Ямы мои

Упомянул недавно в разговоре мельком, что находилось, вроде, на месте теперешней моей работы что-то эдакое, и в ответ услыхал категоричное «Нет». Не было, мол, вблизи ничего подобного, потому что, видите ли, оппонент мой родился и вырасти сподобился именно здесь.

–И быть- говорит: – Не могло, потому что тогда бы я знал.

Мне бы, самое-то логичное и правильное, начать ему рассказывать о старой Самаре, о посёлках и слободках, о стихийном разрастании во времена оны города от старого центра вширь безо всякого утверждённого плана, но… Вижу- не проймёшь парня. Не примет человек истории, отличной от той, которую … всё одно, не знает. А другие, те, кто знаком с Самарой не понаслышке, моего много поболе, из документов почерпнутого, помнят. Ну оно, разумею, супротив документа не попрёшь, да и смысла в этом- ровным счётом никакого. Только… по иному вопросу сколько ни закидывай удочки самым из окружающим понтовы… авторитетным, да в теме сведущим, результата – ноль. Да попросту и нет информации о чём-то, будто и самого этого «чего-то» не имело места быть. Настолько, всегда, многое было обыденным, неинтересным, и вроде бы существовать должным вечно, что ни в чью казённую чиновную голову не приходило сделать об этом какой-то записи. Так пожило-побыло это «вечное», да благополучно и растаяло, как во времени, так и в людской памяти, на простое, привычное и близкое, не гораздой.

Схожая ситуация и с Ямами, от которых осталась всё же частичка. И, коли уж выпала мне доля прожить там некоторое количество лет, наблюдая с интересом совершенно новые для видавшего ранее исключительно деревенскую неторопливую жизнь мальца, картины городского уклада, попробую описать собственные свои впечатления. Таки бросьте сказать за то, как же может шпендик, вчера ещё скакавший верхом на свинье, пасший скотину, варившийся в деревеньке о тринадцати домах, понять, осмыслить и запомнить столько незнакомого? Возможно потому и разобрался, да запомнил, что небом и землёй представились мне житие сельское и городское. Что впечатления оказались настолько сильными и впечатались в подкорку на всю жизнь. Не верите? Сказать по-правде, и сам не то, чтобы не верил, а и не думал об этом допрежь того, как взялся описывать, кратко – сперва задумывалось- сами Ямы, некоторых их обитателей, пару-тройку местных предприятий, и собственные свои похождения середины семидесятых. Цепная же реакция, оказалось, происходит и в выуживаемых из тёмных извилин воспоминаниях тоже. Описываемые друзья манят на свет своих приятелей; школа напоминает о мероприятиях внешкольных; а, скажем, игры в кучах насыпанной глины- отчего-то о визите в детскую стоматологическую клинику. Крэкс- фэкс-пэкс- и уже не я властелин повествования на определённую тему, а некое подобие Кракатау, рвущееся из туманных глубин памяти стало хозяевать моими пальцами, мучающими кнопки старой «Клавы». Слой за слоем лавово выплёскивается наружу и, едва не бессознательно преобразованное по минимуму мною, застывает, преобразовываясь в буквы, слова и предложения, чтобы назавтра оказаться под слоем новых, ещё горячих фраз и абзацев.

И, как знать, не окажется ли что-то из нагромождения детских воспоминаний, сознательно изложенных не в хронологическом порядке, уже завтра нужным очередному заинтересованному человеку, оказавшись единственным найденным по запросу свидетельством. Ведь вставили же несколько лет назад выдержки из моего крымского отчёта в материал об одном из объектов города… Посему отброшу размышления о том, хорошо, либо дурно написаны отдельные отрывки, и читабельно ли и информативно повествование в целом, сконцентрировавшись на практически автоматическом записывании диктуемого памятью…

Усну, бывает, и приснится мне брошенный дом. Всегда узнаваемый. Всегда один и тот же. Откуда знаю? Это наш бывший дом и возможно, частично он ещё существует. Я и сам участвовал в его разборке, во время которой проколол ногу, не заметив гвоздя. А после его деревянную основу куда-то увезли. Поэтому и думаю, что где-то, да кто-то, может, и собрал какую его часть и пристроил к своему дому.

А мне он снится целым, крепким, живым. В нём в моих снах, можно жить. Он будто ждёт именно нас. Подразумевается, будто вокруг стоят в прежде существующем порядке соседские строения, заборы, высоченные карагачи, бузина, вишни, но из людей кроме меня никого… Иногда удаётся посмотреть на нереальный мир изнутри дома, через окно.

