Трюкач. Выживший во Вьетнаме

Глава пятая

Режиссер не шевельнулся, когда Камерон закончил свой рассказ, сидя лицом к окну, чья бамбуковая тень лежала в полосе послеполуденного света, разогнавшего мрак, царивший раньше в вестибюле. Камерон тоже стоял лицом к свету, облокотившись о стойку, и размышлял: если солнце садится за мысом у западного края болота, то оно, наверное, похожим образом освещает темное очертание моста. Его успокаивала мысль, что участок воды со стороны моря – очень глубокий даже во время отлива, как бы созданный, чтобы хранить самые сокровенные тайны – был окутан тенью. Камерон мысленно повернулся на запад, и все подробности этого дня прошли перед его воображаемым взором чередой теней – будка сборщика налога, мост, пирс и этот похожий на ковчег отель – в потоке, направляющемся к морю, чье необъятное присутствие и беспредельное молчание он чувствовал спиной. Время идет, радостно думал Камерон, и интересовался, как человек с плохим зрением может представить себе это сияние, которое обрушило солнце на весь антураж вокруг повествования. Но если от режиссера нельзя было ожидать, что он вообразит себе весь ужас такого ослепительного сияния, какой смысл утруждать его лопающимися и переливающимися всеми цветами радуги пузырями, которым не предшествовал всплеск, но который услыхал бы и слепой? «Совсем никакого смысла», – решил Камерон. Таким образом, он оставил их за пределами своей истории, точно так же, как не упомянул о своем побеге из автобуса, о камне, который он бросил в автомобиль, и вертолете, вовремя выпущенном их этой сказки. Сейчас, глядя на Готтшалка, он думал, должен ли именно он нарушить молчание.

Но режиссер, выслушавший эту историю, не прерывая, вдруг заметил, что она содержит ряд аспектов для дальнейшего обсуждения. После он добавил, что события можно было бы рассмотреть в том порядке, в котором они происходили, потому что так легче разложить их по полочкам.

– Да, начнем сначала, – сказал он. – Давай вернемся к запоздалой попытке сборщика дорожного налога попробовать вернуть тебя.

– О'кей, – ответил Камерон, удивляясь и чувствуя облегчение в этом малопривлекательном пункте ухода. – Но я бы хотел пояснить, что упомянул сборщика налога просто для затравки.

– Моя собственная работа свободна от таких рамок, – заметил Готтшалк. – Лично я избегаю историй с началом, серединой и концом. Мне интересны фрагменты и порядок, в котором я их располагаю.

– Может быть, мне стоит нарушить последовательность и начать сначала, – сказал Камерон со смехом.

Режиссер улыбнулся и покачал головой:

– Нет, пролог в таком виде интригует, а поскольку в твоей истории есть целый ряд темных мест, требующих прояснения, давай начнем с этой детали, кажущейся самой незначительной.

Камерон пожал плечами и ответил, что действия сборщика налога скорее всего можно списать на жару.

– Ты уже многое отнес на счет жары, – сказал Готтшалк. – Давай, по возможности, освободим погоду от ответственности и сосредоточимся на другом.

Камерон кивнул, ничего не ответив, но от его внимания не ускользнула правоведческая лексика режиссера. «Он что-то подозревает, – сказал он себе грустно, – немного не туда, и ты можешь себя выдать…»

– Так, если я тебя правильно понял, сборщик налога пытался отговорить тебя идти, выйдя из будки и закричав «Воа!».

– Верно, – сказал Камерон. – И что еще, как не расплавленные мозги, могли быть причиной, что он спутал меня с лошадью?

– Если вообще можно обвинять жару, то, может быть, она подействовала на твою способность слышать, а не на его способность соображать.

– Насколько я знаю, у меня все в порядке со слухом.

– Однако я мог бы смело утверждать, что сборщик налога, выйдя из будки, кричал не «Воа», а что-то фонетически похожее.

– Почему вы так уверены?

– Потому что все радиостанции передавали одни и те же новости.

Камерон сделал глубокий вдох, но обнаружил, что не может сдерживать дрожь в коленях. Он вспомнил, что упоминал радио сборщика налога, но был уверен, что ни словом не обмолвился о своей боязни, что пилот вертолета воспользуется своим передатчиком и доложит о несчастном случае на дамбе. Больше того, он был совершенно в этом уверен, разве не намеренно он исключил упоминание о вертолете из своей истории?

