Плоть от плоти

* * *

– Так это ты, что ли, была одной из близняшек? – перебил мать Вадим. – Ты и дядя Алексей?

– Ну конечно, – кивнула мать. – Так что Анна Федоровна нас практически вынянчила. До сих пор помню, как сидела с нами вечерами, пока мать с отцом в клуб кино смотреть бегали. Сказки рассказывала – чудные, сибирские, песни пела. Ну да это еще не все, ты дальше слушай.

* * *

Однажды вечно неунывающую Анну скрутили жестокие боли в спине. Это случилось как раз после того, как пришел состав с кирпичными блоками, грузчиков опять не хватило, и Аня на себе таскала тяжеленный груз.

Анна, охнув, ухватилась за поясницу. Перед глазами завертелось и поплыло серое длинное здание станции, убегающие к горизонту рельсы с торчащими между шпалами высохшими травяными скелетами, темно-зеленые грузовые вагоны, цистерны, семафоры. Загудел паровоз, но Анне его крик показался тоненьким, как комариный писк.

– Анна Федоровна, что с тобой? – подскочила к ней казашка, работавшая на станции уборщицей.

– Ох, Малика, мне что-то…

Анна не успела договорить, резкий спазм скрутил ей нутро, и ногам отчего-то стало горячо и влажно. Сквозь мутящееся сознание она успела еще увидеть, как по загорелой лодыжке ползет темная струйка крови, а затем рухнула Малике на руки.

Очнулась она только в больнице, в руку ее была воткнута капельница, а живот раздирало от невыносимой боли. У Ани случился тяжелый выкидыш, она потеряла много крови, лежала теперь полумертвая, иногда приходя в сознание и терзаясь от боли, чаще же видела странные видения: отца, молодого и смеющегося, старшего брата верхом на Булате. Они останавливались возле одиноко стоящей девочки, которой она себя ощущала, но не манили за собой, просто грезились, и видения эти были приятными и счастливыми….

Когда же Анна потихоньку начала приходить в себя, в палату к ней пришел пожилой врач, представившийся доктором Кацманом. Маленький, сгорбленный, с венчиком всклокоченных седых волос вокруг лысины и крупными хрящеватыми ушами, он присел к пациентке на койку и взял поникшую Анину руку в свои.

– Вы что же это, деточка, себя не щадите? Мешки таскаете как мужик, надрываетесь? Сами должны понимать, условий здесь никаких. В московском роддоме я бы, может, и сумел остановить вам выкидыш, а здесь у меня из медикаментов только йод и бинты. Сами посудите, имеете ли вы право так рисковать своим здоровьем.

– А вы раньше в Москве работали? – слабо спросила Анна.

Старик лукаво улыбнулся:

– Интересное время настало. Все кем-то были – раньше. До того, как… да, Анюта, раньше я жил в Москве, на Бронной, работал в роддоме имени Грауэрмана, на Арбате. Но кому-то, видно, помешал доктор Кацман. И вот я здесь. А вообще я считаю, мне повезло. Тут прекрасные люди, климат здоровый. Это лучше, чем десять лет без права переписки на Колыме, а, я не прав? – он сухо рассмеялся.

– Я не знаю, – устало проговорила Анна.

– Ну, к черту мерихлюндию, – решительно сказал доктор. – Я вам, Анюта, чуток попозже перечислю список заболеваний, который вы себе заработали, таская тяжести. Я вам просто настоятельно рекомендую – прекратите губить свое здоровье. Иначе детей у вас может и не быть.

Подвигав кустистыми седыми бровями, он вышел из палаты. И Анна, устав от разговора, закрыла глаза и спустя мгновение снова провалилась в счастливые грезы, где ее ждали отец и любимый старший брат.

После этого случая Анна стала осмотрительнее, старалась теперь не перенапрягаться. Очень хотелось ей иметь детей, лучше всего мальчика, похожего на Кирилла, такого же голубоглазого и ладного в плечах. Через полгода, смущаясь и не смея заглянуть мужу в глаза, Анна сообщила ему, что беременна.