Дом наш №28 был в переулке предпоследним. Сразу за нами он заканчивался тупиком и воротами соседей. Дети соседские- Ринат и Флюрка, были много меня старше, интересы их были вне наших тогдашних игр и само собой, друг друга мы не замечали. А по адресу переулок Ухтинский 26 обитали Наумовы, и хоть их сын тоже был старше, с ним разница была не такой большой. Старый чёрный кот Васька, доставшийся нам вместе с домом, гонял обоих наумовских собак. Этот паразит, кроме всего прочего оставивший шрам на ноге моего двоюродного брата, вообще традиционно ненавидел собачье сословие. Всё. И преследовал их всюду. Будто зная заранее, что смерть свою примет именно от них, прокушенный и хрипящий, попытавшись безуспешно взобраться на забор, но всё понявший, принявший, он повернулся и уполз на кладбище, чтобы затихнуть навсегда среди могил. Вечером я потащил туда мать, надеясь, быть может, отыскать кота ещё живым, принести домой и спасти. Убей, не помню, нашли ли мы его, или зря дотемна проблуждали среди оградок.

Вообще был он злющий тип и поначалу хотели мы от него избавиться, для чего родственник, Сашка Клевцов, посадил бедолагу в мешок, запрыгнул на велик и отвез приговорённого к ссылке на Речную, за жэ.дэ.пути. Но вернулся Васька почему-то раньше Сашки, и когда тот приехал рапортовать об удачной операции по депортации, «свежеэтапированный» вздыбил загривок и спрятался. Попытка эта осталась единственной. Кот признался неотъемлемой принадлежностью дома. Тем более, как оказалось, Василий верховодил над окрестными хвостатыми. Частенько весной меня несколько пугало даже собрание полутора-двух десятков Васек, Мурзиков, Мурок и прочих на карагаче перед домом, причём наш чёрный агрессор сидел в середине кроны и повыше других. Но всё было чинненько, благородненько, без обычного в таких случаях ора и драк.

Пытаюсь десятилетия спустя оценить длину нашего Г- образного переулка. Принимая во внимание участки, дома и хозяйственные постройки, выходит у меня, что это метров 120, а то и до 150. И расстояние это преодолевалось иногда по грязи, а бывало, что и по занесённой снегом узкой извилистой тропке. Впрочем, идти дальше, до самой улицы Горной, предстояло точно таким же манером. И ни особой беды, ни неудобства никто из нас тогда не испытывал. Мыть и чистить обувь было почти так же привычно, как и руки.

Развлечений детских «Ямы» предоставляли полный пакет. Сначала вспомню, пожалуй, чтобы невзначай снова не забыть, про библиотеку. Захотелось мне лет в восемь с небольшим записаться в библиотеку и мать в ближайшую субботу меня повезла записывать. И я подсел. Каждые две недели начал с утреца на «девяточке» доезжать до Пензенской, где пересаживался на трамвай, и выйдя на Урицкой, оказывался в детской городской библиотеке. Проводил за перебиранием тамошних сокровищ часа полтора, причём уже тогда отметил, что самые интересные вещи чаще всего потрёпаны и пахнут по-особому. Кстати, до сих пор нюхаю книги и чем-то ненормальным считать это отказываюсь.

Так вот, едва отойдя от стола библиотекарши и углубившись в проходы меж полками попадал пацан словно в другой мир. Будто с каждой полки тебя окликали, разворачивали перед твоим жадным взором названия одно другого занимательнее и замечательнее, и душа не выдерживала. Четыре-пять книг тащил я домой всегда. Поначалу библиотечные работники даже мать вызывали на беседу. Казалось им, что нельзя в таком возрасте читать столько и таких, иногда, недетских книг. Она же, педагог по образованию, сумела объяснить и разложить по полочкам быстрое продвижение моё от литературы по возрасту ко всё более и более серьёзным и толстым вещам. Махнули рукой библиотекари и ограничивать выбор больше не пытались.

Поход же за книгами вместе с друзьями и вовсе превращался в увлекательное путешествие. По пустым ещё с утра улочкам частного сектора направлялись пешком до самого трамвая. Интерес для нас тогда представляли кнопки электрозвонков на калитках некоторых дворов того же, например, Второго Переулка. Замолчав за несколько шагов до замеченного звонка, подталкивая плечом и подначивая друг друга, нажимали кнопку, довольно хохотали и резко ускорялись, стараясь избежать трепания ушей. Домой возвращались тоже пешком, то и дело вынимая и, если не читая, то хотя бы разглядывая картинки в своих книгах, громко делясь мыслями по поводу увиденного.

