- -
- 100%
- +
Дверь сразу же захлопнулась. В квартире этажом ниже сразу затихли, хотя глазок светился теплым желтым светом. Все в панике забились по своим щелям, и никто не хотел рисковать.
– Трусы… Какие трусы… – бормотала я, бросаясь от одной двери к другой, перебегая с этажа на этаж.
Только в седьмой по счету квартире нашелся смельчак – крепкий мужчина лет тридцати пяти – который согласился мне помочь. Он спустился вместе со мной на этаж Гордона, выставив вперед плечо, кинулся на дверь. В замке что-то жалобно хрустнуло, и дверь открылась.
Я ворвалась в квартиру, все еще подспудно ожидая вдохнуть сладкий гашишный дым, споткнуться о пустые бутылки, встретить на себе нахальную ухмылку Гордона. Или столкнуться с одной из его случайных девиц. Но в первую же секунду квартира показалась мне пустой. Тишина, затхлый запах, никаких движений. Пустой диван в гостиной, развороченная кровать в спальне… Может быть, уехал к родителям? Как-то воспользовался связями и вырвался из охваченного болезнью города? А я-то, дура, выломала дверь в его квартиру. Ну, теперь мне точно сидеть в турецкой тюрьме, он, не задумываясь, добавит этот факт в копилку моих страшных прегрешений.
Не знаю, как я догадалась заглянуть в ванную. Распахнув дверь, я в ужасе замерла на пороге: он лежал на полу, ничком, разбросав тонкие хрупкие руки. Чуть в стороне валялась открытая бутылка с водой. Поначалу мне показалось, что он умер, что я не успела… Вскрикнув, я рухнула на колени, прикоснулась к нему… И отдернула пальцы – такой жар исходил от его тела. Жив! Он жив! Только очень плох. Должно быть, пошел умыться и потерял сознание.
– Очнись, Гордон! Пожалуйста! – молила я.
Я попыталась перевернуть его на спину, с трудом перевалила его, такое тяжелое теперь, тело. Котенок высунул мордочку из ворота куртки, и я шикнула на него:
– Сиди тихо! Сейчас не до тебя! Давай же, Гордон! Ну?
Через несколько минут стало ясно, что в чувство мне привести его не удастся. Больше того, что я зря теряю время – нужно срочно звонить в скорую.
Я выскочила из ванной. Сосед, который помог мне попасть в квартиру, конечно, уже сбежал, не желая контактировать с зараженным. Я заметалась по комнате. Мне нужен был паспорт Гордона и его медицинская страховка. Каким-то образом я догадалась пошарить на полке, и там нашла документы и страховку, вложенную в обложку паспорта. Оставалось лишь отыскать ней номер, по которому можно вызвать скорую.
В машине он ненадолго пришел в себя. С трудом поднял голову, обвел мутными, будто затянутыми туманом, глазами салон. Взгляд его упал на меня, и он попытался что-то сказать. Врач отвел от его лица кислородную маску, и он едва слышно просипел:
– Это ты?
– Нет, не я…тебе приснилось…
Гордон попытался сфокусировать на мне ускользающий взгляд, но тут же снова провалился в температурное забвение.
Вскоре позади осталось все: мучительное ожидание врачей, растянувшееся, как мне казалось, на вечность, когда я сидела на полу и держала его за недвижимую, пылающую в моих ладонях, руку; разговор с доктором, когда я трясла перед ним своей справкой с результатами анализа и требовала, чтобы меня тоже взяли в больницу, разрешили стать донором плазмы для Гордона.
– Я видела его страховку, я знаю, что у вас одна из самых передовых клиник. Ведь вы делаете такую процедуру? Делаете переливание?
– Делаем, но… Нужно еще, чтобы группы крови совпали.
– У нас совпадают.
Это я знала еще с тех времен, когда мы были вместе.
– Кто вы ему? Родственница? Жена? – спросил врач, разглядывая меня с легким изумлением.
И я, хмыкнув, ответила:
– Я женщина, с которой он судится.