– Вы сказали – все приемники? – спросил он.

– Да, но особенно имея в виду мой и сборщика налога.

– Приемник сборщика налога был неисправен.

– Дело в спутавшихся проводах или неисправной проводке. Эти старые приемники все одинаковы. Когда ты ушел, сборщик налога, должно быть, вернулся в свою будку, нетерпеливо ударил по своему приемнику и был вознагражден последними новостями.

– Я что-то не улавливаю смысл, – сказал Камерон.

– В дневных новостях сообщалось, что переговоры прерваны, и находящиеся на передовой соединения двух дивизий вошли в демилитаризованную зону и начали наступление на Север. Короче, разразилась полномасштабная война.

Камерон чуть было не сказал, что все еще не понимает, как на него нахлынули воспоминания: сборщик налога звал его сквозь жаркое марево снова и снова, тщетно повторяя абсурдные звуки, действительно фонетически похожие на то слово, которое, как Готтшалк предположил, он слышал. Да, режиссер, должно быть, прав; он кричал другое слово – его значение было искажено той же жарой, приглушившей всплеск, который должен был быть единственным логическим следствием глухого удара камнем… Наконец-то ставший четким смысл случившегося неожиданно «поймал» в ловушку ход мыслей Камерона, отдаваясь в его мозгу неким звуковым эффектом, эхом сопровождающим самые кошмарные и невероятные сны.

Режиссер надел свои толстые очки и пристально посмотрел на него.

– Не стоит тревожиться, – сказал он. – Сообщение было вскоре опровергнуто официально и названо тщательно продуманным враньем. Так что никакой войны нет, по крайней мере полномасштабной. Просто легкий испуг, вызванный чьей-то глупой шуткой. Легкий испуг, которого ты избежал благодаря своей ошибке. Так или иначе, ты же сам видишь, что сборщик налога кричал совсем другое.

– Другое, – пробурчал Камерон. Голова кружилась, словно его мозг, разобранный на части, был помещен в калейдоскоп, в который он сейчас смотрел.

– Что с тобой? – спросил режиссер.

– Устал, – ответил Камерон.

– Неудивительно после всего, что ты пережил. Почему бы тебе не пройти за эту стойку и не присесть? Да… Ну и, распутав один секрет, давай перейдем к другому, кроющемуся за заграждением, через которое ты прошел и вышел на дамбу, не так ли?

– Да, – ответил Камерон с готовностью свидетеля, дающего заранее подготовленные адвокатом показания.

– Или, точнее, на мост.

– Да.

– Теперь водитель автомобиля – человек, которого ты так сразу заподозрил в желании тебя убить, он выехал с другой стороны?

– Да.

– А в конце дамбы были заграждения?

– Я забыл.

– Попытайся вспомнить.

– Кажется, были.

– Значит, водитель остановился, вылез из машины и отставил козлы для пилки бревен, чтобы проехать по дамбе.

– Какое это имеет значение? – сказал Камерон, считая, что режиссер имеет склонность к окольным путям. – Чего вы добиваетесь?

– Мотива, – ответил Готтшалк. – Ты описал все эти события, закончив попыткой покушения на твою жизнь, но где объяснение?

– У меня его нет.

– Ты хочешь сказать, что оно тебя не интересует.

– Возможно, объяснения просто нет.

– Скептицизм – это всегда удобная маска.

– Почему не расположить детали подходящим образом?

– У вас, молодых людей, нет любопытства, – заметил режиссер. – Это от отсутствия надежды. Вы просто зрители.

Вместо ответа Камерон поднял руку, как бы защищаясь, на что Готтшалк ответил смехом, означающим, что им надо вернуться к теме.

– В данном, случае на дамбу через болото. – продолжал он. – Но давай сделаем предположение относительно водителя. Давай предположим, в порядке бреда, что он знал, что делает, когда отодвигал козлы.

– Вы думаете, что у него был мотив убить меня?

– Нет, просто у него была причина проехать через дамбу.

– Все возможно,

– Boт именно.

– Но кто станет действовать, как он, кроме?..

– Сумасшедшего? – сказал Готтшалк, подсовывая слово с такой же легкостью, с какой предлагал бы прикурить.

– Разве такой вывод не напрашивается сам собой?