– Анюта, это правда? – Кирилл, шалый от радости, подхватил жену на руки, закружил по комнате.

– Ой, подожди, остановись, – охнула Анна, к горлу дурнота подступила.

– Господи, Анечка, я дурак, прости!

Кирилл усадил ее на диван, подложил под спину подушечку, которую Анна сама вышила, стараясь хоть как-то украсить свое неказистое жилище.

– Чего тебе хочется? – не отставал Кирилл. – Ну хочешь, я в магазин сбегаю? Апельсинов тебе принесу!

– Ну что ты, это дорого, – покачала головой Анна.

– А, плевать. – махнул рукой Кирилл. – У нас сегодня праздник! Представляешь, скоро у нас появится крошечная девочка.

– Мальчик, – решительно покачала головой Анна.

– Почему мальчик? Разве не все женщины хотят дочку – косички заплетать, платья шить? – удивился Кирилл.

– Я ведь некрасивая, – смущаясь, объяснила Анна. – А что, если она в меня пойдет?

– Дурочка ты у меня, вот что, – засмеялся Кирилл и нежно прижал голову жены к своей груди.

На этот раз Анна берегла себя, к тяжелым грузам не прикасалась, старалась побольше отдыхать, дышать воздухом. Кирилл практически носил беременную жену на руках, ожидая рождения первенца.

В положенное время Анна родила мальчика – четырехкилограммового розового богатыря, обещавшего стать копией отца. Он безмятежно хлопал голубыми глазками из пеленок и улыбался Анне быссмысленной беззубой улыбкой. Когда медсестра впервые принесла ей ребенка на кормление, Анна прижала теплое тельце к груди и отказывалась потом отдавать явившейся за детьми санитарке. Это был ее сын, кровиночка, самый любимый малыш на свете.

А на следующий день Анне стало плохо. Резко поднялась температура, на теле высыпала странная сыпь. Похожие симптомы были и у других соседок по палате. Оказалось, в роддоме началась тяжелая инфекция. Медсестры вздыхали:

– Был бы Кацман Матвей Исаакович жив, разве ж он допустил бы такое безобразие? При нем порядок был. А при новом этом – что…

Почти неделю провалялась Анна в беспамятстве, наконец, едва оправившись от жара, открыв глаза, она принялась звать медсестру.

– Где мой сын? Где мой маленький Кирилл? – теребила она прятавшую глаза девушку за рукав белого халата.

И та, глядя в только что намытый пол, объявила Анне:

– Ребенок не выжил. Сепсис…

– Когда? – бесцветным голосом спросила Анна.

– На третьи сутки, – объяснила медсестра. – Вы в бреду были. Простите.

И Анна зарычала, бешено, надсадно, как смертельно раненная волчица. Повалившись ничком, она рвала, грызла зубами подушку. Боль выворачивала ее наизнанку, и страшно было увидеть лицо Кирилла, сказать ему, что она не уберегла их мальчика.

Потеряв ребенка, Анна едва не сошла с ума. Из больницы выписалась бледная, осунувшаяся и напрочь утратившая интерес к жизни. Целыми днями лежала она, не шевелясь, на кровати, отказывалась от еды, ничего не просила, ничего не хотела, даже не плакала. Кирилл, еще не оправившийся от потери сына, боялся теперь, что уйдет и жена. Вспомнив какие-то рецепты, которым когда-то учила его бабка-знахарка, он собирал степные травы, сушил их, варил пахучие отвары и по ложечке выпаивал Анну.

– Анюта, ну выпей, пожалуйста, – упрашивал он ее как маленькую.

Анна слизывала с ложки вонючий отвар, морщилась.

– Горько, я знаю, – вздыхал Кирилл. – А что делать? Самое горькое – оно и есть жизнь.

