Моя чужая жена
- -
- 100%
- +
– Ну конечно, – кивнул Редников. – Давайте хотя бы завтра. Приезжайте прямо сюда к десяти утра. За мной машина придет, вот вместе и поедем.
– Тогда до свидания, – обернулась Аля уже от дверей. – До завтра!
Никита давно уже дежурил у ворот дачи, поджидая, когда наконец появится их утренняя гостья.
«Чувиха что надо, – это он сразу отметил. – Правда, с характером. Ну ничего, мы ее пообломаем. Преподнести, что ли, ей флакон «Magie Noire»? Что-нибудь типа: «Мадемуазель, еще в далеком Париже я видел вас во сне и приобрел эту безделицу для вас…» Духи, правда, для Таньки вез… Да ну ее, еще в прошлом году надоела. А папец-то хорош! «Познакомься, Аля, студентка…» Сам-то только и ждет, чтобы вокруг крутились юные поклонницы и в рот ему заглядывали. Надувается от удовольствия, как индюк. Очерк о нем приехали писать, «гениальный Редников, нестареющий кумир молодежи»… Хоть бы матери постыдился! Мало она из-за него мучилась?»
Никита помрачнел и яростно втоптал в землю окурок «Голуаза». И тут на дорожке появилась Аля. Никита, юркнув за дерево, выждал до последнего и выскочил прямо перед ее носом.
– Мое почтение, мадемуазель!
Аля вздрогнула от неожиданности, но посмотрела на него не сердито, а как-то равнодушно, словно и не замечая, как будто мысли ее были заняты чем-то совсем другим. Это Никите не понравилось.
– Ну как, папаша мой, великий и ужасный Редников, произвел неизгладимое впечатление? – развязно осведомился Никита.
– Произвел, – отрезала Аля.
– Ну еще бы, монумент! Роль человека в обществе! – насмешливо закивал парень.
Кажется, в этих словах прозвучало чуть больше злости, чем иронии. Аля попыталась обогнуть его, пройти к калитке, но Никита снова преградил ей дорогу.
– Куда же ты спешишь, прекрасное дитя? Побудь еще немного со мной. Не будем забегать вперед, но ты мне уже нравишься.
Он попытался приобнять Алю за талию, но получил короткий хлесткий удар по руке и с комическим ужасом отдернул ладонь.
– А у меня интервью взять не хочешь, а? Или весь литературный талант на папочку ушел? Это ты зря… – протянул он. – Я тебе предлагаю эксклюзив – первое интервью восходящей звезды французского кинематографа.
– Думаете, если кепку модную к голове приладили, так сразу и звездой стали? – возразила Аля.
Она сорвала с его головы кепку. Кончики пальцев коснулись виска молодого человека – словно обожгли, и сердце застучало так гулко, что, казалось, она сейчас услышит.
– Верните головной убор! Он дорог мне как память! – заголосил Никита.
– Ловите! – весело крикнула Аля.
Она ловко подкинула кепку вверх. Плоский клетчатый блин взлетел к верхушкам кустов. Никита инстинктивно вскинул руки, а Аля быстро проскочила мимо него и, смеясь, скрылась за воротами.
Кепка шлепнулась в пыль, Никита подобрал ее и принялся с досадой выбивать о коленку.
День клонился к вечеру. Небо над лесом окрасилось багровыми полосами. Смолкли гудевшие в цветах шиповника пчелы. Вдалеке присвистнула, пробегая мимо, последняя электричка.
Уехал приезжавший к Тоне доктор, и Глаша отнесла ей наверх поднос с ужином.
Никита сидел на веранде, на подоконнике, свесив ноги на улицу, курил, поглядывая на дорогу. Под окном появился Дмитрий, в старых резиновых сапогах, растянутом свитере, с холщовым мешком в руках.
– Пойду собак покормлю, – объяснил он сыну. – Ты меня подожди. Я про твою знаменитую документалку послушать хочу.
– Да брось! – картинно отмахнулся Никита. – Что там интересного для гигантов советского кинематографа? Всего лишь первая премия среди студенческих работ.