– В данном случае нет. Если этот так называемый сумасшедший действительно хотел тебя убить, какого черта он исчез когда ты, беззащитный, валялся на дороге?

– Кто знает?

– Если, конечно…

– Если что? – спросил Камерон с надеждой, что режиссер не начнет высказывать догадку, которая овладела всем его существом.

– Начнем с того, что он не сумасшедший.

Камерон издал вздох облегчения.

– А некто в здравом уме и твердой памяти, кто совершенно легально мог оказался на дамбе.

– Так что из этого?

– Просто ты ошибся я намерениях водителя так же, как ты неправильно понял окрик сборщика налога, – ответил Готтшалк. – Вспомни, это именно ты сказал, что все возможно.

– Да, – сказал Камерон неохотно. – И куда нас это приведет?

– К дальнейшему предположению, – ответил Готтшалк с улыбкой. – Бесконечным предположениям.

– Я уже устал, – оказал Камерон, считая, что режиссер имеет ярко выраженную тенденцию к усложнениям. Но он чувствовал благодарность к Готтшалку, захваченному, как ему показалось, его историей, и взявшему на себя роль актера, читающего неоконченный сценарий, обещающий бесчисленное количество вариантов финала. Да, у этой истории были всевозможные варианты окончания, и он мог помочь режиссеру выбрать один из них, учитывая его склонность соединять фрагменты. – Есть еще одна вещь, – сказал он. – О чем я не упомянул. Пока все это происходило, там находился вертолет…

– Вертолет?

– Прямо над половой.

– Интересно, – пробормотал Готтшалк. – Как ты думаешь, что он там делал?

– Откуда я знаю? – пожал плечами Камерон. – Сначала мне показалось, он гонится за автомобилем. Но мне не удалось рассмотреть. Из-за солнца.

– А, да, солнце! Несомненно, солнце – соучастник этой твоей истории.

– Ладно, давайте не будем играть в кошки-мышки, – сказал Камерон спокойно. – Я случайно видел этот вертолет, когда он здесь приземлился.

– Так ты хочешь выяснить про вертолет, – сказал Готтшалк с улыбкой. – Это довольно просто. Вертолет мой, проще – я его нанял.

– Наняли! – воскликнул Камерон. – Зачем?

– Ответ объяснит многое. Но прежде давай обсудим самое для меня загадочное: короче, почему, чудом оставшись в живых, ты не заявил в полицию, когда добрался до города?

– Я испугался, что мне не поверят. И еще, что меня обвинят в бродяжничестве и арестуют.

– Но в этих обстоятельства, конечно…

– Не верите – не надо, – огрызнулся Камерон.

– …твой долг пойти и заявить им теперь, – продолжал Готтшалк, хватаясь за трубку телефона, стоящего у него на столе.

– Нет, – сказал Камерон. – Я не могу идти в полицию.

– Не можешь?

– Это уже другая история.

– Длиннее, чем та, которую я уже выслушал? – спросил режиссер, снимая трубку с рычага.

– Послушайте, я не могу идти в полицию, потому что…

– Да?

– …я пришел из-за горы. Я в самовольной отлучке. Я собираюсь дезертировать.

– Дезертир, – проворчал Готтшалк. – Отлично! Как я раньше не догадался.

– Послушайте, через несколько недель мне исполнится двадцать шесть лет. Я уже выйду из призывного возраста. Они не имели права меня трогать. Вместо этого они в последний момент забрали у меня бронь.

– А ты забрал ее обратно.

– Что?

– Свою бронь, – сказал режиссер с улыбкой. – У тебя никогда в жизни не было лучшей брони, чем та, которую ты получил на дамбе? – сказал режиссер, вешая трубку.

У этого человека были гораздо худшие недостатки, чем эта страсть к окольным путям. Она его самый положительный недостаток.

– Так вы не собираетесь меня выдать? – спросил он.

– Конечно, нет. Больше того, я собираюсь взять тебя на работу.

– Что делать?

– Заменить трюкача.

– Не понял.

– Который внезапно исчез.

– Вы имеете в виду?..

– Лег на дно, так сказать.

– О, Боже, – сказал Камерон, – Вы хотите сказать, что вертолет…

– Да, – пробормотал режиссер. – Вертолет снимал сцену, в которой автомобиль должен был упасть с моста прямо в реку.