Все это было позади, мы уже были по пути в больницу, через несколько минут Гордона должны были поместить в реанимацию, а меня отправить на срочные анализы. А после, убедившись, что я ничем не больна, взять у меня кровь, антитела в которой могли спасти Гордона. И теперь я могла почти спокойно разглядывать его такое худое от болезни, прекрасное лицо, с которого внезапно сошел налет насмешливого высокомерия. Он будто бы помолодел от страданий, и казался мне теперь хрупким, прекрасным юношей, еще не испорченным славой и разгульной жизнью. Мой бедный мальчик! Только живи, только живи…
В памяти еще живо было, как он кричал на меня в полицейском участке, где нам довелось вместе провести ночь, срываясь с великолепного баритона на визгливый контра тенор. Да в общем, и все другие события последних полутора лет не давали надежды на то, что Гордон обрадуется, опознав в незнакомке меня. Нет, мне точно не место было рядом с ним.
В больнице Гордона сразу же погрузили на каталку и повезли по коридору в сторону реанимации. Меня же отправили в другое отделение, и в следующий час пронзали иглой палец и вену. Готовили мои анализы и, наконец, убедившись, что все в порядке, и моя кровь подойдет, отправили на процедуру. Мне не хотелось оставлять о себе никаких данных, но, конечно же, медсестра обязана была все зафиксировать, и мне пришлось назваться и предъявить паспорт.
Когда все было кончено, медсестра предложила мне отдохнуть в палате до утра, но я покачала головой.
– Нет, извините. Мне пора.
– Но вам же может стать плохо! Не вставайте! – испуганно запричитала она, увидев, что я достаю из вены катетер и поднимаюсь с койки.
– Со мной все будет в порядке, – заверила я.
Я вышла в коридор и подобрала с банкетки свою куртку.
Я знала, что к утру Гордон, скорее всего, придет в себя, и ему скажут, чью плазму перелили. Я представляла, как его лицо, бледное, осунувшееся, исказит гримаса отвращения. Как в его затуманенных аквамариновых глазах мелькнет страх, который несомненно руководил всеми его действиями последние полтора года. Я до сих пор не могла понять, какие чувства испытывала к этому надменному, избалованному женским вниманием мальчишке, но одно знала точно: я не хотела, чтобы он меня ненавидел. Но он ненавидел меня, и, наверное, боялся. За тот животный ужас, что приходил к нему с мыслями обо мне, за то, что ему пока так и не удалось меня сломать, прилюдно унизить и осудить. Эта ненависть не давала ему спокойно выходить из дома, заставила забросить кино, и само это невозможное больное чувство, и страх, и ложь, в которой он запутался, передавались и мне. Я до сих пор чувствовала все, что он переживал, до сих пор знала его так же хорошо, как себя.
Он был близок мне, как никто другой. Враг, которого я давно простила, была готова рискнуть за него жизнью. Наверное, по какой-то причине я чувствовала себя виноватой перед ним, хотя должна была бы ненавидеть еще сильнее, чем он меня. Но сегодня, увидев его, больного, хрипло вдыхающего воздух, я не испытала ни злобы, ни ненависти, ни обиды. Я хотела забыть все плохое и, наконец, освободиться и от него, и от своей больной, вымученной привязанности к нему. Оставить его здесь живым, здоровым и молодым. Я хотела сохранить свое едва зажившее сердце. Ведь я все еще была полна сил, и у меня была впереди целая жизнь.
Я спустилась вниз. Молодая администратор из приемного покоя, с которой мы уже общались двумя часами ранее, улыбнулась мне:
– О, вы уже закончили? – спросила она по-английски. – Остались бы до утра, сейчас и до дома не добраться.
– Спасибо, я справлюсь, – поблагодарила я. – А как?..
– Прекрасно, – не дослушав, объявила она. – Выпил целое блюдце молока. Проголодался, бедняжка. Чувствую, вырастет огромным котярой.
Она нырнула куда-то во внутреннюю дверь и вынесла мне котенка, которого я оставила тут, внизу, когда приехала, и попросила присмотреть за ним.
Насытившийся и пригревшийся, тот сонно посмотрел на меня, но не стал возражать, когда я взяла его в руки и уже привычно шмыгнул под куртку.
Если полиция пристанет на улице, скажу им: «Кот сбежал, выходила искать. И вот нашла. Несу домой».
– Все хорошо, – сказала я котенку. – Теперь все хорошо. Я с тобой. Мы есть друг у друга.