– Зачем, зачем ты со мной так мучаешься? – ухватив его за руку, истерично вскрикивала вдруг Анна, заглядывая в голубые глаза мужа. – Нашел бы себе здоровую, сильную, красивую. Нарожали бы детей! Видишь, я – дурное семя. Меня и мать-то не любила, не удалась я: ни богу свечка, ни черту кочерга…

– Глупая ты, – качал головой Кирилл. Он садился рядом, прижимал к себе сотрясавшееся от рыданий худенькое тело жены и бормотал, перебирая ее поредевшие после больницы волосы: – Люблю я тебя, Анюта. Больше жизни люблю. А ты мне говоришь такие вещи. Совестно тебе должно быть!

Так ежедневным терпением и лаской, а может, и затейливыми отварами Кирилл постепенно возвращал Анну к жизни. И молодая жена начала подниматься с постели, потерянно бродить по дому, через три месяца впервые вышла на улицу, добрела до местного магазина. А еще через некоторое время даже попробовала улыбнуться мужу – кривой, невеселой улыбкой.

Жизнь пошла своим чередом, и через три года у Анны и Кирилла родился наконец долгожданный ребенок. На этот раз девочка – Галя.

Кирилл с гордостью внес розовый сверток в дом, развернул и влюбленными глазами смотрел на копошащегося в пеленках красного младенца. Девочка посучила ножками, разинула рот и заорала басом. А Кирилл засмеялся:

– Ты гляди, какие глазки у нее, кругленькие, темные, как у галчонка. Может, так и назовем ее – Галочкой?

– Давай, – улыбнулась Анна.

Девочка была здоровая, крепкая, жадная до жизни, по ночам истошно орала, требуя молока, развивалась в срок, как по книжке. И Анна, глядя на топотавшую по дому маленькую коренастую лохматую девчонку, нет-нет да и вспоминала своего умершего мальчика, такого красивого, с глазами голубыми, как у отца.

Когда Гале исполнилось семь, Кириллу удалось наконец разыскать свою семью, связь с которой потерялась еще в войну.

Он вбежал в дом радостный, счастливый, размахивая надорванным почтовым конвертом:

– Анюта, иди сюда скорее! Сестра моя нашлась, Олеся!

– Да что ты! – всплеснула руками Анюта. – А ты ведь говорил, мать с сестрами в войну пропали.

– Так я и думал, – объяснил муж. – Я знал только, что их еще в первые дни с оккупированных территорий в эвакуацию вывезли. А поезд, в котором они ехали, немцы разбомбили. Сколько я запросов ни посылал, все никакого ответа. Я уж и надеяться перестал, думал, тогда же все и погибли. А оказалось – мать и младшая сестренка и в самом деле погибли, а Олеся жива осталась. Семья ее какая-то приютила, и фамилию свою дали – документов-то не было, сгорели все. Потому я и найти ее не мог. А теперь вот она как-то меня разыскала.

Кирилл был очень воодушевлен тем, что нашлась хоть какая-то ниточка, соединявшая его с некогда большой дружной семьей. Он немедленно приказал Анне собираться в дорогу – ехать к сестре Олесе в Подмосковье.

– Может, не стоит вот так сразу, с вещами? – опасливо говорила Анна. – Кто знает, как она там живет, будет ли нам рада. А тут все же свой дом, работа. Да и привыкла я…

– Да что ты! – возражал Кирилл. – Это же сестренка моя, Олеська. Да она рада будет последнюю крошку хлеба нам отдать. Даже и не думай, собирай вещи!

И пришлось Анне снова собираться в дорогу – очень уж хотел ее супруг перебраться поближе к родной сестре. Снова собрали нехитрые пожитки, снова были слезы и прощание, и вскоре поезд унес Анну, Кирилла и маленькую Галю в Москву.

Неприветливой показалась Анне Средняя полоса России после Казахстана. Из окна поезда видно было низкое бессолнечное небо, готовые пролиться дождем тучи. Зато зелени было много, так много, что у Анны, привыкшей за одиннадцать лет к голым ветреным степям, даже глаза резало.

