу, закатал рукава и, повинуясь голосу своего сердца, отправился в пещеру дракона. Он не мог позволить себе идти медленно. Только передвигаясь бегом, он смог бы успеть спасти товарища, который был ему словно младший брат. Долгие годы он вместе со старшим безымянным обучал и воспитывал этого юношу, проводя огромное количество времени за чтением древних рукописей, рукопашными схватками и поединками на мечах, кинжалах, цепях, а также с использованием другого оружия. Ему казалось, что три души безымянных связаны настолько тесно, что было бы кощунством позволить погибнуть одному из братьев, даже не пытаясь прийти ему на помощь. Монаха подгоняли воспоминания о том, как на его руках рос этот юноша. Он видел, как тот сделал свой первый шаг, сказал первое слово, прочёл первую книгу. Он видел, как крепла рука младшего безымянного, как закалялась его воля, как мальчик превращался в мужчину. Он помнит его первую победу в учебном бою, которую тот одержал над ним, радость, светившуюся в глазах тогда ещё мальчика, в тот момент, когда он осознал, какое значение имеет для будущего человечества. Он вспомнил и тот день, когда мальчик был впервые наказан за свой первый проступок – тогда тот ушёл в древний лес, не предупредив своих учителей. В тот день юный безымянный узнал, что именно он повинен в смерти своих родителей, поскольку рождение безымянного знаменуется гибелью тех, кто даровал ему жизнь. Не замедляя бега, монах вспоминал, как на следующее утро именно ему было поручено разъяснить юнцу важность той миссии, которая возложена на тройку воинов-хранителей, и необходимость тех жертв, которые они должны приносить в течение всей своей жизни. До сих пор перед мысленным взором среднего безымянного стоят заплаканные глаза мальчика, которому он вынужден был говорить слова настолько жестокие, что ни один ребёнок его возраста не смог бы выдержать этого. Воспоминания проносились в голове бегущего монаха, словно ножом кромсая его сердце и подгоняя, заставляя нестись с такой скоростью, которую в обычной ситуации он вряд ли бы выдержал. Монах знал – выживет лишь один из них. И этот выживший будет самым достойным, сильным и мудрым. Но ни эта мысль, ни какая-либо другая, не смогли бы остановить сейчас его порыв, его желание спасти того, кому он посвятил практически всю свою жизнь. Ноги несли монаха быстрее лани. Мимоходом огибая толстые стволы деревьев, перескакивая муравейники и кустарники, раздирая в кровь лицо и руки попадающимися на пути ветками, безымянный спешил на помощь своему младшему другу, понимая, что с каждой секундой времени у него остаётся всё меньше и меньше.