Котенок заерзал у меня в руках, вскинул мордочку и посмотрел глазами человека, с которым я сегодня попрощалась, уже, наверное, навсегда.
– Куда же вы с ним? – спросила администратор. – Ведь вы приезжая. Тяжело, наверное, будет с животным. Может, оставите его здесь? У нас тут еды много, не пропадет.
– Спасибо, – усмехнулась я в ответ. – Но мы своих не бросаем.
Кулема
Меня посадили в тюрьму. То есть, не в буквальном смысле – бросили в восточный зиндан, а просто так получилось, что я оказалась в закрытом инфицированном, когда-то любимом городе совершенно одна: без особых средств к существованию, без определенного места жительства. И, пока была оплачена аренда, проживала в прекрасном, загадочном районе Этилер, и по утрам меня будили протяжные гудки греческих барж, следующих по Босфорскому проливу к Черному морю. Однако, квартирование в одном из самых элитных, самых престижных районов Стамбула требовало немалых денег, я потратила на аренду моего эксклюзивного жилища последние сбережения, оставив минимальные накопления на провиат, и теперь всеми силами оттягивала момент окончательного финансового падения, а также последующего за ним кочевания с чемоданами по закоулкам Стамбула.
Дальние родственники помогать отказались: они выяснили, что положение мое, можно сказать, аховое, что те деньги, которые я униженно у них просила, могут к ним никогда не вернуться, и тут же прикинулись болезненными пенсионерами. «Ты уж там как-нибудь сама. Ну ты же взрослый человек!»
И вот, любуясь темными волнами, которые Босфор неспешно катил вдоль пролива, я незаметно для себя пришла к мысли, что моя жизнь сложилась откровенно неправильно: каким-то странным образом к 40 годам я не имею никакой опоры под ногами, кроме некоторой известности в актерских кругах, которой, понятное дело, не прокормишься. У меня, правда, ещё оставались амбиции, привлекательная славянская внешность и разнообразные, мешающие спать по ночам, мысли в голове. Но все же я была сама по себе. И факт моего одиночества был так же неоспорим и глубок, как факт наличия над моей головой лазурного Стамбульского неба, совершенно равнодушного к иностранной актрисе, скорбно проедающей последние сто лир в респектабельных хоромах Этилера.
Буквально за неделю до начала пандемии, я сделала ноги из Израиля, где пару месяцев играла в незамысловатой антрепризе с другими русскоговорящими актерами.
Прибыв в Стамбул, поначалу я ещё хорохорилась, подозревая мировое политическое сообщество в заговоре против нас, простых людей. В душе же я надеялась, что весь этот ужас скоро развеется, как туман, кое-какие деньжата поступят на мой счет, меня пригласят в какой-то проект, и я снова стану свободна в своих действиях, как стамбульская чайка.
Но время шло. День за днём, капля за каплей таяли мои надежды, безделье сводило с ума, малые крохи сбережений заканчивались. Мировое сообщение закрылось, в Москву было возвращаться и вовсе не за чем, так как все киношные проекты отложились на неизвестный срок. И даже этот неприличный суд, который должен был состояться в Стамбуле, и явился одной из причин моего стремления попасть на Турецкую землю, суд между мной и моим бывшим, скажем так, другом, когда-то очень известным турецким актёром, закрыли и поставили в лист ожидания.
К тому же я выяснила неприятный для себя факт, который так же не добавил моему состоянию оптимизма. Большинство запертых по всему миру людей имели семьи и какое-то пристанище. Даже мой бывший, так сказать, близкий знакомец обзавёлся карантинной женой. Кошки и те собирались компаниями и громко требовали жратвы от обитателей стамбульских переулков. И только я была одинока, русская актриса 40 лет от роду, собственноручно заключившая себя под арест в древнем, опустевшем теперь Константинополе.
Правда, оставались еще московские подруги. Те старались помочь изо всех сил, отправляя онлайн нехитрые пожертвования заблудшей душе; старались хотя бы поддержать словом, и за это я была им безмерно благодарна. Но по ночам я, не в силах заснуть, таращилась в окно, наблюдая, как внизу серебрятся волны Босфора, освященные Луной, и так и эдак прикидывая для себя последующее развитие событий.