Случались у нас и запрещённые походы на «Крытый» ныне «Губернский» рынок. На сэкономленные общие 15-20 копеек покупали пирожок, семечек, а то и просили усатых весёлых южан в фуражках -«Дядь, завесь нам самую маленькую гранатку на 15 копеек». Уж не знаю, были ли тогда гранаты по 15 копеек за штуку, но раза три-четыре такие покупки сделать нам удалось.

У рынка можно было дождаться и нашей «девятки», все борта которой мы считали тогда самыми быстрыми троллейбусами, и нам казалось, что ни на одном маршруте больше так не гоняют. Особенным шиком считалось, стоя у заднего стекла и едва касаясь поручня, не болтаться сосиской на частых поворотах и многочисленных ухабах, балансируя, приседая и подпрыгивая всю дорогу. На своей остановке друзья выходили, но по домам расходиться не спешили. Мы же были такими взрослыми и самостоятельными сейчас, а дома что? А дома –сим-селявим- снова сделаемся детьми, и родители, как всегда, не смогут придумать ничего лучшего, как приставать с проверкой уроков, которые частью почему-то были даже не начаты выполняться. Воскресный день, многообещающе начавшийся таким весёлым утром, сменялся самым обычным вечером. И мы догуливали последние час-полчаса свободной вольготной беззаботности, долго толкались и прощались, после чего каждый мчался домой. Кто бы тогда знал, как сквозь толщу десятилетий, вспоминая такие моменты, захочется хоть разок ещё так же завалиться в тепло, сбросив пальто и валенки под вешалкой на полу, и услышать материнское –«А одежду Пушкин будет убирать? А ну, быстро! И мыть руки!»

Ан, нет. Всему своё время, и ты давно уже так же откричал собственным детям все команды, которые когда-то так мешали тебе самому наслаждаться жизнью.

Живя в деревне, всегда просился летом в город, а перебравшись в город, естественно, хотел на лето в деревню. И пока некому и некогда было моё сопливое величество туда сопровождать, болтался я по своему курмышу. Зрелище- сейчас понимаю-было то ещё… Нечёсаный после сна; обросший по причине дичайшей нелюбви к процессу стрижки- как нить расскажу, ибо причина этого вполне достойна рассказа; одетый исключительно сообразуясь с образом, примеренным на себя только что, чаще- пирата, индейца, либо бродячего ковбоя- искателя индейских сокровищ, то есть драные джинсы, завязанная узлом на тощем пузе клетчатая рубашка и хронически драные кеды – это был типичный летний я лет восьми-десяти. В кедину туго вшнурован раскрытый нож, на брюхе- ремень с кобурой, из которой торчал револьвер с отломанным дулом, а на спине на шнурке на манер капюшона- древнее плетёное сомбреро- современный бомж такой одёжей, думаю, побрезговал бы, а мне тогда- самое то. Чем более злодейский, дикий и потрёпанный вид, тем, казалось, большее уважение буду внушать случайно встреченным бледнолицым ямчанам. И айда-ушёл в одиночку по пыльным пустым улицам и кривым прокалённым переулкам. Общался, конечно, со всей встреченной ребятнёй, но компания у нас своя, и игры с чужими не приветствовались. А свои, понимаете ли, люди, конечно, вольные, однако родители для неких своих амбиций регулярно то одного, то другого из друзей возили невесть куда и зачем. Про себя-то я знал, где бываю и с кем, а вот их отъезды как-то выбивали из колеи заранее намеченных племенных мероприятий. Так что иной день до вечера так и бродил один, а не то с Диком на верёвке, которому бы дома в теньке в удовольствие поваляться вместо блуждания по солнцепёку.

Зато солнце любили вишни, в изобилии произраставшие вокруг наших домов. В выходной, бывало, Наталия Наталия (так в контакте и досе обзывается) скажет –«Что-то вареников с вишней хочется», – и мы сразу на крышу пристроя…Крыша горячая, чёрная и пахнущая плавящимся на жаре рубероидом, с неё так удобно обрывать крупные тяжёлые ягоды с верхних вишнёвых веток безо всяких лестниц. Полчаса, и едва не ведро уже собрано. Моего, само собой, терпения на большее не хватало, и я исчезал в неизвестном направлении. А по прибытии моём назад вареники бывали непременно готовы, и тётки наделяли меня этой ещё горячей вкуснотой. Кстати- вишни при этом меньше, кажется, не становилось и частенько в будний день, отдыхая от индейско-пиратских странствий, ложился я на живот на край крыши, рвал самые тёмные ягоды и лопал не вставая. В такие минуты про деревню как-то не думалось.