Добежав до склона горы, прямо возле которого заканчивался лес, он с удивлением обнаружил вырубленные в камне ступени, ведущие в пещеру чёрного дракона. Монах впервые был здесь. Он слышал о том, что пещера была создана руками людей в глубокой древности, но никак не мог даже предположить, что ступени содержатся в таком превосходном состоянии, как будто за порядком здесь постоянно следят. Насколько было известно монаху, сюда не заходил ни один житель Долины Хранителей. А если кто-то и отваживался подходить к пещере достаточно близко, то его уже больше никто не видел ни живым, ни мёртвым. Чёрный дракон не позволял никому нарушать границы его владений. Подумав, что здесь ещё не ступала нога человека, по крайней мере, за последние семь тысяч лет, монах осторожно начал подъём. Растительности здесь не было вовсе. Широкие рукотворные ступени поднимались к довольно большой площадке перед входом в пещеру. Аккуратно вырезанный из камня и обработанный вход был украшен орнаментом из неизвестных монаху символов, видимо, настолько же древних, насколько древней была сама пещера. Безымянный, к удивлению своему, обнаружил в проёме массивную дубовую дверь, и этой двери было явно менее семи тысяч лет, так как за такое время она бы давно сгнила. Монаху некогда было сейчас размышлять, как именно попала сюда эта дверь, если доподлинно было известно, что люди сюда не доходили. Решив, что эту загадку разгадает чуть позже, безымянный, осторожно ступая, подошёл к полуоткрытой двери. Ему казалось, что совсем недавно он слышал, как хлопали крылья дракона, улетающего на юг. Но он мог и ошибаться, так как в спешке не стал отвлекаться и нёсся с наибольшей возможной скоростью в попытке спасти того, кто сейчас, по его мнению, находился внутри. Безымянный прижался к правой внешней стене пещеры и, стараясь не шуметь, заглянул внутрь. Там было темно. Настолько темно, что не было ничего видно. Три раза глубоко вздохнув и попытавшись унять учащённое сердцебиение, вызванное страхом перед огромным чудовищем, в дом которого он сейчас собирался войти, безымянный резко повернулся, загородив собой вход в пещеру, и медленно пошёл вперёд. Что-то заставило его протянуть руку, и он с изумлением наткнуться на факелодержатель. Пошарив рукой по стене, он нашёл выемку, в которой лежал камень с металлическим стержнем. Безымянный высек искру, подпалив факел. Внезапно один за другим стали загораться остальные факелы по всей круглой стене пещеры, заканчивающейся у другой стороны входа. Теперь ему было видно, что факелодержатели соединялись трубками, по которым, вероятнее всего, передавалось то, что помогало разжечь все светильники один за другим. Безымянный перевёл взгляд на центр пещеры и замер. Внутри пещеры на постаменте из белого мрамора стоял хрустальный саркофаг, крышка которого парила прямо над ним, не поддерживаемая ни цепями, ни верёвками, – ничем, что могло бы помочь ей не упасть на сам саркофаг. Внутри хрусталя отсвечивали переплетённые друг с другом в причудливые узоры золотые и серебряные нити проволоки. В голове безымянного промелькнула мысль, что эти нити, каким-то образом вплетённые неизвестным мастером в хрупкий материал, придают ему такую прочность, что разбить этот саркофаг вряд ли представляется возможным даже огромному чёрному дракону. В саркофаге лежал похищенный зверем юноша, тщетно пытаясь вытолкнуть положенный вместо крышки большой камень, не позволяющий пленнику выбраться наружу. Пол пещеры был выложен более тёмным мрамором, подобранным так, что создавался причудливый рисунок в виде семиконечной звезды, в центре которой и стоял мраморный постамент с прикрытым камнем саркофагом. От звезды во все стороны шло холодное яркое свечение. Полупрозрачный чистый мрамор создавал ощущение какой-то размытости и нереальности, словно ступаешь по гладкому чистому льду, внутри которого видишь изумительный бежево-голубой орнамент. Гранитные стены сверкали прозрачными вкраплениями, переливающимися в лучах зажжённых факелов. В задней стене было углубление, похожее на ложе, застеленное шкурами животных и отделанное золотом.

Памятуя об ограниченности во времени, безымянный отвлёкся от созерцания великолепия пещеры, подошёл к саркофагу, нагнулся, сделав знак рукой находившемуся внутри, затем упёрся в камень, всеми силами пытаясь сдвинуть его с места и чувствуя, что младший товарищ старательно руками и ногами выталкивает камень со своей стороны, пытаясь высвободиться из саркофага, в который поместил его чёрный дракон. Камень медленно начал сдвигаться и, спустя некоторое время, с грохотом упал на пол. Юный безымянный одним прыжком выскочил из саркофага. Увидев, что старший товарищ уже около выхода молча продолжает свой путь, младший монах-хранитель вскочил и бегом припустился догонять своего спасителя, прекрасно понимая, что задерживаться и опасно, и нерационально. Нужно было как можно быстрее найти девочку, что-то внутри подсказывало безымянному, что ребёнок в опасности. Теперь все трое были связаны с избранной незримыми узами и могли ощущать то, что происходит с ней, где бы она ни находилась. Когда безымянные вышли из пещеры, юноша оглянулся в поисках старшего из них и, не найдя, вопросительно взглянул на своего спутника. Тот, не делая никаких попыток объяснить происходящее, пошёл вдоль гор, следуя внутреннему зову, ведущему их к цели. Младший, вздохнув, последовал его примеру, раскрыв своё сердце волшебному звучанию мелодии, ритм которой совпадал с ритмом биения его сердца. Вдоль гор было идти намного легче, чем по лесу. Здесь росла только трава, редкая поросль мелких кустарников и маленьких деревцев, семена которых доносили сюда на своих крыльях пернатые обитатели леса. Громко пели птицы, стрекотали кузнечики, над яркими соцветиями жужжали шмели, а двое безымянных, не отвлекаясь на красоты окружающей природы, быстро шли вдоль горной гряды, выискивая ущелье, которое поможет им перебраться через природную границу, уже семь тысячелетий отделяющую их народ от внешнего мира.