– Зря ты, мне действительно интересно, – возразил Редников. – Жаль, что пленку не привез. Ну ничего, ты хоть фотографии подготовь, посмотрим.
Он обернулся, посмотрел из-под ладони на играющее красками небо и вздохнул:
– Закат-то какой… Что ж мы на сегодня-то съемку не назначили, такой режим пропадает.
Дмитрий прошел через двор, обогнул дом и вышел через заднюю калитку в овраг. Здесь его поджидали уже деревенские собаки. Редников вывалил из мешка остатки ужина, присел на корточки, потрепал одного пса по загривку, другому сказал что-то, улыбнулся.
Никита, дождавшись ухода отца, метнулся в комнату, выхватил из не разобранного еще чемодана конверт с фотографиями со съемок и засунул его поглубже во внутренний карман пиджака.
«Ну уж нет, – высказался он про себя. – Тебе, дорогой папá, пожалуй, фотки смотреть не стоит. Не твоего масштаба работа. И все-таки придется как-то отмазаться. Сказать, что потерял?» И Никита нервно забарабанил костяшками пальцев по деревянному подоконнику.
За забором застрекотал мотоцикл, остановился у ворот, и знакомый сиплый голос крикнул из-за деревьев:
– Никитос! Ты дома?
Никита так и подпрыгнул на месте от радости:
– Николя! Подожди меня! Лечу!
«Николя правильный чувак, вовремя подкатил, – подумал Никита. – Сбежать из дому и не попадаться папаше на глаза! Завтра у него съемка, а там, глядишь, он и совсем забудет про фотки. У гениев память короткая, у них дела и поважнее есть!»
Он приоткрыл дверь в дом, крикнул:
– Глаша, за мной Колька приехал, передай отцу, что я буду поздно, – и стремглав бросился через сад к воротам.
4
Режиссер Редников привык каждый день начинать с пробежки. Хорошо было плутать по извилистой лесной тропинке, вдыхая прохладный утренний воздух, чувствуя, как просыпается тело, как приятно тяжелеют мышцы. В эти полчаса он мог спокойно побыть наедине с собой, собраться с мыслями, распланировать время.
Дмитрий Владимирович выбежал из леса, свернул к своей даче и вошел во двор через заднюю калитку. Стянув на ходу футболку, он направился к металлическому рукомойнику, прибитому к стене дома, и, нагнувшись, принялся умываться. Холодные струйки воды приятно освежали разгоряченную кожу, катились по шее и спине. Редников с наслаждением расправил плечи.
Он потянулся за висевшим на крючке вафельным полотенцем и вдруг увидел Алю. Девушка стояла в глубине двора, у забора, и смотрела на Дмитрия не отрываясь. Редников неожиданно для себя смутился и прямо с полотенцем направился к ней.
Приехав раньше назначенного времени, Аля не решилась стучаться в мирно дремавший освещенный утренним солнцем дом и ждала во дворе, пока встанут хозяева. Она никак не думала, что столкнется здесь с Редниковым.
Девушка видела, как Митя, не замечая ее, прошел через калитку к умывальнику, как набрал в ладони воды и широким жестом выплеснул ее себе на грудь. Поблескивавшие на золотистом утреннем солнце капли медленно стекали по мужественной шее, покрытой бронзовым загаром груди, развитому скульптурному торсу. Аля оцепенела, как будто перед ней стоял не обыкновенный земной мужчина, а олимпийский бог, ослепительный и неприступный. Митя сунул взъерошенную голову под кран, фыркнул, встряхнул густыми волнистыми волосами, обернулся и увидел ее.
Редников, признаться, совершенно забыл об Але, забыл, что пригласил ее сегодня на площадку, – заработался вчера, снова и снова просматривая отснятый материал. И вот теперь получилось неудобно.
Утреннее солнце осветило застывшую у забора девушку в бледно-зеленом шифоновом платье. И Митя словно впервые разглядел хрупкую и вместе с тем необыкновенно женственную фигуру Али. В этом платье цвета морской волны, со светящимися в солнечном луче светлыми волосами, она была похожа на диковинного лесного эльфа.