На углу Третьего переулка и улицы Авиационной в самом крайнем доме жил-поживал наш друг Стасик. Само собой, бывали мы у него часто. И нарочно приходили погулять, да поиграть, и идя из школы забредали, благо крюк получался не больше километра. Дома и в саду Стаськиного семейства особо ничего интересного не запало в память, а вот когда уходили мы по его улице в самый, считай, конец, так там и играть в те же машинки- модели за 3.50, выполненные в масштабе 1/43 отчего-то интереснее было, и открывался вид на далёкий железнодорожный мост. Более того, иногда наши «автогонки» прерывались просмотром того, как малюсенькая длинная гусеница-поезд переползала через реку по ажуру тонюсеньких проволочек. В такие моменты так хотелось оказаться в вагоне, что играть делалось скучно и как-то получалось, что почти всегда после этого молча мы направлялись по домам, прощаясь с кем-либо из пацанов по мере приближения к его двору. Последние минут пять-семь приходилось мне идти в одиночестве, жили мы на самом краю, у кладбища. Поднявшись с Горной, обычно я оглядывался и сверху наблюдал неимоверное количество крыш, подобное лоскутному одеялу, что шила мне в деревне бабушка, зелень деревьев и много-много неба… А выйдя на крыльцо ночью, любовались мы многочисленными огнями, огоньками и огнищами, рассыпанными до самой Самарки и отсутствующими только лишь … на Татарском и Еврейском кладбищах где-то в окрестностях Желатинки, за Новоурицкой. На Желатинке же тогда работала моя мать, и иногда брала меня с собой. Целыми днями печально сидел я там и рисовал, читал, или бродил бесцельно по территории. Из забав имелись лабораторные белые мыши в клетках, но такие они, собаки, были шустрые, что запрещалось даже открывать клетки. И вскоре проситься к ней на работу я перестал.

Многие знают фирму «Юг», что на Авиационной. До сих пор для меня это кинотеатр «Искра». Наша «Искра», нас там в пионеры принимали в первой половине 70х. Отчётливо помню, будто вчера бывшее, что домой каждый шёл нараспашку, чтобы все видели, что твой галстук самый-самый алый. И таким казалось тогда важным, чтобы все узнали, что ты уже больше не октябрёнок.

А до этого торжественного события в «Искре» все из нас столько раз смотрели фильмы и мультики, что, возможно, у всего класса не хватило бы пальцев этого сосчитать. По субботам в нашей школе 124 у младших классов было то ли два, то ли три урока, после которых в столовой мы получали пачку зефира или печенья, а не то маленькую почти квадратную шоколадку с животными, разными у всех, а иногда пирожное, после чего класс отправлялся в кино. По абонементу, представляющему собой открытку с наклеенным блоком из пяти билетиков, вход стоил 10 копеек. Уж и не припомню, Антонина ли Васильевна, или Зоя Ивановна водили нас, а может и обе вместе, но такого уж жёсткого надзора за собой мы не чувствовали. По пути даже могли незаметно отстать и заскочить к тому же Стасику Строкину на минуточку-две-три-пять…

В фойе нашего кинотеатра, как и в любом другом, впрочем, все стены обоих этажей увешаны были фотографиями с кадрами из художественных фильмов, анонсами новых картин и портретами актёров. На светлом втором этаже- стулья с дерматиновыми сиденьями. Кресла в зрительном зале были зелёной фанеры, тонкие и лёгкие. Моё место было в левой стороне шестого ряда. Если вдруг оно оказывалось занятым, сидящий там неизменно поднимался и изгонялся.

Каждый ямской шкет знал киномеханика Толика и считал, думаю, что только лишь он сам и его друзья пользуются если не дружбой, то приятельством оного. Мы, естественно, тоже общались с Толиком запросто. Он даже мог изредка пустить нас на интересный фильм, куда мы опоздали, или не сумели купить билета. За такие благодеяния ему прощалось даже то, что всегда отбирал у нас ножики и рогатки со шпонками.