Олеся встретила их на вокзале – высокая, как и Кирилл, но не в пример брату хмурая, неулыбчивая. Оказалось, ютилась Олеся в Подмосковье в фанерном бараке с общим туалетом и кухней, где гудело одновременно двадцать примусов, а через стену слышно было все, что происходит в соседней комнате.

Анну Олеся сразу невзлюбила.

– Чего приехали-то? – угрюмо спросила она невестку в первый же день, когда Кирилл вышел прогуляться с маленькой Галей. – Думаешь, сладко вам тут будет? Ох, все в Москву прут и прут, как будто здесь своих не хватает.

– Это Кирилл хотел поближе к вам перебраться, – попыталась оправдаться Анна. – Все-таки столько лет ничего о вас не слышал, так обрадовался.

– Вот-вот, сто лет не вспоминал, что где-то у него сестра есть, а как узнал, что я в Москве, – так здрасьте, познакомьтесь. Ты, между прочим, имей в виду – я вас тут не пропишу, хоть убейте!

Так встретила Анну сестра ее мужа.

Олеся унаследовала от погибшей матери страсть к знахарству. Собирала по лесам травы, грибы, сушила их, готовила странные смеси. В бараке, где ютилась семья и где выделили угол и для Анны с Кириллом и Галей, под потолком вечно были привязаны какие-то пахучие вязанки трав и кореньев. А когда Олеся варила свои отвары, распустив длинные, полуседые волосы и нашептывая что-то над поднимавшимися от кастрюльки клубами рыхлого пара, казалась она Анне похожей на ведьму.

Каких она только гадостей не делала Аннушке, боже сохрани. И под дверь разные пакости подкладывала, и куклы исколотые подсовывала – словом, ведьмачила как могла. Анна делала вид, что внимания не обращает на проделки снохи. На счастье Анюты, потянуло как-то Олесю обратно на родину, в Белоруссию, травы какие-то поискать, которые под Москвой не растут. Собралась она однажды утром, уехала – да и не вернулась. То ли прижилась там, то ли черти ее забрали, с которыми она дружбу водила. А только Аня после ее отъезда заполучила сильнейшие мигрени, иногда по несколько дней мучилась. Но ни разу от нее слова жалобы никто не услышал. Такой был характер.

Анна с годами стала суровой женщиной, прямой, властной, на ней большая ответственность лежала – назначили ее директором продмага. Непреклонно честная, Анна жестоко гоняла подчиненных ей продавщиц за малейший обсчет. Бывший военный летчик, Кирилл устроился поближе к своим самолетам, в Шереметьево возил бензобаки с горючим. И работал, надо сказать, до самой старости, никогда сложа руки не сидел. Жизнь была трудная, невеселая. Галочка много болела в холодном бараке. Анна Федоровна, надрываясь, таскала в дом воду из общего колодца.

А когда начали бараки сносить, сумела-таки Анна со своим железным характером и жизнестойкостью выбить семье квартиру. Закончилась их кочевая жизнь. И уж до чего радовалась Анна Федоровна, как она новое жилище свое обставляла, намывала – все нарадоваться не могла, что свой угол заработала на старости лет.

* * *

– Так что квартира эта, сынок, где мы с тобой на раскладушке спали, только под пенсию Анне Федоровне досталась, – подытожила мать. – Да и тут покоя ей не было – Поленька объявилась. Всю жизнь старшую дочь знать не хотела, с любимой Валечкой жила, внучку родную – Галочку – ни разу не видела. А помирать приехала к Анне Федоровне, разругавшись под старость лет с Валечкиным мужем. Так и доживала у старшей дочери, под конец уж ходить не могла, из ума выжила. Анна Федоровна, бедная, и горшки за ней выносила, и белье меняла, и на бред ее полусумасшедший не обижалась. Такая вот была праведница.