– Откуда я мог знать?

– Ты не мог знать, – сказал Готтшалк сочувственно. – Я убедился, что в этих обстоятельствах ты сделал естественную и абсолютно честную ошибку.

– Но я этого не заслуживаю, вы, наверное, просто не имеете права поощрять это.

– Я и не поощряю. Трюкач исчез, так что я беру тебя вместо него. Природа не терпит пустоты.

– Но я понятия не имею о трюках!

– Наоборот, мне кажется, что ты продемонстрировал прирожденный талант.

– Вы собираетесь вот так просто предложить мне его работу. Такого рода?

– Такого рода.

– А кто он был?

– Молодой человек, такой, как ты, – сказал режиссер, пожимая плечами. – Кто-то нанял его в спешке на временную работу.

Камерон встряхнул головой.

– Вы забываете, что я беглец, – возразил он. – Через некоторое время они все равно начнут меня искать. Это только вопрос времени.

– К тому времени ты исчезнешь. Ты превратишься в другого человека – трюкача, дублирующего актера, в свою очередь играющего poль беглеца.

«Интересно, он на самом деле такой сумасшедший или только прикидывается?» – размышлял Камерон.

– Я не представляю себе, как мы сможем это устроить, – заявил он.

В ответ режиссер снял трубку телефона, набрал номер и, после небольшой паузы, сказал:

– Шеф Бруссар? Я насчет несчастного случая. Произошла забавная ошибка. Оператора ослепило солнце. – Готтшалк посмотрел на Камерона и улыбнулся. – Да, на самом деле. Только что. В полном порядке. Ощутимый, как доллар. Бедные ребята. Да, да… Очень сожалею… Да, конечно. Как договорились. Завтра вечером на пирсе… Хорошо… Чудесно… Большое спасибо.

Повесив трубку, Готтшалк обернулся к Камерону и пожал плечами.

– Что ж, – сказал он, – теперь у тебя совсем новая бронь. Совершенно новый шанс в жизни.

Камерон с удивлением покачал головой.

– Я просто не знаю, что сказать, – пробормотал он. – Вы слишком добры.

– Не веришь – не надо, – ответил режиссер. – У тебя не очень-то большой выбор.

– Да, конечно.

– Или я не прав? – нежно воскликнул Готтшалк и захихикал. Скачала это был почти беззвучный смех, затем, достигнув крещендо сдержанной радости, он разразился гоготом, и, наконец, режиссер просто откинулся назад и дал волю буре заразительного веселья, наполнившего вестибюль.

– Что вас так развеселило? – спросил Камерон.

– Ха, ха… какая нелепая ошибка!

– Вы имеете в виду, что трюкач настоящий?

– Нет! – крикнул режиссер, почти оглушая его. – Я имею в виду сборщика дорожного налога, сообщившего тебе, что началась война. А ты принял его за ненормального из-за крика «Boa!». Ха, ха, ха… Ах, ха, ха!

Камерон тоже начал смеяться, затем, под влиянием режиссера, как приведенный в действие спусковой механизм какого-то взрывного устройства, он зашелся в пароксизме хохота. Откинувшись в кресле, он думал о сборщике налога, вбегающем и выбегающем из своего куба, как кукушка из часов с боем, и смеялся до упаду. Наконец, когда Готтшалк унял свое бурное веселье, чтобы дать ему ключ от комнаты на верхнем этаже, он помчался, хохоча, через вестибюль по лестнице на третий этаж. Но даже когда он вошел в свою комнату и кинулся на кровать ничком, ему не удалось подавить свою безмерную радость. Он старался не засмеяться, когда через пятнадцать минут крался за горничной, шедшей по коридору с ворохом грязного белья, чтобы дать ей постирать свою спортивную сумку.

Глава шестая

Ночью его разбудил сон. Тихо лежа на кровати, он пытался сориентироваться в темноте. Затем, вспомнив, где он и что произошло, он сел, свесил ноги на пол, встал и заковылял к окну. Сквозь острые крыши и башенки виднелся залитый светом луна-парк. Пирс и казино купались в лучах прожекторов, а чертово колесо, украшенное гирляндами лампочек, то останавливалось, то вертелось, как рулетка, пущенная рукой крупье. Это напомнило Камерону, что ему снился большой пожар. Неизвестно, где происходило это всесожжение, но там был Готтшалк, в шлеме, увенчанном гребнем, прорезиненном пальто и закатанных сапогах пожарного, орущий в мегафон…

Снова он проснулся уже утром. Из окна лился солнечный свет, и в его потоке у подножия кровати стояла девушка в белом платье, с черным мешком и несколькими полотенцами в руках.