Вокруг «Искры» отлично было гонять на велике кругами. Асфальта ямские улочки, за исключением самых крупных, не знали, и возле дома ездили все по тряским грунтовкам. А тут –нате вам- асфальт, и никаких машин при этом. Не только мы- ближние, но и пацаны с дальних улиц приезжали понарезать круги. Мать поначалу остерегалась, что кто-то на большом велосипеде собьёт меня, но скоро успокоилась и я стал беспрепятственно один укатывать на ровные и быстрые круги.

Тут же, перед Искровским фасадом располагалось троллейбусное кольцо. Девятка, лучший и быстрейший троллейбус города- по крайней мере в этом уверены были все наши-делал здесь разворот. А вниз –к Горной и дальше-уже наверх тянулась улица Клиническая. С одной её стороны до Горной был частный сектор, с другой- автобаза и какая-то огороженная сплошным дощатым забором территория, откуда пацанва тырила постоянно аккуратные куски мрамора. У забора этого, заросшего клёном, мы часто играли, ведь друг мой Олег Шашин проживал напротив. После пересечения с Горной Клиническая вся тесно и часто теснилась частным сектором до самой то ли Лунной, то ли Белорецкой. То же, что сейчас считается Клинической тогда именовалось Первым переулком. На него и сворачивала «девятка» с Авиационной, когда направлялась от нас в город.

Кроме прочих учился в нашем классе Витька Кондратьев. Как и все мы был Витёк тощ, вихраст и готов удивляться новому. Жил где-то на Морфлотской, и нередко, когда справившихся с домашним заданием начинали отпускать по домам, он меня, или я его три-пять минут ждали. Вышел он- пошли часть пути вместе, не вышел- чапаю один.

Так вот, прочитали в «Родной Речи» рассказ про войну и выудили оттуда «Ауфвидерзеен». Оно-рассудили, хоть и немецкое слово, но ведь, вроде, хорошее, не фашистское вовсе. Идём, бывалоча, с Витькой, трепемся, а как к его повороту подойдём, он свернёт, пройдёт метров десять-пятнадцать, обернётся, махнёт рукой и –Ауфвидерзеен! А голосок у него с лёгкой такой хрипотцой… И я ему, уже тоже пройдя сколько-то-Ауфвидерзеен. И вроде мы такие грамотные оба, да вежливые немцы…

На его улице, минутах в трёх, чаю, от Горной, стоял мосток каменный. Ручеёк тёк в сторону Белорецкой куда-то, через него и выстроили. Камни отёсанные, на гранит похожие, а длиной-то всего и был метра с два тот мосток. Больно уж мне нравилось по нему ходить! Да и просто смотреть на этакое чудо. Годов-то тогда было, к девяти, либо того около. Не замылился ещё глаз, не привык к диковинам, и тем более взгляд не сделался пока по малости лет ко многому равнодушным.

Вообще изо всего нашего класса я, да, пожалуй, ещё Светка Щетинкина жили дальше всех от школы, остальные –ближе. И никто к началу уроков не опаздывал. А мне в одно время полюбилось приходить задолго до звонка в школу. Самым первым приходил, раздевался и садился в классе, не зажигая света. Так было виднее, что творится снаружи. В классе, в коридоре, во всей школе стояла, можно сказать-звенела, ничем, вернее, никем, не нарушаемая тишина. Для подобного заведения- не-мыс-ли-ма-я! И я, в свою очередь, тоже старался лишний раз не шевельнуться, не скрипнуть, не задеть ногой парты.

Но минуты шли, входная дверь начинала хлопать сперва редко, после –почаще и наконец-почти беспрестанно. Здание школы сразу переставало быть загадочным, таинственным и величественным храмом знаний. Коридор наполнялся шарканьем, топотом, голосами, наша дверь тоже открывалась и запускала первого, иногда первых, из моих одноклассников. И начинались неожиданно воспоминания о несделанных уроках, просьбы списать и прочие почти обязательные для таких мест, как классные комнаты, разговоры.

А раз уже упомянутая Светка принесла на уроки… ежа, выловленного в подвале своего дома. Надо ли говорить, что всё внимание без малого тридцати человек в этот день досталось совсем не учителям? И «население» соседнего класса уже в первую перемену поголовно сделалось мигрантами. Антонина Васильевна тщетно пыталась закрыть границу, но не преуспела в сём малознакомом ей деле. И только обещание санкций, по-русски бессмысленных и беспощадных, позволило в будущем избежать появления новых животных в нашем классе. А ведь почитай у каждого дома жили кошки, собаки, всякие крысы-хомячки, попугайчики, рыбки, черепахи и кролики…Не исключаю и наличие у кого-нить даже дракона и, возможно, самого чёрта лысого.