Надо сказать, что я и в страшном сне предположить не могла, что на пороге пятого десятка окажусь в таком незавидном, шатком положении. И я бы окончательно впала в тяжёлое сумеречное состояние, если бы не он. Мой адвокат.
Людям пожившим, умудренным опытом, хорошо известен факт возникновения зависимой привязанности, когда несчастный, стоя на краю бездны, лишённый крова и родины, всей душой влюбляется в человека, бескорыстно протянувшего ему руку помощи. В кого угодно: доктора, воина-освободителя, пожарного, справедливого следователя прокуратуры. Милосердие подкупает, загоняя жертву в безвыходную психологическую ловушку. Я и сама это прекрасно знала. Милосердие, бескорыстное участие стоит дороже самых смазливых экранных физиономий, самых интеллектуальных бесед. Оно покоряет и влюбляет без остатка. Несчастный в ужасе катится вниз, кажется, осталось совсем немного до последнего смертельного кульбита, и вот тут появляется он, мужественный и смелый помощник, тормозит летящего в пропасть, хватает за шиворот и возвращает на землю грешную.
Мой адвокат, Исмаил, был моложе меня, как минимум, лет на восемь. Он прекрасно говорил по-русски, был хорошим мальчиком из коренной стамбульской семьи адвокатов. Я познакомилась с ним давно, ещё в тот момент, когда судебные интриги между мной и моим бывшим только начинали скручиваться в тугой узел. И, незаметно для себя, привязалась к нему, привыкла проговаривать день сегодняшний, делиться любимой музыкой. Вероятно, я, всегда искавшая новые источники эмоциональной подпитки, нашла нечто очень правильное в этом человеке, нравственное и порядочное. Тем более, что он сочувствовал мне и искренне был заинтересован в благополучном исходе дела. Как говорится, любите своих адвокатов, ведь только они способны защитить вас, не веря.
И, возвращалась из Израиля в Стамбул, окрыленная новыми надеждами, предполагала, что Исмаил встретит меня в аэропорту.
Восторженная, идиллическая картинка стояла у меня перед глазами, как кадр из романтического голливудского фильма. Вот он берет мои сумки, приветствует меня по-восточному скромно, мы садимся в его машину и следуем к новым горизонтам. Тем самым, которые я уже нарисовала в своём нескромном актерском воображении.
В аэропорту Исмаил меня не встретил. Однако, вскоре настал момент, когда я отправилась к нему в офис, к слову сказать, черт знает куда, довольно далеко от центра, в район Беликдозю.
Надо же такому случиться, что Исмаил оказался еще и хорош собой. Он был высоким, стройным мужчиной, во всем его облике прослеживалась порода. Великолепные, миндалевидной формы глаза смотрели прямо и чуть застенчиво. И, тем не менее, это был взгляд мужчины: умного, сильного, на которого можно положиться.
И тогда я подумала: а вдруг это он? Человек, который бы смог стать моей тихой гаванью? Что, если бы он захотел заботиться обо мне, понимать и поддерживать?
Исмаил знал, что я – дама непростая. Скрывать мне от него было нечего, ведь он читал все судебные файлы, был в курсе всех моих разборок с подлым актёришкой, и в течении этих разборок я так же не проявилась ангелом во плоти. Он знал, чего от меня можно ждать, а именно: словесного недержания, психологических манипуляций, которые, якобы, я применяла к бедному актеришке, а так же морального и физического абьюза, из за которого тот, бедный, не мог теперь ни спать, ни есть.
Тем не менее, Исмаил не испугался, продолжал дружеское общение с такой хитрой, беспринципной и абьюзивной змеей, как я. Уже за это его стоило бы уважать.
Мой адвокат был мужчиной, в полном понимании этого слова. Не надменным геем, не самовлюбленным нарциссичным придурком-музыкантом… Мужчиной, надо сказать, весьма привлекательным.
Возможно, я постарела, духовно обветшала во время своего последнего любовно-судебного забега с турецким предателем, но эмоциональных качелей я больше не желала. Мне, покидающей офис Исмаила, так искренне захотелось тишины и покоя. Почему бы нет? – размышляла я, трясясь в полупустом вагоне стамбульской подземки. Путь предстоял неблизкий. Этилер находился за Золотым рогом, далее следовало пересечь Османбей, Медикийкой… Словом, качаться во чреве стамбульского поезда-трубы, где все вагоны соединялись между собой обычным проходом-гармошкой, нужно было, по меньшей мере, еще час. И я принялась размышлять под мерный стук колес, взвешивать, так сказать, свои шансы.