– Грим, – сказала она ласково.

Камерон сел, моргая, и уставился на удивительно хорошо сложенную девушку с широкими бедрами и тяжелыми грудями, просвечивающими из-под полупрозрачного нейлона, который обычно носят няни и косметички.

– Я проснулся, – ответил он. – Кто ты?

– Грим, – засмеялась она и положила мешок и полотенца на кровать. – Как от Макса Фактора. Я собираюсь сделать тебе новое лицо.

– Новый день, новое лицо, – сказал Камерон, зевая. «Начинается моя новая роль», – подумал он, протягивая руку к брюкам.

– Прежде всего тебе надо хорошенько побриться.

Камерон выбрался из постели, влез в штаны, затем подошел к умывальнику и побрился. Через несколько минут он сидел в кресле, – с закрытыми глазами, подбородком на руках и руками на раковине, – пока девушка энергично намыливала его шампунем с гидропиритом.

– Как я буду выглядеть? – спросил он. – Кем я должен выглядеть?

– Мальчиком с пляжа, – сказала она ему. – В стиле Малибу.

– Ты из Калифорнии?

– Угу.

– Как тебя зовут?

– Дениза.

Он колебался, не желая показаться навязчивым.

– Ты здесь давно?

– Недели две.

– Я только что прибыл, – сказал он. – Что это за фильм?

– Строго низкобюджетный и второго сорта.

Он поборол желание задать еще один вопрос и несколько минут молча позволял ей над собой работать. Гримерша вытерла его волосы и велела сесть прямо.

– Теперь начинается самый охмуреж, – сказала она. – Тени для глаз, пудра, баки, словом, беру тебя в оборот. Эй, что с тобой? Я имею в виду, что с твоим лицом.

– Смешная вещь, – ответил Камерон. – Приключение на моем пути в кино.

– Так, надо замазать. Ладно, я загрунтую потолще. Они собираются снимать тебя в воде, поэтому надо все хорошо закрепить.

Камерон уставился на нее, собрался было задать еще один вопрос, но передумал. Вместо этого он терпеливо сидел, пока Дениза – поочередно разглаживая и рисуя – нанесла на его лицо несколько слоев косметики.

Закончив, она отступила немного назад и с холодным профессиональным интересом посмотрела на него со всех сторон.

– Ты выглядишь совершенно по-другому. Твоя собственная мать была бы потрясена.

Камерон встал, посмотрел в зеркало над умывальником и увидел развратное лицо стареющего повесы.

– Боже мой, ты права! – воскликнул он.

– Как оно себя чувствует?

– Как штукатурка Парижа.

– Привыкнешь.

– Не возражаю, – сказал Камерон, улыбаясь про себя. «Я трансформировался, – подумал он, снова взглянув на свое лицо в зеркало, – я другой человек…»

– Замечательно, – сказал он ей. – Кстати, на кого я должен быть похож?

Взяв его за руку, Дениза подошла к окну.

– Вот – высокий мужчина в плавках. Это Ли Джордан.

Камерон взглянул вниз на пляж и увидел загорелого блондина, стоящего у края воды с женщиной в бикини и огромной соломенной шляхте.

– Никогда не слышал о нем? – сказал он.

– Телевизионный ковбой и настоящий подарок для женщин. Когда на днях я его гримировала, он все время хватался за мою юбку.

– А ты что делала? – спросил Камерон.

– Держала ноги вместе.

Он засмеялся, забавляясь ее искренностью.

– А что за девушка с ним рядом?

– Это Нина Мэбри.

– Нина Мэбри, – сказал Камерон. – Она случайно не была любовницей… так, по крайней мере…

– …в то время как он был…

– …гласит…

– …убит?

– …молва.

– Ух, – сказал Камерон.

– После этого убийства она надолго исчезла. Говорят, у нее было нервное расстройство. Мистер Г., очевидно, решил ее спасти. Он сейчас сочиняет для нее фильм. Грандиозный опус, я слышала.