Он подошел совсем близко, улыбнулся приветственно:
– О, это вы? Доброе утро!
И почувствовал запах ее тяжелых русалочьих волос – запах спелых яблок, теплой пшеницы и меда. Аля что-то отвечала ему – извинилась, что приехала раньше, объяснила, что боялась опоздать, пропустить электричку, – Митя уже не слышал. Ему вдруг представилось, что он резким, стремительным движением освободит эти волосы из туго затянутого хвоста, и они распадутся, растреплются по хрупким плечам.
Солнце словно остановилось прямо над ними, обрушило поток яркого, жаркого света на их головы.
Аля прикрыла глаза узкой ладонью.
– Я, наверное, здесь, во дворе, подожду, – смутившись, предложила девушка.
Митя рассмеялся, отгоняя наваждение:
– Ну что вы, Аля, в самом деле. Немедленно проходите в дом. Дождемся машины и поедем.
Дмитрий оставил Алю на веранде, сам же поднялся в спальню, переоделся в светлый летний костюм, повязал галстук, критически оглядел собственное отражение в зеркале. Он, безусловно, неплохо выглядел. И седины совсем немного. Актрисы, конечно, вечно рассыпаются в комплиментах, да верить-то им нельзя, публика насквозь фальшивая. А эта девчушка, Аля, так смотрит, как будто… И ведь, кажется, ей от него ничего не надо: ни роли в новой картине, ни приглашения на кинофестиваль. Искренне смотрит, а это, как ни крути, приятно щекочет самолюбие.
Редников поглядел на часы. Машина должна скоро быть. Он поспешно спустился на первый этаж, предложил Але, сидевшей у стола, чаю. В доме было по-утреннему тихо. Тоня еще не вставала. Только слышно было, как на кухне бормочет что-то себе под нос Глаша.
Дмитрий Владимирович подошел к окну, вытащил папиросу из пачки, лежавшей на подоконнике, закурил. Дверь на веранду распахнулась, и с улицы появился Никита, сонный, помятый, пиджак весь в пятнах.
«Ночевал неизвестно где, – понял Редников. – А я и не заметил. Черт, надо будет заняться им как следует. Позже, когда с картиной прояснится…»
– Доброе утро! – бросил отцу Никита.
– Спокойной ночи, – съязвил Дмитрий.
Никита, щурясь от яркого солнца, снял пиджак и небрежно кинул его на стул – из внутреннего кармана вывалилась стопка фотографий.
«А, короткометражка его, наверное, – догадался Митя. – Надо посмотреть, пока время есть. А то обижается тоже, что мне его достижения неинтересны».
Дмитрий подобрал с пола фотографии и от первой же опешил. На снимке было изображено черт-те что – не мужик и не баба, какое-то отвратительное существо, наголо выбритое, с намалеванными губами, с массивными бусами на тощей обнаженной груди. На следующей фотографии то же существо сладострастно обнимало дюжего верзилу в ковбойской шляпе. Дмитрий Владимирович, брезгливо отодвинув фотокарточки подальше от себя, продолжал разглядывать: проститутки, наркоманы, изможденные танцовщицы – самое дно Парижа. Так вот за что в Сорбонне дают студентам премии! За эту… похабщину!
«Ну сейчас он получит у меня!» – Редников решительно обернулся к сыну.
Никита тем временем подошел к столу, налил воды из графина, залпом опрокинул стакан и воззрился на Алю.
– О, и пишущая братия уже здесь? Наше вам!
Аля подняла глаза, посмотрела насмешливо:
– Как головной убор, не пострадал?
– Он у него давно пострадал, – бросил Дмитрий, едва сдерживая ярость.
Никита вскинулся, резко обернулся к отцу и, увидев в руках у него фотографии, невольно отступил на несколько шагов, побледнел. Отец же, швырнув в пепельницу недокуренную папиросу, неумолимо надвигался на сына.
– Пойдем-ка побеседуем! – Он махнул головой в сторону комнаты.
– А что, что такое? – Никита пытался говорить с вызовом, но голос звучал испуганно и жалко.