Глава 2. Подмена

Когда дитё невинное родилось, И над землёй знаменье пронеслось, От ока безымянных не укрылось То, что в тот чёрный день в Эрдинии сбылось. Тогда, когда возрадоваться должен Живущий каждый был, зла семя проросло. Возникла ложь. Раб вынул меч из ножен, И чувство преданности вдруг переросло В предательство. Раб, что творил, не ведал. Благи были намеренья его… Отрывок из баллады.

Нора забилась в угол кареты, поглядывая на маленький свёрток с младенцем, лежащий в корзинке напротив неё. Нагнувшись, она поправила тюль, покрывающий корзину. Молодая женщина испытывала страх при мысли, что она дала слишком много снотворного младенцу, лежащему в импровизированной колыбели. Девочка спала уже часов шесть. Ехать было далеко. Императрица дала Норе в дорогу довольно много денег, вполне достаточно для того, чтобы была возможность хорошо питаться и останавливаться в неплохих гостевых дворах. Но всё же Нора ни за что не решилась бы вылезти из кареты. Никто, даже те, кто вёз её, не должен был видеть содержимое корзинки, перевозимой Норой в замок матери императрицы. Поэтому женщина решила тратить деньги лишь на еду и замену возниц и лошадей, незамедлительно продолжая путь после каждой остановки. Даже сама императрица не знала, какой драгоценный груз везёт её любимая служанка.

С самого раннего детства Нору отдали в услужение княжне Екатерине. Маленькая Нора была нескладным ребёнком, вечно неуспевающим сделать что-то из того, что было приказано. Но её хозяйка, которая в то время была таким же ребёнком, как и Нора, так быстро привыкла к такому положению дел, что впоследствии даже не замечала, если служанка что-то делала не так. Вот если мать Екатерины – княгиня Вязурская – прознавала про то, что Нора не выполнила какие-то из своих обязанностей, девочку наказывали. И зачастую, если княжна не успевала вмешаться, наказания были очень суровыми. Нора боготворила княжну с самого детства, понимая, что, если бы не её госпожа, участь самой Норы была бы незавидна. С её характером она наверняка не дожила бы до своих двадцати пяти лет. Сейчас Нора стала красивой женщиной. Густые каштановые волосы с тёмно-рыжим отливом колечками спадали на плечи, черты лица были несколько крупноваты, как у многих поселян поместья Вязурских, но в сочетании с кудрявыми волосами это придавало молодой женщине определённое очарование, притягивая взгляды мужчин. В поместье Вязурских Нору пугало такое внимание, поэтому часто, когда приезжали гости, Нора упрашивала княжну оставить её в хозяйских покоях. Господа редко воспринимали её как молодую девушку. Скорее она была для них красивой куклой, поиграв с которой, можно было отложить её до следующего случая. Однажды Нора уже обожглась, и ни в коем случае не хотела повторять своей ошибки. Нора снова взглянула на корзину. Грех, совершённый ею тогда, в последние сутки преследовал её с новой силой. Младенец, мирно посапывающий в корзинке, жизнь которого зависела сейчас только от неё, пробудил в ней далёкие воспоминания, которые, как ей раньше казалось, ушли в небытие. Она не могла поведать о своём проступке даже любимой госпоже, опасаясь, что та навсегда вычеркнет Нору из своего сердца, никогда не простив то, что та совершила в ту чёрную ночь, когда даже звёзды не смотрели на землю, спрятавшись за тяжёлые дождевые тучи. Лишь один человек знал об этом дне всё – старая ведьма Фаина, живущая на окраине владений Вязурских. Но она вряд ли способна была предать испуганную молодую рабыню, обратившуюся к ней однажды за помощью, если вообще когда-либо вспоминала о ней. Нора отодвинула краешек тюля, взглянув на девочку. Расслабившаяся во сне новорождённая была похожа на маленькую куколку. Обычно настолько маленькие дети, которых до сих пор видела Нора, были красные и сморщенные, кожа их часто отдавая желтизной. Этот же ребёнок родился на удивление красивым. На чуть смугловатом лице выделялись огромные синие глаза, цвет которых заворожил Нору в тот небольшой промежуток времени, когда девочка смотрела на неё. Она практически не подавала голоса до того момента, пока Нора не усыпила её, просто смотрела на женщину своими удивительно красивыми глазами цвета ясного летнего неба, как будто понимала, что именно служанка собиралась совершить в тот момент, и давала ей возможность передумать, опомниться от того зла, которое направляло тогда действия молодой рабыни. Но Нора не жалела о совершённом. Случись это снова, она повела бы себя абсолютно так же, потому что главным для неё было благополучие любимой госпожи.