– А Кирилл? – поинтересовался Вадим. – Он как, тоже до сих пор живой?

– Отмучился уж, – вздохнула мать. – Долго он умирал, после инсульта год, считай, лежал. Потом гангрена у него началась, ногу ему пришлось отрезать. Все Аня за ним ходила. А как быть – столько лет вместе прожили. Может, и не было у них особенно времени, чтоб поговорить друг с другом, приласкать – все заняты были работой, да родней, да хозяйством, – а все же отношения были теплые, верные. Вот она днями и ночами при нем и сидела.

* * *

Кирилл уходил при полной памяти. Анна Федоровна, глядя на его истончившееся, бледное, страшное лицо на больничной подушке, таила скорбную мысль, что, может, и лучше было бы, повредись муж перед смертью в уме. Все не так тяжко было бы ему, всегда деловому, работящему, осознавать свою немощь. Едва ворочая непослушным после инсульта языком, Кирилл говорил ей:

– Ты бы поехала домой, поспала, Анечка. На тебе уж лица нет. Трудно тебе со мной.

– Ничего, перемелется, – сдержанно вздыхала Анна Федоровна.

– А что же Галочка никак ко мне не заедет? – сетовал Кирилл. – Уж так я по ней соскучился, так истомился…

Анна Федоровна отводила глаза. Что ей было сказать мужу?

Уж как растили они дочь Галину, как баловали – вот и вырастили себе сюрприз на старости лет. Красавица Галка вышла той еще вертихвосткой. Сколько она поклонников сменила – не сосчитаешь. И тот ей был не хорош, и этот. Потом вроде замуж выскочила, дочку родила – Ирочку, а все не сжились. Так Ирку Анна с Кириллом и растили, пока мамаша личную жизнь устраивала.

А несколько лет назад спохватилась дочка, что годы-то уходят, пора уже остепениться, завести семью и собственный дом. Тридцатишестилетняя, все еще красивая, Галя выбрала из множества претендентов самого, как ей казалось, достойного и скоропалительно выскочила замуж.

Новоявленный муж в семье ко двору не пришелся. Анне Федоровне с Кириллом в Саше мерещилось что-то жестокое, расчетливое. Оскорбительной казалась бесцеремонность, с которой он расположился в их жилье, не гнушаясь полушутливо покрикивать на тещу. Маленькая Иринка же невзлюбила нового папу сразу. Дождавшись, пока Саша разляжется на диване, она выскакивала из-за шкафа, делая страшные физиономии и кривляясь, словно злой клоун в цирке.

Однако препятствовать счастью дочери Анна Федоровна не хотела, и вскоре молодые отбыли в кооперативную квартиру, купленную, разумеется, на деньги тещи. Анна отдала все свои накопления, внутренне радуясь, что дочь наконец счастлива, хотя и недолюбливала зятя по-прежнему.

Теперь же, когда слег отец, Саша будто бы мстил тестю за недобрый прием и возить Галину в расположенную далеко больницу отказывался. Галка приехала пару раз на перекладных, измаялась по дороге, да и плюнула, совсем навещать отца перестала. Но не могла же Анна Федоровна рассказать такое умирающему мужу.

– Занята она очень, – пряча глаза, поведала она Кириллу. – На ответственную работу вышла. А ты не горюй, смотри, кого я тебе привезла.

Она поднялась, выглянула в коридор и позвала вполголоса:

– Иринка!

В палату вбежала десятилетняя девчонка с непослушными, вечно рассыпающимися косичками. Увидев деда, всегда такого большого, сильного и веселого, беспомощно лежащим на койке, Ира не смогла сдержать слез. Села у края кровати и тихо заплакала.

– Ну-ну, что ты? – Кирилл, с трудом подняв руку, вытер пальцами слезы, бежавшие по щекам девочки. – Не надо. Мне уж сегодня полегче стало. Скоро поправлюсь, пойдем гулять с тобой. Будем самолеты бумажные запускать. Помнишь, я тебя учил, как наш военный истребитель назывался?