– Да так, ничего! – Дмитрий почти втолкнул его в комнату и плотно прикрыл за собой дверь.
Оставшись одна, Аля медленно поднялась. На веранду доносился громовой голос Мити. Быстро оглядевшись по сторонам, девушка выхватила из пепельницы тлеющий окурок и поспешно сунула его в рот, резко втянула едкий дым и согнулась в приступе беззвучного кашля. Потом бросила папиросу, дотронулась пальцами до собственных губ и, словно удивляясь самой себе, медленно покачала головой.
Редников-старший яростно мерил шагами комнату.
«Дурак! Безмозглый напыщенный молокосос! Ни черта не знает о жизни, рос как в теплице, у папы с мамой за пазухой. Теперь вот бунтует. Возомнил себя черт-те кем! Он даже и не представляет себе, куда могут завести эти его разоблачительные выходки».
– Что это за мерзость ты наснимал, – начал Дмитрий, медленно, тяжело выговаривая слова. – Эта грязь никакого отношения к искусству не имеет.
– Это «Париж глазами русского», – хорохорился Никита.
«Ведь если узнают, пронюхают, – лихорадочно соображал Дмитрий. – Этот обалдуй, конечно, разболтал все приятелям. Из ВГИКа попрут, это уж как пить дать. «Париж глазами русского»… Может, удастся выдать за антикапиталистическую пропаганду?»
Никита, расценив молчание отца как начало отступления, принялся нападать:
– За эту, как ты говоришь, мерзость и грязь мне первую премию дали. А для тебя, конечно, искусство – это доярок снимать. Трактористов там всяких, передовиков производства… Наши колхозы самые колхозные в мире, так?
– Что ты понимаешь, мальчишка! – взвился Дмитрий Владимирович. – Искусство не должно тыкать носом в дерьмо. В нашей советской стране нет ни проституции, ни гомосексуализма. Или тебе это не известно? И советскому зрителю незачем на это смотреть, ему это неинтересно. Кино должно дарить надежду, радость!
Никита, скривившись в скептической ухмылке, выслушал монолог отца и отвесил ему шутовской поклон – мол, браво, товарищ Редников, благодарим за пламенную речь.
– Ты бы хоть передо мной не выпендривался! Как будто я не знаю, что ты снимаешь все это благолепие, потому что боишься… Потому что верно служишь им! – Никита махнул рукой в сторону висевшей на стене фотографии, где молодому Редникову вручали Сталинскую премию. – Ну да, у меня же «головной убор не в порядке», я не понимаю ничего, не вижу… И это после всего, что они сделали… Мало тебе родителей твоих, мало того, что мать все эти годы – с тех пор как ты шишкой стал, в загранку ездить начал – в большой дом таскали, психичку из нее сделали… А ты все это терпел, глаза на все закрывал. Да еще и хвалебные оды им пел!
– Ты же видел мои последние материалы, – тихо, все еще пытаясь побороть заливающий глаза гнев, начал Дмитрий Владимирович.
– А что материалы… – картинно расхохотался Никита. – Ну снял, да… Поигрался в свободу… Ты же все равно все вырежешь, как только ОНИ прикажут! Для тебя ведь никого дороже нету, чем начальственная задница. Вчера, когда у матери приступ был, ты даже с места не сдвинулся. Разумеется, сверху же пришли, нужно прогнуться как следует, а то за очередной эпос премии не дадут!
Уже не в силах сдерживаться, Дмитрий шагнул к сыну и наотмашь ударил его по щеке. Никита отлетел в сторону, впечатался спиной в буфет – и тяжелая хрустальная пепельница сорвалась и покатилась по полу.
Никита, с трясущимся лицом, закрыв рукой горящую щеку, продолжал выкрикивать, инстинктивно пятясь от наступавшего отца.
– Ты всю жизнь боялся… – Голос его срывался на всхлип. – Отберут! Снимать не дадут! А то еще посадят! Лишь бы успех, лишь бы премии государственные, полные залы… Чтобы студенткам интервью давать – божество в интерьере, ага? А мать – к черту, да? Лес рубят – щепки летят!