Нет, всё-таки жилось нам с 8 утра до 16-17 вечера совсем нескучно. Сядешь, бывает, вспоминать и такое всплывёт вдруг из самой глубины… И тихо охереваешь- да неужто и такое могло тогда иметь место быть! Да уж, времечко, конечно оно…

Классе в третьем решил пойти заняться футболом. С кем-то увязался на «Локомотив», записался там и начал отпрашиваться с продлёнки на тренировку. Поверили мне, или нет- не знаю, но разок, возвращаясь домой, встретил свою Антонину Васильевну, идущую со стороны нашего дома. Возможно ходила классная проверить, не сижу ли я вместо продлёнки дома. Я вышагивал ей навстречу с мешком для обуви, где лежал костюм с начёсом и кеды, то есть выглядел стопроцентным спортсменом. Вопросов у неё не возникло, сомнения рассосались.

А вот с футболом не срослось. Тренировки после третьей, одеваясь в тесной подтрибунной раздевалке, обув уже одну ногу так и не смог отыскать в куче обуви второй свой валенок. Валенки у меня в детстве были катанные дедом точно на мою ногу с небольшим запасом, мягкие, подвёрнутые и такие удобные! Даже дождавшись, пока народ разойдётся немного, чтобы стало посвободнее, не сумел дообуться. Тренер велел надеть непарный, одиноко стоящий за скамейкой и приходить преобязательно через два дня на следующую тренировку.

А на следующем занятии меня уже до начала тренировки ждал парень с разными ногами. Не просто правой ногой и левой, а подобно мне обутый в непарные валенки. Оказалось, подожди я в день подмены минуток ещё десять, пошли бы мы по домам оба в своей обуви. Он, сунув, не глядя ноги в ближайшие голенища, отправился в соседний зал смотреть борцов, а выходя обратно на улицу обнаружил, что неправильно обут. Ну и бегом, косолапя и прихрамывая на чужой валенок, в свою раздевалку, где… уже было пусто.

Когда поле оказывалось нечищеным, или занятым, играли мы в парке Щорса. Кому-то нравится зимний футбол в снегу, мне же это всю жизнь- будто серпом по одному месту. Получали ли вы в морду лица на морозе мёрзлым и мокрым, таким тяжёлым от влаги мячом? Я неоднократно. Ощущение, будто стенкой тебя плашмя треснули в рожу, она начинает наливаться жаром, и сразу чувствуешь, что краснеет.

-Нет, -подумал раза после третьего: – Такой футбол нам не нужен! – и повесил кеды на гвоздь. В буквальном смысле. Да просто они порвались, начали пропускать внутрь снег и были оставлены до лета на случай, если новую пару у меня получится убить ещё страшнее.

Ну не спорт, так почему бы не пойти в большую литературу… и записался в школьной библиотеке в кружок ремонта книжек. С умным видом в компании нескольких девчонок сидел на низёхоньких хлипковатых табуреточках, впитывал тонкости непростого реставрационного дела, после чего своими руками что-то отрезал, чем-то намазывал и к чему-то прижимал, иногда перекладывая сверху тяжёлыми томами, или дощечками…

Но больше, чем на руки библиотекарши, гляделось в окошко. Там в любое время года воля и простор, там ты и друзья-товарищи сами хозяева своему времени и желаниям. Туда, с какими бы благими намерениями не приходил ты с утра в класс, уже после первого урока начинало тянуть со страшной силой. За окошком были твои Ямы. Исхоженные вдоль и поперёк, но всё равно каждый раз другие. Нынче днём они- прерии, к вечеру- поверхность луны, назавтра- поле боя, морское дно, тайга, или, например, древний Рим… И всё- только для нас. Вообще в некотором возрасте ты уверен, что мир создан исключительно для тебя, и все самые наиважнейшие дела и открытия только и ждут, пока ты немного подрастёшь. Если быть уж совсем честным, то и на шестом десятке нет-нет, да и снова начинаешь подумывать, будто ещё не поздно, и что просто несолидно и неправильно с точки зрения мироустройства было бы совершать переворот в науке в молодом возрасте, при том, что большинство учёных на портретах куда, как, мягко говоря, немного немолоды и бородаты. Интересно, а современные дети так же уверены в своей необходимости и важности собственной персоны для судеб мира, как мы в далёких уже семидесятых?