– МиГ-1, – всхлипнув, пробормотала Ира.

Анна, воспользовавшись свободной минуткой, присела на стул в углу палаты и прикрыла глаза. Голова кружилась от множества бессонных ночей. Но позволить себе до конца расслабиться, отдохнуть она не могла – когда Кирилл будет уходить, она должна быть рядом.

Когда Кирилла не стало, Галина не разрешила Анне Федоровне взять Иришку на похороны. Сказала:

– Нечего ребенка травмировать, пусть дома сидит.

Когда запирали квартиру, в которой билась и криком кричала Ирочка, у Анны Федоровны сердце кровью обливалось. Как же можно не дать любимого человека в последний путь проводить? Но Галка своего решения так и не изменила, упертая была.

Совсем осиротела Анна Федоровна после смерти мужа. Осталась у нее в жизни одна забота: на ноги поднять Ирочку, за которой Галка со своим новым мужем следить не спешили. Девочка росла и все больше становилась похожа на прямую, несгибаемую бабку, чем нещадно раздражала отчима. Идти на компромиссы она не желала и воспитательным методам Александра не поддавалась. Росла сама по себе, не боясь суровых высказываний отчима и не обращая внимания на стоны матери. Галина иногда пыталась вступиться за дочь, но особенного упорства не проявляла. Все же Саша был ее мужем, кормильцем и серьезный конфликт был опасен. И Галя, с детства привыкшая, что ее оберегают и лелеют, привыкшая получать от жизни самое лучшее, закрывала глаза на жестокость Александра по отношению к своей единственной дочери.

Дверь Галкиной квартиры оказалась не заперта. Анна Федоровна, приехавшая навестить дочь и внучку, едва толкнула ее – и та сразу же поддалась. В квартире гремел скандал. Зять Саша опять бушевал, воспитывая строптивую падчерицу.

– Гулять? – орал он на весь дом. – Я тебе дам – гулять! Ты дневник свой видела, дурко, а? Двойка на двойке! А вчера, когда явилась, опять от тебя табаком разило, паршивка.

– Сам дурко, сам паршивец! – надрывалась девчонка. – Явился, осчастливил. Сто лет мы без тебя жили прекрасно…

– Ира, прекрати, нельзя так говорить, – благообразно гудела Галина из дальней комнаты.

– Ну погоди, сволочь!

Анна Федоровна успела как раз вовремя. Саша вытянул уже из брюк ремень и гонялся теперь с ним за дерзкой девчонкой. Та, вывернувшись из-под руки матери, проорала ему в самые глаза:

– На, бей! Ненавижу тебя, козел старый!

Саша широко замахнулся, тут-то и вцепилась ему в руку Анна Федоровна:

– Ты что же это творишь, гад ползучий! На ребенка руку поднимать?

Заходясь от гнева, она влепила натруженной, все еще сильной рукой зятю звонкую оплеуху. Тот сначала ошарашенно заморгал, но быстро пришел в себя. Однако сдачи дать побоялся:

– А-а-а, теща явилась. Защитница сирых и убогих! Давно не виделись…

Но Анна Федоровна уже подступалась к Галине:

– А ты почему молчишь, не защитишь девчонку?

– Ну, мама, – начала оправдываться Галя. – Она и в самом деле краев не знает, совсем от рук отбилась. Надо же ее как-то воспитывать.

– Мы тебя с отцом все больше словами воспитывали, без ремня обходились, – бросила Анна Федоровна.

Ирочка уже подбежала к ней, уцепилась за старухино плечо и дрожала, сухо, бесслезно всхлипывая.

– Тише-тише, все ничего, перемелется, – шепнула ей бабка. – Ты вот что. Чем слезы лить, давай-ка собирайся. У меня будешь жить.

Так и переехала Ирочка к Анне Федоровне.