Редников, уже не соображая, что делает, сжимая кулаки, надвигался на сына.
– Герой, – свистящим яростным шепотом произнес он. – Всю жизнь все на блюдечке получал… Сам ничего еще не сделал, ничего не добился. Тебе просто не за что пока бояться, понимаешь? Да ты…
Он занес было руку, Никита в испуге дернулся, вжал голову в плечи, закрыл лицо локтем, и Дмитрий Владимирович, словно очнувшись, в бессилии опустил кулак, произнес глухо:
– Пошел вон отсюда! Засранец!
И тут же в комнату ворвалась Тоня, заслонила собой сына, замахала руками, запричитала:
– Не пущу, не дам! Оставь мальчика в покое!
Никита пытался что-то еще выкрикнуть из-за плеча матери, но Дмитрий не стал слушать.
Скрипнула дверь, и в комнату робко заглянула Аля.
– Там машина пришла, – осторожно сообщила она.
Тоня вскинулась, недобро посмотрела на девушку, затем на Дмитрия.
– Поезжай, поезжай, Дмитрий Владимирович! Вот и девушка тебя ждет, нехорошо.
«Теперь и этим еще себя накрутит, – вздохнул Редников. – Сочинит какой-то немыслимый роман со студенткой. И снова все эти рыдания, заламывания рук… «Я тебе всю жизнь, а ты…» Что за черт!»
Он кивнул Тоне и, не глядя на Никиту, вышел вслед за Алей на веранду.
Мосфильмовская машина стояла за воротами. Редников и Аля спустились с крыльца и пошли по вымощенной плитками дорожке. Дмитрий несколько раз глубоко вдохнул, успокаиваясь.
Солнце поднялось уже высоко, и в нагретом воздухе разливался запах цветущих деревьев: сладкий, медовый – липовый и горьковатый, терпкий – рябиновый.
Митя взглянул на молча шагавшую рядом Алю.
«Хоть одно человеческое лицо», – хмуро подумал он, но вдруг невольно улыбнулся и взял девушку под руку. Та чуть вздрогнула, обожгла быстрым взглядом, но руки не отняла. Дмитрий чувствовал, как бьется под пальцами тонкая жилка на ее запястье.
«А красивый получился бы эпизод. – Как всегда, в голове стали прокручиваться будущие кадры. – Пара идет по дорожке, над головами смыкаются рябиновые ветки, а впереди, за резным забором, черная машина. Да, машина непременно. Чтобы добавить щемящей нотки, чувства тревоги…»
– А Антонине Петровне сегодня лучше? – нарушила молчание Аля.
Дмитрий очнулся от своих мыслей и рассеянно кивнул – лучше, да. Аля взглянула на него, как будто не решаясь задать какой-то вопрос, и Дмитрий, опережая ее, сказал:
– Тоня очень хороший человек. У нее дар редкий, сочувствовать умеет, сопереживать. Как никто. Я сразу это понял, при первом знакомстве. Знаете, как это произошло?
Редников начал рассказывать, и Аля, слушая его, словно видела перед собой продолжение вчерашнего фильма, «повести о моем детстве».
По улицам послевоенной Москвы спешат счастливые, радостные люди. Страшное осталось позади, наступил мир, вернулись с фронта отцы, братья, мужья. Да и день на удивление солнечный и теплый. Прыгают по лужам смешные взъерошенные воробьи, заливаются радостным звоном трамваи, школьники играют в футбол на асфальте.
Дима, молодой парень, выпускник ВГИКа, спешит по улице. Он необычайно весел, широко улыбается, поддает ногой мяч футболистов, на ходу помогает пожилой женщине взобраться на подножку трамвая, вбегает во двор своего дома и встречает приятеля.
– Большие новости, – на бегу сообщает он другу. – Госкино деньги выделило на съемки. На Урал уезжаю снимать.
– Ну давай, Эйзенштейн! – несется ему вслед.
А Дима уже взлетает вверх по лестнице и открывает ключом дверь коммунальной квартиры.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.