Воспоминания о событиях предыдущей ночи нахлынули на Нору, в который раз заставляя переживать страх, охвативший её в тот момент. Страх от того, что что-то может пойти не так, и кто-нибудь случайно проведает о её плане, в ту ночь всё время держал женщину в напряжении. Ради своей госпожи она готова была пожертвовать всем, даже своей жизнью, даже своей душой, но если кто-либо узнал бы о том, на что именно она решилась, то первой с плеч могла бы слететь голова именно её госпожи. А это было бы крахом всего. Этого Нора не смогла бы себе простить, даже горя́ на адском костре, куда, скорее всего, она и попадёт после смерти за все те проступки, которые совершила в своей пока ещё небольшой жизни!

В тот вечер закат был ярко-красным, небо было настолько чистое, а воздух прозрачным, что всё, воспринимаемое глазами, казалось нереальным. Нору с поручением отослали из дворца ещё в начале дня и, подходя к городским стенам, женщина была в превосходном настроении. Настой сон-травы, за которым её послали, находился в бутылочке за пазухой молодой служанки. День был просто великолепным! Птицы весело щебетали, надоедливые обычно насекомые в тот день были на редкость спокойными и даже не пытались жужжать над ухом. Аккуратными рядами рассаженная липовая аллея вдоль дороги, ведущей к замку, давала необходимую в этот тёплый вечер тень, а кусты роз с самыми разными по цвету и величине цветами источали великолепный тонкий аромат. Белые городские стены окрасились закатом в чуть розовый цвет, создавая ощущение сказочности происходящего. Норе хотелось петь в унисон чудесному настроению, захлестнувшему её с самого утра. Всё же было что-то волшебное в этом ясном безветренном вечере! Пройдя через крепостной ров по откидному мосту за ворота города, Нора увидела знакомую повариху и помахала ей рукой. Повариху звали Паша. Это была жизнерадостная женщина тридцати пяти лет, всегда добродушная и внимательная к окружающим. Тяжёлые тёмно-русые волосы она заплетала в косу и прятала под колпаком. Чуть полноватая фигура подчёркивала уверенность и надёжность, словно излучаемую женщиной, в любой момент готовой оказать помощь всему миру. Повариха, всегда весёлая и довольная, в тот вечер была сама не своя. Она настолько погрузилась в себя, что не заметила Нору, бежавшую к ней со всех ног. Такого Нора ещё не припоминала, хотя провела во дворце больше года. Обычно повариха замечала абсолютно всё, что происходило вокруг. Подобраться к ней незамеченной было практически невозможно. Нора решила: что бы ни расстроило её подругу, она постарается поделиться с ней своим превосходным настроением. Ведь вечер был настолько чудесным, что просто нельзя было грустить!