Шли годы. Иринка выросла, окончила театральный институт, начала много работать. Ей, занятой съемками, премьерами, поклонниками и сменявшими один другого мужьями, стало не до дряхлеющей бабки. Анне Федоровне пришлось переехать к дочери и ненавистному зятю, в пустой квартире она теперь оставаться побаивалась. Квартиру же отписала внучке, надо же той где-то свою молодую жизнь строить.

И Анна, вырванная из привычной среды обитания, потихоньку начала сходить с ума. Занятая своей молодой жизнью Ирочка, а тем более дочь Галина этого не заметили. Вскоре Анна начала бредить, звать отца и Михаила. В первый раз, когда это случилось, радостный зять, довольный, что представился наконец случай отомстить теще, вызвал бригаду психиатрической «скорой помощи», воинственная старуха была скручена и доставлена в больницу. Галина ему не препятствовала, и по такому случаю счастливый от наступившей свободы зять Саша напился в дым. Ему казалось, что он избавился от Анны Федоровны навсегда.

* * *

Стены в комнате были окрашены отвратительной желтой краской. Кровать Анны стояла у самого окна, так, что стоило двери приоткрыться, ее ноги, теперь даже не одетые в шерстяные носки, нещадно продувались сквозняком. Форточка хлопала, и сколько раз ворчливые медсестры ее ни заклеивали, она все равно прорывалась и била по раме нещадно.

Больница была старая, отделение всего на несколько палат, они располагались так, чтобы дежурные медсестры и санитары могли разом смотреть за всеми больными. Отделение было не буйное, однако многие вновь прибывшие старушки сначала шумели. Но тут же, успокоенные уколом галоперидола, скатывались на железные кровати и лежали тихо, издали напоминая усохшие мумии. Главврач геронтологического отделения больных Альцгеймером с деловым видом прохаживался по коридору, заглядывая в каждую из 12-местных палат, и давал указания. Он был человеком, преданным профессии, его здесь все любили: и больные, иногда приходя в сознание и узнавая, и персонал. Михаил Рудольфович Шульц не брезговал выжившими из ума старушками, помогал, кому еще можно помочь, и искренне радовался, когда какая-нибудь из его подопечных приходила в себя и начинала осознавать реальность.

Анна лежала смирно, голова ее была обвязана теплым платком. Дочь Галя, когда наведывалась навестить больную мать, совала санитарке измятые купюры. Таким образом, Анна была дослежена. А вот с шерстяными носками все же пришлось расстаться. Один она потеряла, когда самостоятельно шаркала до туалета, забыв, что на ней надет памперс, второй же украла соседка по палате, еще более сумасшедшая, чем сама Анна, и складывавшая все наворованное у однопалатниц себе под матрас.

Анна лежала молча, легонько поглаживая сморщившейся рукой со вздутыми венами край одеяла, бормотала что-то бессвязное, – в том мире, где она находилась, по всей видимости, ей было хорошо и спокойно.

Анне исполнилось девяносто лет, старая дочь ее, еле дотащившись на больных ногах до больницы, пришла поздравить мать. Сегодня, на удивление, Анна узнала Галину. Спокойно сжевала принесенные ей булочку с маком и банан, дала натянуть на себя новые мохеровые носки. Затем, уставив полуслепые глаза на дочь, четко выговорила:

– А где Ира?

Дочь на секунду замешкалась, затем начала пространно объяснять, что Ирочка работает, что у нее много дел и сегодня, к сожалению, она прийти не смогла, но вот, может, заглянет завтра. Дочь удивилась, что мать вдруг вспомнила о внучке. Обычно она звала отца, но чаще всего – старшего брата Михаила. Собственную же дочь Анна признавала редко, а тут вдруг вспомнила о внучке.

Анна помолчала и откинулась на подушки – казалось, снова впала в полузабытье-полусон. Дочь еще посидела возле матери, собрала расставленные пакеты и вышла из палаты, аккуратно прикрыв за собой дверь.