Находят же люди как-то друг друга. Вот и змеёныш, когда-то любимый до безумия, также нашёл себе сопостельницу, хотя явно понизил планку требований к прекрасному полу.
Актер вся земли турецкой, такое же перекати-поле, как и я, летя вниз, в полное наркоманское забвение, докатился до карантинной жены: ни актрисы, ни какой-нибудь гламурной художницы, а обыкновенной трущобной хипстерши, свободной, переходящей, как знамя, от мужика к мужику. И все же этот гаденыш притащил ее домой и поселил в своём хорошо мне известном логове в Нишанташи, под которым я сейчас как раз и проезжала в электричке-трубе, не имея финансовой возможности воспользоваться услугами такси. Окончил же он как-то свою перекатную жизнь, ну а я-то чем хуже? Он смог, отчего и мне не попробовать? – думалось мне.
Словом, причина зависимости моей от благородного адвоката была ясна: он был добр ко мне, а меня, как и Бланш Дюбуа, когда-то сыгранную мной в учебном спектакле на сцене Вгика, часто спасали добрые незнакомцы. К тому же адвокат мой был красив, и слушал меня внимательно, чуть склонив голову на бок. Рядом с ним определенно было тепло, спокойно и уютно.
И, когда через пару часов я добралась до своей фешенебельной квартиры, отмерив, для полной гармоничности картины, несколько километров от метро пешком (так как автобусы уже не ходили), я имела в голове целый план предстоящей операции по очаровыванию сердца Исмаила, моего прекрасного адвоката. Я вознамерилась по праву занять свободное место, захватив и его крепкое братское плечо, и, конечно же, доброе, милосердное сердце.
И вскоре мне удалось заманить его в гости. Кажется, тот ничуть не удивился, что я живу в таком престижном районе. Вероятно, он подумал, что лучшим достается лучшее, и все в моей жизни соответствует рангу сериальной российской звезды, следовательно, я могу себе позволить проживать в апартаментах с видом на Босфор.
И вот, Исмаил возник в дверях с бутылкой крепкого турецкого сухого. Конечно, с чем ещё можно было бы заявиться в гости к своей клиентке, безработной актрисе из России? Недолго думая, я расправилась с сухим турецким, мигом опьянела, чувствуя поддержку Исмаила во всех своих начинаниях. Я болтала, смеялась, блестела глазами – пускала в ход свои отработанные годами приёмчики, которые безотказно действовали на предыдущих страдальцев, выбранных мною в мужья. Я была чудо, как хороша, и сама собой любовалась. Говорила много и хорошо – о роли литературы в современном искусстве, нравственности и любви к богу.
Затем перешла в наступление, заявив, что жить нужно здесь и сейчас, что завтра не существует, как не существует и вчерашнего дня. Забалтывала, окручивала доверчивую душу, уводила простака за собой, в омут – дескать, посмотри, какие там глубины, нырни вместе со мной, красавчик, сам ведь пришёл, нам ли время терять?!
Я уселась возле его ног, такая беспомощная, такая трогательная, с виду совершенно неприспособленная к повседневному быту. Мой адвокат жарил мне картошку, а я, притворно смущаясь, задирала штанину, демонстрируя свою изрисованную татуировками ногу. Я методично проделывала эти трюки, с удовольствием отмечая, что парень смотрит на меня с восхищением и ужасом одновременно.
Апофеозом вечера явилось то, что я прилегла к Исмаилу на колени, полностью нарушив субординацию, и тут же сладко засопела. А, возможно даже и захрапела, кто теперь знает. Вероятно, в тот момент, он прожил всю палитру чувств, которую должен был бы ощущать мужчина, на чьих коленях вольготно расположилась флиртовавшая пять минут назад голубоглазая блондинка. Так или иначе, проснулась я от того, что Исмаил тряс меня за плечи.
– Оля, постойте! Не спите! Я так давно хотел вам сказать…
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.