– Паша! – Нора со смехом подбежала к женщине, закружив упирающуюся повариху и пытаясь не обращать внимание на вызванные её поведением протесты. – Паша, как хорошо!

– Стой! Стой! – повариха попыталась перевести дыхание, стараясь сдержать более сильную и молодую женщину. – Ты ещё не знаешь? – она заглянула в глаза Норе, и та почувствовала тревогу в её взгляде.

Мгновенно отпустив женщину, Нора замерла, не отрывая взгляда от лица Паши. Хорошее настроение словно ветром сдуло.

– Чего не знаю? – быстро спросила Нора, но выражение лица поварихи было таким, что Нора, ещё не услышав ответ, догадалось, какие именно слова слетят с уст подруги.

– Её величество… – повариха судорожно сглотнула, не решившись продолжить. На её веку сменилось уже три императрицы. Екатерина была четвёртой. И в скором времени у неё должен был появиться наследник. Точнее, все надеялись, что это будет наследник. Император был уже в летах, и ему просто необходим был продолжатель династии, но словно боги наслали на него какое-то проклятие. Все его жёны до этого приносили ему только девочек. И если императрица подарит своему супругу очередную принцессу, то её наверняка ожидает та же участь, что и всех предыдущих жён императора.

У Норы перехватило дыхание. Она подняла мутный взгляд на повариху и, словно машинально, произнесла:

– Прости, мне нужно прийти в себя.

Норе казалось, что всё происходящее похоже на страшный сон. Конечно, госпожа может принести императору и наследника, но что, если это снова будет девочка? Ведь у императора до сих пор не родилось ни одного сына, а лет ему было уже не мало! А что, если боги отвернулись от их правителя, памятуя о том, как скверно тот поступал со своими жёнами? Что будет тогда с её любимой госпожой, благодаря которой Нора сейчас жила в достатке и праздности, а не гнила в какой-либо безымянной могиле, куда давно бы попала, не защищай её от гнева княгини княжна Екатерина? Что случится тогда с ней самой? Нора согласна была разделить любую участь со своей юной госпожой, но она не готова была к тому, чтобы императрицу наказывали за то, в чём не было её вины. Внезапно Норе пришла в голову мысль, от которой в первую секунду похолодело всё внутри. Взгляд женщины прояснился, в следующий миг она приняла эту мысль. Не было времени долго обдумывать ситуацию. Выход есть! Да, есть! Даже если то, что она сейчас задумала, сулит ей погибель, то она всё же сможет спасти самое ценное, что есть у неё в этом мире – свою госпожу, императрицу Екатерину. Ещё мгновение Нора простояла в нерешительности, словно пытаясь как можно крепче ухватиться за спасительную мысль, затем развернулась и, не слушая что-то кричащую ей вслед повариху, побежала в сторону деревни. Ноги сами понесли её туда ещё до того момента, как в голове Норы окончательно сформировался план действий, от которого зависело всё то, что именно должно было произойти в этот день – в день, от которого зависело будущее императрицы. То, что она собиралась совершить, было ужасно, но Нора не видела другого выхода из положения, в котором оказалась её любимая госпожа. С самого детства Нора привыкла к тому, что главное в её жизни – благополучие Екатерины Вязурской, к которой она была приставлена с шести лет. В отличие от своей матери, госпожа была очень добра к ней и относилась скорее как к старшей подруге, чем как к рабыне, которой Нора, по существу, и являлась. И сейчас угроза, нависшая над императрицей, была настолько реальна, что могла затмить всё, что случалось с той ранее.